Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 34 страниц)

Глава 3

Я ненавижу утро. Всей своей сущностью, каждой клеточкой невыспавшегося, измученного организма ненавижу эту липкую, беспощадную субстанцию, которая нагло пробивается сквозь сомкнутые веки, сквозь подушку, натянутую на голову, сквозь любые барьеры и насильно, грубо, без спроса возвращает тебя в реальность. Но особенно люто, до зубовного скрежета, до желания запустить чем-нибудь тяжелым в окно, я ненавижу это конкретное утро. Утро, когда судьба – та еще стерва с извращенным чувством юмора – ухмыльнувшись своей кривой, ядовитой ухмылкой, решает надеть на меня дурацкий колпак с бубенцами, ткнуть носом в табличку с надписью «Полная идиотка» и заставить маршировать по коридору под барабанный бой собственного позора.

В коридоре Академии Стихий бурлил, кипел, вибрировал привычный утренний хаос. Воздух, густой от остаточных эманаций сотен заклинаний, юношеского пота, дешевых духов и магических экспериментов, проведенных накануне в общежитии, звенел от топота десятков ног, спешащих по своим, без сомнения, архиважным делам. Первокурсники с затравленными, расширенными от ужаса глазами носились по бесконечному лабиринту коридоров, цепляясь не по размеру большими сумками за острые углы стен, за статуи древних магов, за собственные мантии, и распугивая сонных призраков-хранителей, которые только-только начали свой утренний обход. Старшекурсники, напротив, старательно, с достоинством павлинов на параде, изображали умудренных опытом владык мира, проходя сквозь толпу с таким видом, будто каждый камень в этих древних стенах, каждый витраж, каждая пылинка в солнечном луче были заложены, созданы и одобрены лично ими. В общем, все как обычно. Обыденность, рутина, предсказуемость. Моя стихия.

Я, Эйра Тайл, студентка четвертого курса факультета целительства с неплохими (ладно, отличными, но кого это волнует?) задатками и хроническим, въевшимся в кости недосыпом, плелась на пару по травологии к профессору Вязелю. Единственным моим желанием, единственной молитвой, обращенной к равнодушным небесам, было чтобы эта лекция, известная своим монотонным, усыпляющим даже кактусы и големов голосом профессора, прошла максимально быстро, безболезненно и без каких-либо эксцессов. Я мечтала просто сесть на свою галерку, подпереть голову рукой и тихо, мирно погрузиться в полудрему, переваривая вчерашний кошмар.

Вчерашний разнос у ректора. Одна только мысль об этом вызывала во мне волну тошнотворной, липкой паники. Я всю ночь провела в бесплодных, мучительных попытках уснуть, ворочаясь с боку на бок на своей узкой кровати, сбивая простыни в комок и проклиная все на свете. Я прокручивала в голове, словно заезженную, треснувшую пластинку, одну и ту же картину: его самодовольную, ленивую улыбку, его серые глаза, смотрящие на меня с каким-то темным, пугающим предвкушением, его голос, произносящий: «Я сам выбрал тебя». Лайам ap'Шайн. Чтоб его демоны побрали вместе с его боевым факультетом. И почему он тогда на меня так смотрел? Что этому напыщенному, самовлюбленному индюку вообще от меня нужно? Мало того, что моя стипендия и исследовательский грант, моя мечта, мой пропуск в большую науку, теперь висят на волоске над пропастью, так еще и придется учить этого высокомерного типа залечивать царапины. Проводить с ним время. Наедине. В одной аудитории. Унижение. Пытка. Медленная, изощренная казнь.

– Эйра! Ау, прием! Мир вызывает Эйру Тайл! Ответьте, база!

Голос Миры, звонкий, бодрый и до отвращения жизнерадостный, словно утренний колокольчик над ухом спящего человека, врезался в мои мрачные мысли и разбил их вдребезги, как хрустальную вазу кувалдой. Моя лучшая подруга и соседка по комнате семенила рядом, являя собой настоящее чудо акробатики и многозадачности: одной рукой она пыталась удержать на плече сползающую, угрожающе раскачивающуюся сумку, забитую под завязку звенящими артефактами и древними фолиантами, а другой – донести до рта картонный стакан с яблочным соком, умудряясь при этом не пролить ни единой капли на свою идеально отглаженную мантию.

