Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 34 страниц)

– Иди уже! – крикнула я, и мой голос прозвучал громко в тишине аристократической улицы, где даже птицы, казалось, притихли.

– Иду, – ответил он, но не двинулся с места. Только улыбнулся – той самой улыбкой, которая теперь будет сниться мне ночью, которую я буду вспоминать, когда буду засыпать, и от которой у меня будет сладко щемить в груди.

Я покачала головой и пошла дальше. В груди было странное, щемящее чувство. Не злость. Не раздражение. Не то привычное раздражение, которое я носила в себе три года, как щит. Что-то другое. Что-то, чему я пока не хотела давать имя. Что-то, что пульсировало в такт сердцу и заставляло губы кривиться в улыбке, которую я отчаянно пыталась сдержать, кусая губы изнутри. Что-то, что делало воздух слаще, а мир – ярче.

Но в понедельник мы начнем занятия. В библиотеке. С теории. И я поклялась себе, что не позволю этому человеку снова вывести меня из равновесия. Ни за что. Я почти поверила в это. Почти.

Глава 13

Неделя прошла на удивление спокойно.

Я не верила своим ушам, своим глазам, своей интуиции – а та, зараза, шипела на задворках сознания, как потревоженная гадюка, и твердила хриплым, настойчивым шепотом, что Лайам ap'Шайн не способен на тишину и порядок так же, как огненный элементаль не способен на хладнокровие, как ураган не способен на штиль. Но факты – упрямая, несокрушимая, беспощадная вещь. Они громоздились один на другой, не оставляя места сомнениям, и мне приходилось смотреть на них, разинув рот.

В понедельник он явился в библиотеку ровно в назначенное время. Я машинально бросила взгляд на настенные часы – без пятнадцати семь. Он сел напротив, и я невольно задержала взгляд, изучая его, как незнакомый вид растения. Форменная рубашка застегнута на все пуговицы – не то что раньше, когда он щеголял с расстегнутым воротом, открывающим ключицы. Тетрадь – чистая, в твердой обложке, даже обложку, кажется, содрал с учебника по высшей магии, чтобы выглядело прилично. Ручка – простая, черная, без встроенных артефактов для списывания. Я почувствовала себя дозорным, который охраняет крепость, а враг вдруг сложил оружие и требует переговоров.

– Я готов, – сказал он.

Голос звучал ровно, без привычной ленивой растяжки гласных, без той хрипотцы, которая обычно появлялась, когда он не выспался после очередной гулянки. Он смотрел серьезно, даже сухо. Ни тени улыбки, ни намека на подкол.

Я моргнула. Раз. Второй. Проверила, не слишком ли ярко горят магические светильники, не навеяли ли они мне галлюцинацию. Нет. Он сидел, сложив руки на столе, и ждал, чуть склонив голову к плечу – жест, который я никогда у него раньше не замечала.

– Начнем с теории энергетических потоков, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал так же спокойно, как его. Открыла учебник на закладке, которую приготовила еще утром, и уточнила: – Ты читал прошлую главу?

– Да.

Я удивилась еще больше. В прошлый раз на аналогичный вопрос он ответил что-то вроде «я пролистал, но там скучно», после чего полчаса выводил меня из себя глупыми уточнениями. Сейчас же он просто кивнул, и в этом кивке чувствовалась уверенность человека, который действительно открывал книгу.

– И что ты понял? – спросила я, готовясь к очередной порции абсурда.

Он ответил. Я слушала и чувствовала, как медленно, предательски округляются мои глаза. Он говорил по делу. Четко, структурированно, отделяя главное от второстепенного. Ни «энергия – это типа сила, которая бежит по венам», ни «мой дед говорил, что поток должен быть жестким, иначе ты баба». Нет. Он использовал термины, которые мы разбирали две недели назад, и даже вставил пару уточняющих вопросов:

– На странице сто четырнадцать, в третьем абзаце, говорится о спиральной структуре потока. Но на схеме ниже изображен прямой вектор. Это противоречие или я что-то упустил?

Я открыла рот, чтобы ответить, и закрыла. Внутри что-то ёкнуло. Этот парень, который в прошлый раз только и делал, что щипал меня за мантию, когда я отворачивалась, сейчас вел себя как образцовый студент из старшей группы, который готовится к выпускному экзамену.

– Тебя что, подменил кто-то? – не выдержала я, отложив учебник.

Слова вырвались раньше, чем я успела их обдумать, и повисли в воздухе колючей, неловкой тишиной. Я ждала, что он рассмеется, сощурится, скажет что-нибудь вроде «ты правда поверила во все это?». Но он лишь улыбнулся. Улыбка вышла странной – сдержанной, уголки губ дрогнули едва заметно, словно он разрешил себе только малую толику того веселья, которое обычно плескалось через край.

