Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 34 страниц)

Глава 46

Неделя до бала пролетела как одно мгновение – стремительное, яркое, наполненное предвкушением и той особенной, звенящей нервозностью, какая бывает только перед очень важными событиями.

Академия гудела, как растревоженный улей, и этот гул был слышен повсюду: в коридорах, где стайки девушек собирались у подоконников, разворачивая перед собой журналы мод и оживленно жестикулируя; в аудиториях, где даже самые прилежные студенты то и дело отвлекались от конспектов, чтобы обменяться многозначительными взглядами; в общей столовой, где за обедом обсуждались исключительно наряды, прически, украшения и стратегии приглашений на танец.

Парни, обычно небрежные и чуть насмешливые, теперь чистили парадные мундиры с таким усердием, будто от блеска пуговиц зависела их дальнейшая карьера, и репетировали перед зеркалами пригласительные фразы, шепотом проговаривая их снова и снова, чтобы не запнуться в решающий момент.

Даже преподаватели, казалось, поддались общему настроению и стали чуть снисходительнее. Профессор Вязель, известный своим занудством и привычкой задерживать студентов до последней секунды, вдруг отпустил нашу группу на полчаса раньше, сухо заметив, что «даже боевым магам иногда нужен отдых».

А декан Морган – тот самый Морган, который не улыбался даже по великим праздникам и чье ледяное выражение лица стало легендой среди студентов, – проходя мимо нас в коридоре, вдруг остановился, обвел притихшую толпу тяжелым взглядом и неожиданно пожелал всем хорошего вечера. Это было настолько шокирующе, что за его спиной повисла абсолютная тишина, а потом кто-то нервно хихикнул.

Я тоже готовилась. Готовилась так, как никогда прежде. У меня было платье – нежно-голубое, цвета весеннего неба, которое после дождя становится прозрачным и чистым, с серебряной вышивкой по подолу и рукавам, напоминавшей морозные узоры на стекле.

То самое платье, которое мать прислала из дома месяц назад в большой плоской коробке, переложенной папиросной бумагой и пахнущей лавандой. Оно висело в нашем шкафу, занимая почетное место, отдельно от повседневных мантий и учебных форм, и каждый раз, когда я открывала дверцу, чтобы достать книгу или плащ, мой взгляд падал на эту нежную голубизну, и в груди что-то сжималось.

Платье было красивым – мать знала толк в нарядах, в этом ей нельзя было отказать, – но каждый стежок этой вышивки, каждая серебряная нить напоминали мне о том, кем она хотела меня видеть. Идеальной леди. Безупречной, тихой, послушной. Украшением бала, а не его участницей. Будущей женой какого-нибудь аристократа, который оценит мою красоту и мое приданое, но никогда не спросит, чего хочу я сама. Но теперь это платье значило для меня совсем другое. Теперь я надену его для себя. И для него.

Сначала был бал в Академии – главное событие, к которому все готовились неделями, а некоторые и месяцами. А после – то, о чем я старалась не думать слишком много, потому что от этих мыслей сердце начинало биться с перебоями и дыхание становилось неровным. Бал в поместье ap'Шайнов. Родовом поместье.

Лайам пригласил меня лично – не запиской, не через Сесиль, не впроброс между лекциями, а по-настоящему. Он пришел после занятий, когда я собирала книги в сумку и думала о том, успею ли просмотреть конспект перед ужином, взял меня за руку – его пальцы были горячими и чуть влажными, и я поняла, что он волнуется, хотя по его лицу это было почти невозможно прочесть – и сказал, что его мать будет очень рада видеть меня среди гостей.

«Она уже считает тебя частью семьи», – добавил он с той самой улыбкой – чуть асимметричной, медленной, теплой, – от которой у меня всегда подкашивались колени и перехватывало дыхание. Я попыталась возразить, сказать, что это слишком, что мы еще даже не… Что мы даже не объявили о наших отношениях официально, что я не знакома с его матерью должным образом, что мне страшно, в конце концов.

Но он приложил палец к моим губам – легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже побежали мурашки – и сказал: «Просто скажи „да“, Тайл». И я сказала «да». Конечно, сказала. Потому что не могла сказать ничего другого, когда он смотрел на меня так.