– В облаках, – буркнула я, не сбавляя шага и глядя прямо перед собой невидящим взглядом. – Там тихо. Там спокойно. Там никто не бесит до состояния кипения мозгов.

– О, «бесит» – это кодовое слово! Пароль! – Мира хитро прищурилась, и в ее карих, всегда смеющихся глазах заплясали озорные чертики. – Ну-ка, ну-ка, колись! Кто на этот раз удостоился высокой чести быть твоим личным врагом номер один? Опять этот зануда-староста с некромантского, с его маниакальной, патологической страстью к порядку и тишине? Или тот горе-первокурсник, который на прошлой неделе перепутал корень мандрагоры с обычной морковкой и чуть не лишил всю Академию барабанных перепонок?

– Лучше бы он, – выдохнула я, чувствуя, как внутри снова начинает закипать глухая, беспросветная злость.

Я подняла глаза, чтобы посмотреть на Миру, найти в ее взгляде поддержку и понимание, и… мир вокруг словно схлопнулся. Сжался до одной-единственной, ослепительно яркой точки, застывшей в самом конце коридора. У огромного арочного окна, заливающего коридор потоком золотистого, медового утреннего света, в ореоле танцующих пылинок, как в раме драгоценной картины, стоял ОН.

Лайам ap'Шайн собственной персоной. Он развалился на широком каменном подоконнике с таким видом, будто это не холодный, грубо отесанный камень, а его личный трон, инкрустированный драгоценными камнями и устланный шкурами поверженных врагов. И он улыбался. Но не мне, нет. Девушке, которая прижималась к нему сбоку, точно породистая, холеная кошка, вьющаяся у ног хозяина и выпрашивающая ласку.

Блондинка. Высокая, гибкая, с точеной, словно вырезанной из мрамора фигуркой и факультетским значком иллюзионистки, поблескивающим на груди в лучах солнца. Она что-то щебетала, заливаясь серебристым, искусственным смехом, заглядывая ему в глаза с придыханием и кокетливо поправляя идеально сидящий воротник его форменной рубашки. Ее пальцы с длинным, хищным маникюром то и дело касались его шеи, ключицы, задерживались на пуговицах, словно невзначай скользили по ткани, очерчивая контуры сильного тела. Лайам… слушал. С этой своей фирменной ленивой полуулыбкой, от которой, как судачат сплетницы во всех углах Академии, у девушек не то что колени подкашиваются – они падают в обморок пачками, штабелями, прямо на каменный пол.

У меня внутри что-то дернулось. Резко, больно, остро, словно в самое сердце, без анестезии, воткнули длинную, раскаленную иглу и медленно, с садистским наслаждением, проворачивали. Ревность? Нет, бред. Какая, к демонам, ревность? Я его ненавижу! Просто неприятно, физически неприятно видеть, как объект твоей вынужденной ненависти (пусть и временной, пусть и по принуждению) так по-свински, так вызывающе себя ведет. Да, именно так. Просто отвращение к его распущенности.

– Ого, – выдохнула Мира, тоже заметив эту идиллическую, тошнотворно-красивую картину. – А король боевиков, смотрю, с самого утра пораньше уже раздает авансы направо и налево. Интересно, эта блондиночка у него ночевала или только строит грандиозные планы на сегодняшний вечер?

– Мне все равно, – отрезала я, чувствуя, как голос предательски сел, стал хриплым и чужим. Я резко ускорила шаг, практически переходя на бег, стремясь поскорее проскочить мимо этой отвратительной, выворачивающей душу наизнанку картинки.

– Ага, конечно, «все равно», – хмыкнула Мира, едва поспевая за мной и рискуя расплескать свой драгоценный сок. – Ты не идешь, Эйра, ты несешься, как угорелая, словно за тобой свора демонов гонится! Причем личных, кровных обидчиков, которые знают все твои самые постыдные секреты.