– Я же говорил, что хочу учиться, – ответил он.

– Тогда почему раньше ты вел себя как… – Я осеклась, подыскивая слово помягче, но в голову лезли только те, что крутились на языке все прошлые недели.

– Как кто? – поддел он, и в голосе мелькнула тень прежнего Лайама – того, кто любил загонять меня в угол вопросами.

– Как придурок, – честно сказала я.

Слова прозвучали грубо, но я не стала их забирать обратно. Мы смотрели друг на друга: я – напряженная, готовая к обороне, он – спокойный, даже отстраненный. Несколько секунд он молчал, разглядывая меня с каким-то новым выражением, которое я не могла расшифровать.

Он пожал плечами. Жест вышел расслабленным, почти ленивым, но глаза оставались серьезными.

– Может, я проверял, насколько тебя можно вывести из себя.

– Зачем? – Я нахмурилась.

– Чтобы знать, с кем имею дело.

Я покачала головой, но спорить не стала. Объяснение было настолько странным, что я не знала, как к нему подступиться. Если он проверял меня все это время – то зачем? Чтобы понять, смогу ли я дать сдачу? Или чтобы убедиться, что я не сломаюсь после первой же выходки?

В любом случае, если он наконец взялся за ум, тем лучше для меня. Главное, чтобы его хватило хотя бы на месяц. Или хотя бы на оставшиеся три недели занятий.

Занятие прошло на удивление продуктивно.

Лайам слушал, и я впервые заметила, как он это делает. В прошлый раз его «слушание» напоминало позу хищника перед прыжком – расслабленное тело, но внимательный, цепкий взгляд, который искал, за что зацепиться, чтобы перевести разговор в другое русло. Теперь же он сидел неподвижно, иногда делал пометки в тетради, и я видела, что он действительно фиксирует основные тезисы, а не рисует чертиков на полях.

Когда я перешла к практике – показала базовые техники на магическом слепке, – он повторил за мной без обычного «а можно я попробую по-своему?». Сосредоточенно хмурился, сжимая губы в тонкую линию, и водил руками в такт моим движениям.

Поток у него все еще выходил слишком жестким. Агрессивным. Магический слепок – учебный муляж, имитирующий биологическую ткань, – начинал вибрировать от резких импульсов, словно Лайам не лечил, а пробивал защиту.

– У тебя получается лучше, – сказала я, наблюдая за тем, как он в третий раз пытается выровнять подачу. – Но ты все еще давишь. Представь, что ты не бьешь, а… гладишь.

Слова вырвались бытовые, естественные. Я сказала это так же, как сказала бы Мире, объясняя, как работать с хрупкими артефактами. Но когда Лайам поднял на меня глаза, я поняла, какую оплошность допустила.

– Глажу? – переспросил он.

В голосе мелькнуло что-то, от чего мне захотелось провалиться сквозь пол библиотеки. Низкая нотка, едва заметный изгиб брови, тень улыбки, которая уже не была сдержанной. Она была другой – той самой, от которой у меня на прошлом занятии вспотели ладони.

– Не в том смысле, – поправилась я слишком быстро. Голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь. – Я имею в виду… представь, что энергия – это вода. Она не должна прорывать плотину, она должна течь. Плавно. Ласково, если хочешь.

«Ласково» – это было еще хуже. Я замолчала, чувствуя, как к щекам приливает жар. Лайам не сводил со мной взгляда, и в глазах его плясали смешинки, но он, к чести своей, не стал развивать тему.

– Вода, – повторил он задумчиво, и аккуратно, словно боясь спугнуть, опустил взгляд на свои руки. – Хорошо. Попробую.

Он закрыл глаза. Я видела, как двигаются его пальцы – медленно, плавно, словно он действительно гладил что-то невидимое, хрупкое, живое. Поток, вырвавшийся из ладоней, на этот раз был другим. Не таким мощным, как раньше, но… текучим. Он обтекал муляж, проникал в него мягко, без боли. Слепок засветился ровным золотистым светом – признак того, что техника сработала почти идеально.

– Видишь? – сказала я, чувствуя, как внутри разливается удовлетворение. Теплое, глубокое, как глоток горячего чая в холодный день. – Ты можешь, если захочешь.

– Если захочу, – повторил он, открывая глаза.

В его взгляде мелькнуло что-то странное. Что-то, что я не могла прочитать. Не насмешка, не вызов. Что-то более глубокое, почти уязвимое. Но он тут же спрятал это за вежливой, нейтральной улыбкой.

– Спасибо за занятие, – сказал он, поднимаясь из-за стола.

– До вторника, – кивнула я.