И вот он настал – день бала. День, которого я ждала и которого боялась, день, который должен был стать началом чего-то нового, прекрасного, головокружительного. Весенний воздух был теплым и густым, напоенным ароматом цветущих яблонь и первых распускающихся лилий.

Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо в розовые и золотые оттенки, и длинные тени от старых дубов ложились на мощеные дорожки Академии узорными силуэтами. Большой зал был украшен магическими светильниками – крошечные шары света парили под высоким сводчатым потолком, словно стайка ручных светлячков, и их мягкое сияние отражалось в натертом до зеркального блеска паркете.

Оркестр уже настраивал инструменты – доносились обрывки мелодий, пробные аккорды, низкий гул виолончели и серебристые переливы арфы. Студенты собирались у входа, смеялись, поправляли наряды, обмахивались веерами. Воздух дрожал от возбуждения.

Я стояла у зеркала в нашей с Мирой комнате и смотрела на свое отражение, не узнавая его. Нежно-голубое платье струилось до пола мягкими волнами, при каждом движении вспыхивая серебром – вышивка была зачарованной, она реагировала на свет и на мои эмоции, сейчас мерцая сдержанно, но многообещающе. Тонкая талия была подчеркнута широким поясом с крошечными серебряными цветами, рукава-фонарики мягко спадали с плеч, открывая ключицы. Волосы, которые еще утром казались мне безнадежно непослушными, были уложены в мягкие волны, спускающиеся на спину и схваченные у висков тонкими серебряными заколками. На шее поблескивала цепочка с крошечным кулоном – подарок Миры на мой прошлый день рождения, простой, но изящный. Я нанесла немного румян на щеки, чуть тронула губы блеском и отступила на шаг, чтобы увидеть себя целиком. Я выглядела как леди. Как та идеальная леди, которую всегда хотела видеть моя мать. Но впервые в жизни – впервые по-настоящему – мне это нравилось.

Мира, которая уже надела свое платье – темно-зеленое, глубокого изумрудного оттенка, с дерзким вырезом на спине, спускавшимся почти до талии, и с разрезом на бедре, который она демонстрировала с видом победительницы, – присвистнула, когда я вышла из-за ширмы. Этот свист был настолько громким и восхищенным, что Архимед, сидевший у нее на плече и до этого дремавший, встрепенулся и недовольно угукнул.

– Ну все, Тайл, – заявила Мира, обходя меня по кругу с видом генерала, осматривающего поле боя. – Сегодня ты разобьешь пару десятков сердец. Минимум. Это я тебе как подруга говорю. Считай, что это медицинский прогноз. И одно из них – самое, замечу, крепкое и боевое – будет принадлежать очень конкретному боевому магу. С очень конкретной фамилией. И с очень конкретными намерениями.

– Я не собираюсь ничего разбивать, – ответила я, но голос мой прозвучал не очень уверенно. – Просто хочу хорошо провести время. Потанцевать. Послушать музыку. Это же просто бал.

– Ага, конечно. – Мира подмигнула мне с видом заговорщицы, и Архимед, ее фамильяр – маленький совенок с глазами цвета янтаря – угукнул с таким скептическим выражением, будто тоже мне не верил. – «Просто бал». Ты хоть сама себя слышишь? Ты идешь на бал с наследником рода ap'Шайнов, который смотрит на тебя так, будто ты – единственный источник магии во вселенной. Это не «просто бал». Это заявление. Это декларация. Это, если хочешь, политический акт.

Я закатила глаза, но внутри у меня все затрепетало. Потому что она была права. И я знала это.

Лайам ждал меня у входа в Большой зал. Он стоял, прислонившись плечом к колонне, и в тот момент, когда я увидела его, весь мир вокруг словно отодвинулся куда-то на периферию, потерял четкость, стал неважным. На нем был парадный мундир боевого факультета – черный, строгий, с серебряными эполетами и рядом значков, обозначавших его достижения в боевой магии.