– Я просто не хочу опоздать к Вязелю, – бросила я через плечо, не оборачиваясь. – Он же потом поллекции будет бубнить про пунктуальность и ответственность, усыпит всех, а на меня косо посмотрит, как на главную нарушительницу спокойствия.

– Ага. – Голос подруги сочился таким концентрированным сарказмом, что им можно было бы заправлять светильники. – Именно поэтому ты смотришь прямо перед собой стеклянным, невидящим взглядом и делаешь вид, что этого сладкого, аппетитного пятнышка вон там, у окна, вообще не существует в природе? Что ты его не видишь?

Я стиснула зубы до хруста, до боли в челюсти. Мы проходили мимо. Совсем рядом, в каких-то жалких трех метрах. Сквозняк, вечно гуляющий по древним коридорам Академии, словно издеваясь, донес до меня его запах – резкая, бодрящая мята, электрический, свежий озон после утренней магической тренировки и что-то древесное, терпкое, мускусное, от чего внутри все сжималось в тугой, болезненный, пульсирующий узел. Краем глаза, самым краешком, я видела, как блондинка заливисто, фальшиво рассмеялась, запрокинув голову назад, и демонстративно, с вызовом положила ладонь ему на грудь, прямо в район сердца, растопырив пальцы.

Не смотреть. Не смотреть. Не смотреть. Ради всего святого, Эйра, просто пройди мимо, и все. Ты сильная. Ты умная. Ты выше этого. Тебе плевать. Тебе абсолютно, глубоко, безразлично…

Я посмотрела. И наши взгляды столкнулись. Столкнулись с силой двух поездов, несущихся навстречу друг другу по одним рельсам.

Серые глаза Лайама, холодные, как северное море перед штормом, смотрели прямо на меня. Сквозь блондинку, сквозь ее воркование и прикосновения, сквозь ее фальшивый смех, сквозь весь этот дурацкий, ненастоящий мир. Он смотрел на меня с той пристальной, темной, гипнотической интенсивностью, от которой воздух в легких кончается мгновенно, без остатка. В его взгляде не было ни капли, ни тени той лени и снисходительной скуки, с которой он слушал девушку. Там горело что-то совершенно другое. Глубокое, первобытное, требовательное, собственническое. Что-то, от чего по моей коже, по позвоночнику, по затылку пробежал табун ледяных мурашек размером с бизонов, а в животе взорвался, рассыпался миллионами осколков фейерверк из бабочек. Огромных, тяжелых, с острыми краями крыльев.

Я отвела взгляд первой. Разумеется, первой. Я всегда проигрываю в эти гляделки. Я всегда сдаюсь, отступаю, прячусь в свою раковину, потому что боюсь обжечься.

– Эйра! – Мира больно дернула меня за рукав мантии, когда мы наконец завернули за спасительный угол и благополучно скрылись из поля зрения. – Ты чего покраснела, как маков цвет на рассвете? Ты вообще в курсе, что у тебя щеки сейчас факелом горят? И не только щеки! Уши тоже пылают!

– Ничего. Жарко, – просипела я, пытаясь отдышаться и унять бешено колотящееся сердце. – Духота. Вентиляция плохо работает.

– Врешь. – Мира, не церемонясь, схватила меня за плечи, резко развернула к себе и впилась цепким, изучающим взглядом в мои глаза. – Я же все видела! Ты на него смотрела. Он на тебя смотрел. И это было не просто «смотрел», Эйра! Между вами знаешь, что проскочило? Искра! Настоящая, магическая искра! Я даже воздух вокруг вас, клянусь, потрескивал и искрился, как перед грозой!

– Глупости, тебе показалось, – отмахнулась я, пытаясь высвободиться из ее хватки, но голос предательски дрогнул, сорвавшись на шепот.

– Не глупости! Я же вижу! У меня чутье на такие вещи! – Мира прищурилась, как сытая, довольная кошка, учуявшая миску с самой жирной, самой вкусной сметаной. – Ой-ой-ой. Неужели наша тихоня Эйра, наша скромная гордость факультета целительства, запала на короля боевого факультета? Та самая Эйра, которая при мне, положив руку на сердце и горшок с любимым фикусом, поклялась, что скорей выйдет замуж за старого, вонючего тролля, чем посмотрит в его сторону?