Он ушел. Я слышала, как стихают его шаги в коридоре, как скрипнула тяжелая дверь библиотеки, а потом наступила тишина. Я осталась сидеть, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствовала, как внутри ворочается тревога. Слишком гладко. Слишком правильно. Слишком… неестественно.

Что, если он и правда изменился? Что, если я ошибалась в нем все это время? И что мне теперь делать с этой мыслью, которая пульсирует в висках, не давая уснуть?

Глава 14

Лайам ap'Шайн не мог просто так взять и превратиться в образцового ученика. Это противоречило всем законам природы, всем законам магии, всем законам здравого смысла. Это был тот самый человек, который врывался в кабинет ректора без стука, распахивая тяжелую дубовую дверь с такой силой, что с полок падали древние фолианты. Тот самый, кто приводил в аудиторию своих девиц – длинноногих, громких, в обтягивающих платьях, – и усаживал их на парты, как трофеи. Тот самый, кто смотрел на меня на первом занятии так, будто я была не преподавателем, не студенткой старшего курса, а дичью, которую он выслеживал долгими, томительными неделями.

Я провела пальцами по корешку учебника, чувствуя подушечками шершавую, чуть бархатистую ткань переплета. Что-то здесь было не так. Что-то неуловимое, скрытое, как трещина в фундаменте, которую пока не видно, но которая грозит обрушить весь дом. Но что – я не понимала, хоть и крутила эту мысль в голове каждую ночь перед сном, глядя в потолок.

Вторник, среда, четверг – занятия проходили по одному и тому же, почти ритуальному сценарию, и от этого сценария у меня начинала кружиться голова. Не от напряжения, нет. От недоумения. От когнитивного диссонанса.

Лайам приходил вовремя. Всегда вовремя. Даже однажды пришел на десять минут раньше – я застала его сидящим на широком каменном подоконнике в читальном зале, с открытой тетрадью на коленях. Он перечитывал свои записи, беззвучно шевеля губами, и не заметил меня, пока я не подошла слишком близко и не увидела, что его пометки на полях сделаны аккуратным, почти каллиграфическим почерком, а не теми каракулями, которые он демонстрировал раньше.

– Ты рано, – сказала я, ставя сумку на стол.

– Решил повторить, – ответил он, не оборачиваясь, и его голос звучал так буднично, так обыденно, что я чуть не рассмеялась от абсурдности происходящего.

Он слушал, делал, спрашивал. Я объясняла, показывала, поправляла. Мы даже ни разу не поругались. Ни разу! За целую неделю! Я поймала себя на мысли, что начинаю привыкать к его присутствию. Что не вздрагиваю, когда он садится рядом, не отодвигаюсь инстинктивно, когда его рука тянется к той же странице учебника. Что не сжимаю книгу так сильно, что белеют костяшки, когда он наклоняется, чтобы рассмотреть сложную схему энергетических меридианов. Его плечо иногда почти касалось моего, и в эти моменты я замечала, как пахнет его магия – горьковатым дымом и чем-то свежим, хвойным, вроде сосновой смолы на солнце. Запах, который въедался в память, который я потом чувствовала на своей одежде, на своих волосах.

В четверг вечером я вернулась в комнату, и Мира, оторвавшись от своего любовного романа в яркой, блестящей обложке, окинула меня долгим, изучающим, слишком проницательным взглядом.

– Ты расслабилась, – заметила она, прищурившись, как кот перед прыжком.

– С чего ты взяла? – Я скинула мантию на спинку стула и потянулась к чайнику, стараясь говорить ровно.

– Ты улыбаешься.

Я замерла с чашкой в руке. Опустила взгляд на собственную физиономию, смутно отражающуюся в темном стекле окна. И правда – уголки губ были приподняты в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Мягкую, почти мечтательную. Такую, какой у меня не было уже… а когда она вообще была в последний раз?

– Я всегда улыбаюсь, – возразила я, хотя мы обе знали, что это наглая, беспросветная ложь.

– Ты всегда злишься, – поправила подруга, откладывая книгу и садясь на кровати по-турецки, поджав под себя ноги в разноцветных носках. – А сейчас улыбаешься. Это связано с занятиями? С высоким, темноволосым и невыносимым?

Мира подалась вперед, глаза загорелись тем самым жадным, охотничьим любопытством, которое я так хорошо знала. Она обожала копаться в чужих чувствах, особенно когда дело касалось меня и моего вечного, затяжного конфликта с ap'Шайном.

– Не начинай, – предупредила я, наливая кипяток в чашку и стараясь не смотреть на подругу.

– Ай, ну и ладно. – Мира махнула рукой, но я видела, как она прячет хитрую, довольную улыбку в пледе. – Главное, чтобы ты была в порядке. И не давала себя в обиду. Но, если что, я всегда рядом.

– Я в порядке, – сказала я и удивилась, что это почти правда.