Высокий воротник подчеркивал линию челюсти, манжеты были безукоризненно белыми, а волосы – обычно небрежно растрепанные – были уложены с той сдержанной элегантностью, которая дается только очень дорогим парикмахерам или очень хорошему вкусу. Он был красив. Нет, не так. Он был ослепителен. И когда он увидел меня, он замер. Абсолютно. Полностью. Так, как замирает человек, которого ударило молнией.

Его рука, которой он до этого рассеянно поправлял манжет, опустилась. Глаза – те самые глаза, цвета грозового неба, которые я знала так хорошо, – расширились, и на мгновение – всего на одно короткое, бесконечно драгоценное мгновение – в них промелькнуло что-то, похожее на благоговение. Настоящее, глубокое, почтительное благоговение, какое бывает у людей, столкнувшихся с чем-то неожиданно прекрасным.

А потом он улыбнулся – той самой улыбкой, медленной, чуть асимметричной, теплой, которая всегда, всегда была предназначена только мне. С самого первого дня. С самого первого взгляда. Улыбкой, от которой у меня внутри разливалось тепло и хотелось улыбаться в ответ.

– Ты прекрасна, – сказал он. Просто. Без пафоса, без цветистых комплиментов, без дежурных фраз. Просто два слова, произнесенные тихим, чуть хрипловатым голосом. Но то, как он их сказал – с этой паузой перед «прекрасна», с этим взглядом, который скользнул по моему лицу, по платью, по волосам и снова вернулся к глазам, – стоило всех комплиментов мира.

– Ты тоже ничего, – ответила я, и улыбка, которую я пыталась сдержать, все равно прорвалась наружу. Это была наша игра – он говорил что-то серьезное, искреннее, а я отвечала с наигранной небрежностью, и мы оба знали, что за этой небрежностью скрывается то же самое, что и за его серьезностью.

Он рассмеялся – коротко, тепло, – взял меня за руку, переплел свои пальцы с моими и повел в зал. Его ладонь была горячей и чуть шершавой – боевые маги всегда держат оружие, и это навсегда остается на коже, – и это прикосновение было таким знакомым, таким правильным, что я на секунду прикрыла глаза, позволяя себе просто почувствовать его рядом.

Вечер был волшебным. Нет, не так – вечер был волшебством. Чистым, концентрированным, искрящимся волшебством, которое нельзя измерить никакими магическими приборами, но которое ощущается каждой клеточкой тела. Магические светильники под потолком сменили цвет на теплый золотистый, оркестр играл так, будто музыканты сами были немного влюблены, воздух был наполнен смехом, звоном бокалов и шелестом бальных платьев.

Мы танцевали – сначала вальс, плавный и торжественный, и Лайам вел меня так уверенно, так легко, что я забыла обо всем на свете, кроме его руки на моей талии и его дыхания у моего виска. «Ты двигаешься так, будто танцуешь всю жизнь», – шепнул он, и я почувствовала, как краснею. Потом была мазурка – быстрая, зажигательная, с прыжками и поворотами, и я смеялась в голос, запыхавшаяся и счастливая, а Лайам ловил меня за руку после каждого тура и кружил так, что юбка взлетала голубым облаком. Потом был какой-то странный быстрый танец, названия которого я не знала – кажется, что-то из южных провинций, – и мы путались в шагах, наступали друг другу на ноги, хохотали, извинялись и снова ошибались, пока наконец не сбежали с танцпола, держась за руки и все еще смеясь.

Он шутил – его юмор был своеобразным, иногда мрачноватым, иногда неожиданно абсурдным, и я ловила себя на том, что хохочу над вещами, которые еще полгода назад показались бы мне странными. Он наклонялся к моему уху, когда оркестр брал паузу, и шептал что-то – комментарии о гостях, комплименты, просто глупости, – и от его шепота, от его горячего дыхания на моей коже я краснела до корней волос и не могла сдержать дрожь. Он замечал это – конечно, замечал, – и его глаза загорались тем самым огоньком, который означал, что он наслаждается произведенным эффектом. Мы были парой. Настоящей парой. И весь зал это видел.