– Он мне не нравится! – выпалила я слишком громко, слишком истерично. Несколько проходящих мимо студентов с любопытством обернулись.

– Ага. Тогда почему ты на него смотрела так, будто он единственное, спасительное дерево в бескрайней, раскаленной пустыне, а ты умираешь от жажды и готова отдать все за глоток тени?

– Потому что он идиот! – зашипела я, чувствуя, как внутри закипает истерика, подкатывая к горлу колючим, горячим комом. – Потому что он всю мою сознательную жизнь надо мной издевается! Потому что он… потому что…

Я осеклась на полуслове, понимая, что сейчас ляпну лишнего. Что слова, которые рвутся наружу, могут разрушить все мои хрупкие защитные стены. Мира ждала, скрестив руки на груди и поигрывая бровями. В ее взгляде читалось безмолвное, но очень красноречивое: «Ну давай, дорогая, колись, выкладывай все как на духу. Я никуда не тороплюсь, у меня целая вечность».

Я тяжело, обреченно вздохнула. Оглядела коридор – студенты сновали мимо, поглощенные своими заботами, экзаменами, интригами. Прижалась спиной к прохладной, шершавой каменной стене и закрыла глаза, прячась от реальности, от этого дурацкого мира, от его серых глаз.

– Потому что меня заставили учить его целительству, – выдохнула я в тишину собственных век.

Тишина. Звенящая, оглушительная, абсолютная. Я открыла глаза. Мира стояла с открытым ртом, и в этом рту, кажется, могла бы поместиться небольшая тыква. Или целый кочан капусты. Медленно, очень медленно, словно рассвет над горами, ее лицо начало расплываться в улыбке. Широкой, до ушей, предвкушающей что-то невероятно веселое, грандиозное, скандальное.

– Что. Ты. Сказала? – переспросила она благоговейным, дрожащим от предвкушения шепотом.

– То, что слышала. – Я дернула плечом, стараясь выглядеть безразличной и уставшей от жизни, но выходило плохо. – Вчера ректор вызвал. Сказал, что наш великий и ужасный боевой маг, гроза демонов и гордость Академии, не может залечить даже элементарную царапину, потому что на всех лекциях по теории целительства рисовал в тетради рожицы и пускал бумажные самолетики. И если я, Эйра Тайл, не выучу этого оболтуса азам врачевания за один семестр, меня лишат гранта на исследование реликтовых трав в Запретном Лесу. И стипендии. И будущего.

– Ой, не могу! – Мира схватилась за живот и согнулась пополам, сотрясаясь от беззвучного, истерического смеха. – Ты? Ты будешь учить Лайама ap'Шайна? Того самого, которого ты ненавидишь люто, бесповоротно и с детства?

– Я не ненавижу, я…

– Ты его ненавидишь с пеленок! – перебила подруга, давясь смехом и вытирая выступившие на глазах слезы. – Ты мне сама, лично, под страшной клятвой рассказывала, как он тебя за косички в академическом городке дергал, как над вашей школой благородных девиц издевался, как нараспев, с издевкой обещал, что тебя никто и никогда на выпускной бал не пригласит, потому что ты злая и страшная! А теперь вы будете сидеть в одной уютной, маленькой учебной аудитории, и ты, ты, будешь учить его основам магии жизни? Эйра, это же готовый сюжет для романа! Нет, для целой серии романов!

– Прекрати ржать, – процедила я сквозь зубы, чувствуя, как горят уши. – Ничего смешного в том, что моя карьера, моя мечта летит к демонам в бездну, нет.

– Это самое смешное, что я слышала за последний год! Нет, за всю жизнь! – Мира наконец выпрямилась, вытирая мокрые щеки и пытаясь отдышаться. – Эйра, милая, ты даже не представляешь, как глубоко, как безнадежно ты попала! Это же классический, хрестоматийный сюжет для любовного романа! «От ненависти до любви один шаг», «Укрощение строптивого», «Опасный соблазн»!

– Какого еще, к демонам, романа? – опешила я.

– Ну такого! – Мира замахала руками, рисуя в воздухе невидимые, но, по ее мнению, блестящие заголовки. – Враг-любовник! Учительница и нерадивый ученик! Ненависть, переходящая в бурную, всепоглощающую, испепеляющую страсть! Ох, Эйра, представляешь, какая это будет месть? Сладкая, изысканная, утонченная! Ты втираешься к нему в доверие, завоевываешь его каменное, ледяное сердце, заставляешь его ползать у твоих ног, а потом, в самый ответственный, кульминационный момент, выставляешь полным дураком перед всей Академией! На глазах у этой блондинистой курицы и всех его фанаток!

– Что? – я уставилась на подругу, не веря своим ушам. – Ты предлагаешь мне разбить ему сердце? Ты с ума сошла? Окончательно и бесповоротно?

– А что? – Мира беззаботно пожала плечами. – Ты же сама говорила, что он тебя бесит до скрежета зубовного, до трясучки. Вот и отомсти по-взрослому, по-женски. Влюби его в себя по уши, заставь страдать, а потом эффектно брось, оставив с разбитым сердцем и растоптанным эго. Чтобы знал, как над девочками издеваться и игнорировать их чувства. Это же идеальный план! Гениальный!

– Это идиотский план, – отрезала я, но где-то в самой глубине души, в темном, потаенном уголке, предательски зашевелилось опасное, жгучее любопытство.

– Почему? – Мира подошла ближе и заглянула мне в глаза, став вдруг серьезной и проницательной. – Ты посмотри на себя, Эйра. Ты красивая. Умная. У тебя характер – огонь, ураган, а не девушка. Если бы ты только захотела, если бы ты сняла эту свою броню колючек и недоверия, любой мужчина в этой Академии был бы у твоих ног, умоляя о взаимности. Включая этого самовлюбленного павлина с боевого факультета.

– Он не павлин, – тихо сказала я, отводя взгляд. – Он…

– Кто?

Я замялась, не в силах подобрать слово. Кто он для меня? Заносчивый, невыносимый тип, от которого одни проблемы и головная боль? Да. Красивый? Тоже да, если быть честной до самого конца. Настолько красивый, что на него физически больно смотреть, как на солнце. Тот, от чьего пристального, темного взгляда у меня внутри все переворачивается, замирает, а потом начинает кружиться в диком, пугающем, головокружительном танце? Ну… возможно. Но признаться в этом даже себе, не то что Мире, было страшно. Это значило бы признать свое поражение. Признать, что он победил.

– Неважно, – отрезала я, возвращая голосу твердость. – У меня нет никакого желания его завоевывать, мстить или играть в эти дурацкие, грязные игры. Мне вообще с ним сидеть в одной комнате тошно до дрожи в коленях. Я лучше учебником по анатомии его прибью при первой же возможности, чем…

– Чем признаешься, что он тебе на самом деле давно нравится? – мягко, с пониманием поддела Мира, и в ее голосе не было насмешки, только тепло и участие.

– Он мне не нравится! – выкрикнула я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки, шею, уши, грудь.

– Ага. – Подруга кивнула с самым серьезным и понимающим видом, на который только была способна. – Именно поэтому ты сейчас не просто покраснела, а стала пунцовой, как пион, увидевший самого красивого садовника в мире. Как помидор на грядке в июле. Как сигнальный маяк.

Я открыла рот, чтобы выдать уничтожающую тираду, но Мира уже развернулась на каблуках и бодро зашагала по коридору, помахивая своей необъятной сумкой.

– Ладно, мне пора на трансфигурацию, а то профессор Норд снова превратит меня в табуретку за опоздание и хроническую безалаберность. А ты иди, помечтай о своем ненаглядном боевичке, раз уж все равно ничего с этим не поделаешь. И запомни мой совет, Эйра! – крикнула она уже издалека. – Лучшая защита – это нападение! Влюби его в себя! Потом спасибо скажешь, когда будешь крутить его портрет на память и утирать его горькие слезы!

– Мира!

Но подруга уже скрылась за поворотом, оставив меня стоять посреди гудящего, безразличного коридора с пылающими щеками, бешено колотящимся сердцем и липким, гадким, разъедающим чувством, что в каждом ее слове была своя, пугающе-притягательная, отвратительная правда.