Я ловила на себе взгляды – удивленные, завистливые, любопытные, оценивающие. Девушки с моего факультета перешептывались, прикрывая рты веерами, и бросали на меня взгляды, в которых читалось: «Как ей это удалось?». Парни с боевого факультета смотрели на Лайама с уважением и некоторой завистью, и я видела, как они подталкивают друг друга локтями. Старшекурсницы, которые еще месяц назад не замечали меня в упор, теперь провожали меня долгими взглядами. Но мне было все равно. Абсолютно, совершенно, безраздельно все равно. Я была с ним. Я танцевала с ним. Я смеялась с ним. И весь остальной мир мог катиться ко всем демонам.

А потом я услышала разговор.

Это случилось в дамской комнате, куда я зашла поправить прическу и перевести дыхание после особенно быстрого танца. Это была небольшая комната, обитая розовым шелком, с большими зеркалами в золоченых рамах и низкими пуфами для отдыха. Свет здесь был приглушенным, а воздух пах духами и пудрой. Я стояла за углом, у маленького туалетного столика, поправляя выбившуюся прядь и разглядывая в зеркале свои разрумянившиеся щеки, когда дверь открылась и вошли две девушки. Я узнала их – они были с факультета иллюзий, кажется, на курс старше меня, и я видела их раньше на общих лекциях. Они не заметили меня за углом и остановились у большого зеркала, поправляя макияж и болтая.

– Ты слышала про ap'Шайна и эту целительницу? – спросила первая – высокая брюнетка с замысловатой прической, усыпанной блестками.

– Конечно, кто не слышал? – ответила вторая – рыжеволосая, с острыми чертами лица и цепким взглядом. – Вся Академия только об этом и говорит. Уже неделю, если не больше. Говорят, это все из-за спора.

Я замерла. Мои руки, поправлявшие заколку, остановились на полпути. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

– Какого спора? – брюнетка повернулась к подруге с любопытством. – Я слышала что-то краем уха, но без подробностей. Рассказывай.

– Ну, ты совсем отстала от жизни. – Рыжая усмехнулась и начала поправлять помаду, говоря при этом с той небрежной интонацией, с какой пересказывают пикантные сплетни. – Лайам ap'Шайн заключил пари с ее братом. С Райаном. Они вроде как старые друзья, и кто-то из них кому-то что-то должен, или просто поспорили на желание – детали разнятся. Но суть такая: если ap'Шайн заставит эту целительницу – как ее там, Тайрен? Тайлин? – в общем, если заставит ее влюбиться в него по уши и станцевать с ним на весеннем балу, то он выигрывает. И желание, которое Райан ему задолжал, будет считаться исполненным. Все просто.

У меня внутри что-то оборвалось. Что-то холодное, острое, ледяное прошло сквозь грудную клетку и сжало сердце ледяной рукой. Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и не могла пошевелиться. Не могла дышать. Слова рыжей девушки звучали у меня в голове, как приговор.

– Да ладно! – Брюнетка ахнула и прижала руку к груди. – То есть все это – просто спор? Все эти ухаживания, все эти взгляды? Она же влюбилась в него, это всем видно. И он тоже вроде как…

– Ой, да брось, – перебила ее рыжая, закатывая глаза. – Ты что, серьезно думаешь, что такой, как Лайам ap'Шайн, – наследник рода, боевой маг, красавчик, за которым половина Академии сохнет, – мог всерьез заинтересоваться какой-то целительнице? Это же очевидно. Он заключил пари, потому что это был вызов. А она купилась. Она действительно думает, что он в нее влюблен.

– А она знает? Про пари?

– Конечно, нет. – Рыжая фыркнула и закрыла помаду с резким щелчком. – Думаешь, она бы с ним танцевала, если бы знала? Она бы сбежала из Академии и больше никогда не показалась бы ему на глаза. Она же не дура. Наверное. Но он, видимо, хорошо постарался. Говорят, она в полном восторге. Смотрит на него как на бога. Идиллия.

Они рассмеялись – легким, звенящим смехом, каким смеются над чужой глупостью, – поправили прически и вышли, стуча каблучками по мраморному полу. Дверь за ними закрылась, и я осталась одна.

Одна. В абсолютной, звенящей тишине.