Нет. Нет, нет и тысячу раз нет.

Я тряхнула головой, отгоняя наваждение, и решительно, чеканя шаг, направилась в оранжерею на травологию. Лайам ap'Шайн может сколько угодно стоять в лучах солнца с блондинками и сверлить меня своими невозможными, серыми глазищами. Мне плевать. Мне действительно, абсолютно, бесповоротно плевать. Я выше этого. Я сильнее.

Главное – сделать так, чтобы он никогда, ни за что на свете не заметил, как у меня начинают предательски дрожать руки, когда он оказывается рядом. Как пересыхает в горле от одного его случайного взгляда. И как гулко, отчаянно, на разрыв бьется сердце, готовое выпрыгнуть из груди и упасть к его ногам.

Главное – чтобы я сама, случайно, по глупости, не поверила в эту дурацкую, соблазнительную идею Миры. Потому что если поверю – это будет конец. Конец моей спокойной, размеренной жизни, моей гордости, моих принципов и, возможно, моего сердца. А этого нельзя допустить. Ни за что. Никогда.

Я буду сильной. Я справлюсь. Я просто научу его залечивать царапины, и мы разойдемся, как в море корабли. Без последствий. Без чувств. Без этой опасной, сводящей с ума искры.

Глава 4

К вечеру я успела пожалеть о своем решении раз десять. Или двадцать. Или пятьдесят. Я сбилась со счета где-то в районе пятого раза, когда, собирая учебники в своей комнате, поймала себя на мысли, что Лайам ap'Шайн – это не студент, не человек, а стихийное бедствие, ураган пятой категории, замаскированный под красивую оболочку, и вызвалась учить его добровольно только законченная, клиническая, беспросветная идиотка. Вроде меня.

Занятия были назначены на шесть часов вечера в малой аудитории номер семь целительского корпуса. Я выбрала это место сама, лично, тщательно обдумав все варианты. Подальше от лишних глаз, от вездесущих сплетников, от любопытных ушей. В самом дальнем, тихом крыле, куда по вечерам даже призраки Академии, эти древние, любопытные сущности, предпочитали не забредать, находя себе более интересные занятия. Тогда мне казалось, что тишина – это благо. Что она поможет сосредоточиться, настроиться на рабочий лад, не отвлекаться на посторонние раздражители. Теперь, сидя за преподавательским столом и с преувеличенной, почти маниакальной тщательностью раскладывая учебные материалы – фолианты, свитки, схемы энергетических потоков, – я понимала с пугающей, леденящей душу ясностью: это была катастрофическая, фатальная ошибка.

Тишина. Мы вдвоем. И он – напротив. Лайам сидел, развалившись на стуле, как король на троне, откинувшись на спинку так, что бедный стул балансировал на двух задних ножках, рискуя в любой момент рухнуть. Длинные, сильные ноги были вытянуты далеко вперед, почти касаясь моих под столом, руки скрещены на груди в замок, подчеркивая рельеф мышц под тонкой тканью белой рубашки. Вид у него был такой, будто он пришел не учиться основам целительской магии, не постигать сложную, тонкую науку врачевания, а развлекаться. За мой счет. Как в старые добрые времена.

– Итак, – начала я, надеясь, что голос прозвучит сухо, официально и неприступно, как стены этой Академии. Я старалась изо всех сил не смотреть на его расслабленную, наглую, вызывающую позу, но уголки глаз предательски, помимо моей воли, цеплялись за то, как мышцы напрягаются и перекатываются под тканью, как бьется жилка на его шее, как он небрежным жестом откидывает со лба непослушную пепельную прядь. – Теория. Основы целительной магии. Начнем с самого начала. Ты хоть что-то знаешь?

– Знаю, – лениво, растягивая гласные, отозвался он, и в его голосе было столько нахальной, беспредельной уверенности, что у меня мгновенно зачесались ладони от желания врезать ему по этому красивому лицу. – Заклинания бывают разные. Есть для царапин, есть для переломов. Есть для того, чтобы сердце билось ровно, когда на тебя смотрит красивая девушка. Или когда она сидит слишком близко.

Он усмехнулся, и я физически, кожей, ощутила, как этот взгляд – темный, тяжелый, обволакивающий – прошелся по моему лицу, задержался на губах, скользнул ниже, по шее, по ключицам, и от этого по всему телу побежали предательские, колючие мурашки. Я заставила себя пропустить последнее мимо ушей. «Спокойно, Эйра. Дыши. Он провоцирует. Он всегда провоцирует. Это его суть. Не поддавайся. Ты сильнее».

– Конкретнее, – отчеканила я ледяным тоном, беря в руки длинную деревянную указку, чтобы хоть чем-то занять свои предательски дрожащие пальцы.

– Зачем? – Он приподнял одну бровь, и от этого простого, почти незаметного движения что-то внутри меня сжалось в тугой, болезненный комок. – Я же не теоретик, Эйра. Я практик. Я учусь только на практике. На ощупь. На вкус.

– Чтобы практиковаться, нужно знать базу, Лайам. Магия – это не стихийное бедствие, которое ты привык обрушивать на головы противников, не разбирая, кто прав, кто виноват. Это система. Сложная, выверенная, требующая понимания.

– Объясни мне базу, – его голос вдруг стал ниже, мягче, опаснее, обволакивающим, как темный бархат. Он подался вперед, опираясь локтями о стол, и в одно мгновение, в один удар сердца, между нами не осталось ни капли приличного, безопасного расстояния. – Я внимательно слушаю. Очень внимательно. Обещаю.

Я почувствовала запах – резкий, бодрящий аромат мяты, смешанный с чем-то острым, электрическим, мужским, и от этой гремучей смеси у меня закружилась голова. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом пустилось в бешеный, рваный галоп. Я инстинктивно отодвинулась, вжавшись спиной в жесткую спинку стула, пытаясь восстановить хоть какое-то подобие личного пространства, но он не отстранился, не сдвинулся ни на миллиметр. Его глаза – темные, почти черные, как омуты, в неверном, дрожащем свете магических светильников под потолком – смотрели на меня в упор, не мигая, изучая, пожирая.

– Целительная магия, – мой голос предательски дрогнул, сорвался на хрип, и я откашлялась, пытаясь вернуть ему твердость, – это не про силу. Это про поток. Ты не нападаешь. Ты… направляешь. Соединяешь свою энергию с энергией раны, с энергией жизни. Это интуитивно. Это требует доверия. Это мягко. Как вода.

– Мягко, – повторил он, смакуя это слово, и в нем прозвучало столько неприкрытой, издевательской насмешки, что мои брови непроизвольно сошлись на переносице. – Звучит ужасно скучно. Как колыбельная.

– Для тебя всё, что не взрывается, не разносит в щепки тренировочный полигон и не оставляет после себя выжженную землю, звучит скучно, – парировала я, чувствуя, как внутри закипает знакомое раздражение.

– А ты умеешь взрываться? – неожиданно спросил он, и в его взгляде мелькнул искренний, живой, неподдельный интерес, от которого я опешила.

– Нет, – призналась я, чувствуя себя школьницей, которая не выучила урок и теперь краснеет перед строгим учителем.

– Жаль. – Он улыбнулся, медленно, лениво, как сытый хищник, обнажая ровные белые зубы. – Было бы интересно посмотреть. Как ты… теряешь контроль. Как слетает с тебя эта маска идеальной, правильной девочки.

Мне показалось, или в комнате стало душно? Невыносимо душно, как в парной? Я глубоко вздохнула, наполняя легкие горячим, спертым воздухом. «Спокойствие. Только спокойствие. Он просто пытается меня вывести. Это его игра. Не поддаваться. Держать лицо».

– Открой учебник на странице тридцать семь, – скомандовала я, указывая указкой на толстый, пыльный фолиант, лежащий перед ним. – Там основы энергетического потока и базовая схема циркуляции маны. Прочитай вслух.

Его лицо мгновенно, словно по волшебству, потеряло всякое выражение веселья. Улыбка погасла, как задутая свеча.

– Я не читаю вслух, – отрезал он, и в голосе зазвенела сталь. – Никогда.

– Тогда читай про себя. Мне все равно.