Я все еще стояла, прижавшись спиной к стене, и мои колени дрожали. Я медленно сползла по стене, но не села – просто замерла в полуприседе, чувствуя, как холод камня проникает сквозь тонкую ткань платья. Спор. Пари. Желание. Эти слова крутились в голове, как заезженная пластинка, которую кто-то зачем-то поставил на повтор. Лайам заключил пари с моим братом. С Райаном. Моим собственным братом, который знал меня всю жизнь, который защищал меня от хулиганов в детстве, который обещал матери присматривать за мной в Академии. Он поспорил на меня. Как на вещь. Как на приз. Как на строчку в списке достижений.

Это неправда. Этого не может быть. Лайам не мог так поступить. Он не мог так поступить – не со мной. Не после всего, что было между нами. Не после тех взглядов, тех слов, тех прикосновений, которые были слишком искренними, слишком настоящими, чтобы быть игрой. Я помнила, как он смотрел на меня, когда я вошла в зал. Это не могло быть притворством. Никто не может так притворяться. Никто.

Но Райан…

Мой собственный брат.

Неужели он правда мог? Неужели он правда заключил это пари? Неужели он правда поставил на кон мои чувства, мою гордость, мое сердце – ради какого-то желания? Что это вообще за желание такое, ради которого можно предать родную сестру?

Я тряхнула головой. Нет. Это слухи. Глупые, злые слухи, которые всегда плодятся вокруг красивых пар и громких имен. Девушки с факультета иллюзий известны своей любовью к сплетням – они преувеличивают, придумывают, раздувают из мухи дракона. Я не буду верить им. Я не стану разрушать то, что у нас есть, из-за слов двух пустоголовых кумушек, которые даже не знают меня лично. Я пойду к Лайаму и спрошу его прямо. Посмотрю ему в глаза и скажу: «Я слышала такое-то и такое-то. Это правда?». И он ответит мне, и я увижу в его глазах правду – ту правду, которую всегда видела, – и мы вместе посмеемся над этими нелепыми слухами. А потом он обнимет меня, и все будет хорошо. Все будет как прежде. Все будет по-настоящему.

Я глубоко вздохнула, поправила прическу, промокнула уголки глаз, на которых предательски выступила влага, и вышла из дамской комнаты с высоко поднятой головой. Я искала Лайама глазами, чтобы подойти к нему и спросить – прямо сейчас, немедленно, пока моя решимость не иссякла. Но спросить я не успела.

Бал в Академии закончился – оркестр сыграл последний вальс, магические светильники начали медленно гаснуть, студенты потянулись к выходу, – и мы отправились в поместье ap'Шайнов. Лайам вызвал экипаж – не простой, а родовой, с гербом на дверце, – и всю дорогу держал меня за руку, а я смотрела в окно на проплывающие мимо огни и думала о том, что спрошу его позже. Не сейчас. Не в экипаже, где слишком мало места и слишком много напряжения. Позже, когда будет подходящий момент.

Поместье ap'Шайнов оказалось еще более грандиозным, чем я представляла. Огромный трехэтажный особняк из белого камня сиял сотнями окон, к парадному входу вела широкая мраморная лестница, украшенная вазами с живыми цветами, а по обе стороны от нее стояли слуги в ливреях, приветствуя гостей. Внутри все было еще более роскошно – огромный бальный зал с потолком, расписанным фресками, сотни свечей в хрустальных канделябрах, живой оркестр из двенадцати музыкантов, гости со всей округи в драгоценностях и шелках. Лайам представил меня своей матери – официально, как свою спутницу, перед лицом всего общества. Леди ap'Шайн оказалась высокой статной женщиной с такими же, как у сына, глазами цвета грозового неба и с той же самой асимметричной улыбкой, только более сдержанной. Она окинула меня оценивающим взглядом – я почувствовала, как этот взгляд скользнул по моему платью, моей прическе, моему лицу, – а потом улыбнулась. Улыбнулась так, будто я уже была ее невесткой.

– Моя мать тебя одобрила, – шепнул мне Лайам на ухо, когда мы отошли. – А она никого не одобряет. Ты – исключение.