– А если я не хочу читать вообще? Ни вслух, ни про себя?

– Лайам. – Я подалась вперед, чувствуя, как злость, наконец, вытесняет это дурацкое, липкое смущение и дрожь в коленях. Я вцепилась пальцами в край стола. – Я задам тебе прямой вопрос. Ты пришел сюда учиться или издеваться? Если второе – скажи сразу, честно, глядя в глаза. И я с чистой совестью пойду готовиться к завтрашним экзаменам, к своей дипломной работе, к своей жизни, в конце концов. А ты пойдешь искать другую дуру, которая согласится тратить на тебя свое драгоценное время и нервы.

Он замер. Тишина стала такой густой, вязкой, осязаемой, что ее, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Он смотрел на меня долго, пристально, с этим своим странным, нечитаемым выражением, от которого у меня внутри всё обрывалось и сжималось одновременно, в один и тот же миг.

– Учиться, – сказал он наконец, и в его голосе исчезла вся насмешка, весь вызов. Осталась только глухая, серьезная правда. – Но я учусь по-своему. Я не умею по-другому.

– По-твоему – это значит ничего не делать? Сидеть и ждать, что знание само упадет в голову? – я не собиралась сдаваться.

– Это значит – делать то, что работает. – Он вдруг резко встал. Стук его стула о каменный пол прозвучал как выстрел, разорвавший напряженную тишину. Не спеша, с хищной, текучей грацией, он обошел стол и остановился рядом со мной. Так близко, что я чувствовала жар его тела сквозь собственную мантию, сквозь слои ткани, сквозь кожу. – Покажи мне.

– Что? – выдохнула я, не в силах оторвать взгляд от его лица, от его губ.

– Как это работает. На практике. – Он протянул руку. На тыльной стороне его ладони, на смуглой, горячей коже, красовался свежий порез – тонкая, ровная, почти хирургическая полоска, края которой еще не успели стянуться, и на них поблескивали капельки крови. – Тренировка перед занятием. Не уберегся. Бывает.

Я уставилась на его руку. Крупная, сильная, с длинными пальцами и целой картой из мелких, старых шрамов, которые делали его похожим на закаленного в боях ветерана, а не на студента Академии. Порез был несерьезным, но смотрелся намеренно – слишком аккуратным, слишком демонстративным.

– Ты специально порезался? – спросила я, поднимая на него тяжелый взгляд. Внутри всё кипело от возмущения. Он что, совсем идиот? Калечить себя, чтобы привлечь мое внимание?

– Случайно, – ответил он, и его лицо стало абсолютно невинным, ангельским. Ангел во плоти. Я знала, что это ложь. Знала так же точно, как то, что солнце встает на востоке. Но спорить не стала. В конце концов, практика – это практика. И если он хочет играть в свои опасные игры, я покажу ему, что умею. Что я не просто «серая мышь», как меня называют за спиной.

– Ладно. Смотри. Внимательно.

Я взяла его руку в свои.

Кожа оказалась обжигающе горячей, словно у него внутри горел огонь. Его пальцы чуть дрогнули от моего прикосновения, и этот едва заметный, почти неуловимый жест отозвался во мне волной дрожи, которую я подавила колоссальным усилием воли. Я сосредоточилась, отгоняя лишние мысли, направляя всё свое внимание, всю свою магию на рану. Тепло разлилось под пальцами, мягкое, золотистое, живое, порез начал стягиваться, края сходились, розовея свежей, нежной, молодой кожей. Простая, элементарная техника. Справился бы даже первокурсник с базовым даром.

Но Лайам не смотрел на свою ладонь. Он смотрел на меня.

Я чувствовала его взгляд. Он был прожигающим, тяжелым, слишком внимательным, слишком личным. Он скользил по моему лицу, задерживался на губах, на шее, на том месте, где бился пульс, и от этого по коже бежали табуны мурашек. Мы стояли так близко, что я слышала его дыхание, чувствовала запах мяты и озона, исходящий от него, чувствовала жар, исходящий от его тела. Мои пальцы лежали на его запястье, и там, под тонкой кожей, бился пульс. Быстрый. Неровный. Сильный.