Сесиль, младшая сестра Лайама, которую я знала по Академии, обняла меня так, будто мы были подругами детства, хотя мы виделись всего несколько раз. Марк, его старший брат – высокий, широкоплечий, с грубоватым лицом и неожиданно добрыми глазами, – пожал мне руку и сказал что-то про то, что «Лайам наконец-то взялся за ум». А племянники – близнецы лет семи, с такими же светлыми волосами, как у всех ap'Шайнов, – потребовали, чтобы я показала им целительский фокус, и не отставали, пока я не продемонстрировала им простенькое заклинание, от которого на ладони расцветал крошечный светящийся цветок. Они смотрели на меня с таким восторгом, что я рассмеялась и почувствовала, как теплеет на душе. Я была счастлива. По-настоящему, абсолютно, безоглядно счастлива. Счастлива так, как не была никогда в жизни. Все складывалось идеально – слишком идеально, чтобы быть правдой.

А потом я пошла искать Лайама.

Он исчез после последнего танца – мы кружились под медленную мелодию, его рука лежала на моей талии, его дыхание согревало мой висок, а потом кто-то его позвал, какой-то друг или родственник, и он извинился, поцеловал мою руку и ушел, сказав, что вернется через пару минут. Прошло десять минут, потом пятнадцать, потом двадцать. Я ждала его у колонны, обмахиваясь веером и рассеянно улыбаясь проходящим мимо гостям, но его все не было. В конце концов я решила найти его сама – оркестр как раз заиграл новую мелодию, и я хотела пригласить его на танец. Я, а не он. Впервые.

Я обошла бальный зал, заглянула в столовую, где накрывали поздний ужин, вышла в коридор – длинный, устланный ковровой дорожкой, с портретами предков на стенах, – и поднялась по лестнице на второй этаж. Я не знала планировки поместья, но интуиция вела меня вперед, и я шла по коридору, заглядывая в приоткрытые двери – библиотека, малая гостиная, кабинет, – пока не услышала голоса.

Они доносились из комнаты в конце коридора. Дверь была приоткрыта – узкая полоска желтого света падала на ковер, и в этой полоске танцевали пылинки. Один голос принадлежал Лайаму – я узнала бы его из тысячи, низкий, с легкой хрипотцой, сейчас он звучал напряженно и как-то странно, будто он пытался что-то объяснить. Второй голос был мне смутно знаком – я слышала его раньше, кажется, это был старый друг Лайама с боевого факультета, Дэрек или Даррен, я видела его всего пару раз, но запомнила его грубоватую манеру говорить.

– … так что, спор все еще в силе? – спрашивал этот Дэрек, и в его голосе звучала откровенная насмешка, та самая интонация, с какой говорят о чем-то заведомо выигрышном. – Я смотрю, она уже влюбилась в тебя по уши. Это всем видно, старик. Ты выиграл, Шайн. Поздравляю. Желание у тебя в кармане. Райан будет рвать на себе волосы, когда узнает, как лихо ты провернул это дело.

– Подожди, – начал Лайам, и его голос звучал напряженно, почти резко. – Я хотел тебе сказать, что…

– Да брось! – перебил его друг, и в его голосе послышался смешок. – Ты – гений. Честное слово, гений. Заключить пари на собственную сестру лучшего друга – это надо было додуматься. Ни у кого бы духу не хватило, а ты – пожалуйста. И ведь сработало! Сработало как часы. Она смотрит на тебя как на бога. Она готова за тобой в огонь и в воду. Это талант, Шайн. Я серьезно. Довести девчонку до такого состояния, чтобы она готова была ради тебя на все, – это высший пилотаж. Манипуляции уровня гроссмейстера.

– Послушай, Дэрек… – Голос Лайама стал жестче, в нем появились опасные нотки, которые я слышала раньше, когда он был на грани того, чтобы выйти из себя.

– Нет, правда, Шайн. – Дэрек, кажется, не замечал опасности или просто не обращал на нее внимания. – Ты засранец, конечно, тот еще. Но я тебя уважаю. Серьезно, уважаю. Ты взял и выиграл спор, который казался невыполнимым. Заставить целительницу-заучку влюбиться в наследника древнего рода – это покруче любой боевой операции. И, главное, она ведь ни о чем не догадывается, да? Ходит счастливая, в голубом платье, думает, что нашла свою любовь. А на самом деле – просто строчка в пари. Это даже немного трагично, если подумать. Хотя, с другой стороны, какая разница? Повеселился – и хватит. Желание ты выиграл, что там дальше – неважно.

Я стояла в коридоре. Стояла и не могла дышать. Вообще не могла – будто весь воздух разом исчез из этого коридора, будто меня ударили под дых и легкие отказались работать. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука, и чувствовала, как бешено, неровно, больно колотится сердце где-то у самого горла. Слова Дэрека вонзались в меня, как осколки стекла – каждый по отдельности, острый, режущий, необратимый. Спор. Пари. Желание. Все правда. Все, что говорили те девушки в дамской комнате. Все, о чем шептались в Академии. Все, во что я отказывалась верить еще час назад. Он заключил пари с моим братом. Райаном. Моим собственным братом. Они поспорили на меня. На мои чувства. На мою душу. На мое сердце. Он использовал меня. Все эти взгляды – те самые, особенные, которые я считала созданными только для меня. Все эти слова – тихие, искренние, которые я перебирала в памяти перед сном. Все эти прикосновения – осторожные, трепетные, от которых у меня замирало сердце. Все было игрой. Просчитанной, хладнокровной, безупречно исполненной игрой.

– И знаешь, что самое смешное? – продолжал Дэрек, не подозревая, что каждое его слово – это удар ножом. – Ты ведь даже не планировал ничего серьезного. Райан сказал мне, что ты просто хотел выиграть пари и забыть. А она уже, наверное, свадебное платье присматривает. Бедняжка. Когда она узнает…

Дверь скрипнула – кто-то из них, видимо, шагнул вперед, – и я увидела, как Лайам резко повернулся к двери. Наши глаза встретились. Я стояла в полосе света, падающей из приоткрытой двери, по моим щекам текли слезы – горячие, стремительные, – и я не могла их остановить.

Я не могла ничего – ни двигаться, ни говорить, ни кричать, хотя внутри у меня все орало. Я просто стояла и смотрела на него. А он смотрел на меня. И в его глазах – тех самых глазах цвета грозового неба, которые я любила, которые я знала лучше собственных, – я увидела ужас. Настоящий, животный, панический ужас. Ужас человека, который понял, что все пошло не по плану. Что маска слетела. Что правда вырвалась наружу.

Он открыл рот – я видела, как шевельнулись его губы, – и сделал шаг ко мне. Он хотел что-то сказать. Объяснить. Оправдаться. Но я не стала слушать. Не смогла. Я развернулась и побежала. Побежала так, как не бегала никогда в жизни.

Вниз по лестнице, едва касаясь ногами ступеней и рискуя каждую секунду подвернуть лодыжку. Через бальный зал – сквозь толпу гостей, мимо удивленных лиц, мимо официантов с подносами, мимо оркестра, который все еще играл что-то нежное. Через холл, толкнув тяжелую парадную дверь, вылетела на мраморную лестницу. Через сад – по гравиевой дорожке, путаясь в юбках, чувствуя, как холодный ночной воздух обжигает лицо. К воротам, к дороге, прочь, прочь, прочь от этого места. Слезы текли по щекам – горячие, беззвучные, горькие, – и я не могла их остановить. Не могла остановиться. Не могла думать ни о чем, кроме одного.

Он предал меня. Они оба предали меня. Мой собственный брат, который должен был защищать меня. И человек, которого я полюбила – по-настоящему, впервые в жизни, всей душой, – человек, который растоптал эту любовь, как топчут окурок на мостовой. Человек, который сделал из меня строчку в пари. Приз. Развлечение. Ничто.

Где-то позади, кажется, раздался его голос – он кричал мое имя, и в этом крике было что-то такое, от чего сердце сжалось с новой силой. Но я не обернулась. Я бежала вперед, в темноту, в неизвестность, туда, где не было ни бала, ни платья, ни любви – ничего, кроме острой, разрывающей на части боли.