Я действительно была в порядке. Более чем. За неделю Лайам освоил базовые техники лечения царапин и небольших порезов – то, на что у обычных студентов уходил месяц, он схватил за пять занятий. На последнем занятии он залечил учебный порез на муляже с третьей попытки, и я заметила, как он довольно, облегченно выдохнул, когда золотистый свет погас, оставив после себя гладкую, нетронутую поверхность.

Ректор, которому я отправляла еженедельный отчет о прогрессе, прислал короткое, сдержанное сообщение: «Доволен. Продолжайте в том же духе». Моя стипендия и исследовательский грант были в безопасности. И все, что мне нужно было сделать, – это еще три недели спокойно проводить занятия, после чего я могла забыть о существовании Лайама ap'Шайна до конца своих дней.

Идеальный план. Простой. Четкий. Никаких эмоций.

К пятнице я чувствовала себя почти счастливой. Настолько счастливой, что позволила себе купить в академической лавке пирожное с корицей и съесть его, сидя на скамейке у фонтана, глядя на закатное солнце, которое разливалось по небу оранжевым, растопленным маслом.

Последнее занятие недели прошло даже легче, чем я ожидала. Лайам с первой попытки выровнял поток – правда, на учебном муляже, а не на живом слепке, но я видела, что он понял принцип, что он прочувствовал его. Пальцы двигались плавно, дыхание было ровным, глубоким. Когда он закончил, на его лбу блестела испарина, но он улыбался – той самой сдержанной, почти неуверенной улыбкой, которая так не вязалась с его обычной, бронированной самоуверенностью.

– Видишь? – сказала я, убирая муляж в ящик стола. – У тебя получается, когда ты не пытаешься убить магию силой.

– Я не пытаюсь убить, – возразил он. В голосе не было обиды, только спокойная, выверенная уверенность. – Я пытаюсь ее направить.

– Разница есть?

– Для меня – большая.

Он посмотрел на меня. В его взгляде снова мелькнуло что-то, что я не могла прочитать. Не насмешка, не вызов. Что-то более глубокое. Теплое. Почти нежное.

– Ты хороший учитель, Эйра, – сказал он.

Я не ожидала комплимента. Тем более искреннего. Тем более после того, как неделю назад он называл меня «заучкой» и «кабинетной крысой» за мою любовь к теоретическим выкладкам. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, и опустила взгляд на стол, делая вид, что проверяю записи.

– Спасибо, – сказала я, надеясь, что голос не дрогнул. – Ты… неплохой ученик. Когда хочешь.

– Я всегда хочу. – Он чуть помедлил, и я почувствовала на себе его взгляд – тяжелый, теплый, обволакивающий. – Просто не всегда показываю.

– Это я заметила.

Он улыбнулся. Я подняла глаза и увидела, что в улыбке его нет привычной самоуверенности, нет того хищного блеска, который всегда заставлял меня напрягаться. Было что-то другое – теплое, почти нежное. И от этого тепла стало не по себе. Не страшно, нет. Как-то иначе. Слишком… интимно для библиотеки, залитой холодным светом магических ламп.

Я отвела взгляд первой. Сделала вид, что собираю учебники, хотя они уже были сложены в идеальную стопку. Мои пальцы дрожали, когда я застегивала сумку.

– До понедельника, – сказала я, поднимаясь.

– До понедельника. – Он тоже встал, отодвинул стул с тихим скрипом. – Хороших выходных, Эйра.

– И тебе.

Я вышла из библиотеки быстрым шагом, почти бегом, и только в коридоре позволила себе выдохнуть. Сердце колотилось где-то в горле, и я не могла понять почему. Все прошло хорошо. Более чем хорошо. Неделя закончилась. Я сделала все, что должна была сделать. И даже больше – Лайам реально прогрессировал.

Может, я зря переживала в начале? Может, он просто дурачился, проверял меня, как сам сказал, а на самом деле способен на нормальное поведение? Может, все эти слухи о нем – преувеличение?

Я шла по коридору, улыбаясь своим мыслям. Впереди были выходные – два дня, которые я могла провести в свое удовольствие. Почитать новые книги, которые наконец доставили из столицы. Разобрать записи по регенерации костной ткани. Может, даже сходить в город без сопровождения навязчивого боевика.

Я зашла в общежитие. В коридоре пахло хвоей – кто-то из девочек повесил на дверь венок из сосновых веток, и запах разносился по всему этажу. Я поднялась по лестнице, кивая знакомым, отвечая на приветствия, и чувствовала себя… легко. Непривычно легко.

Я подошла к своей двери, достала ключ, который всегда носила на шее на тонком кожаном шнурке, вставила его в скважину, повернула. Замок щелкнул, дверь открылась, и я шагнула внутрь, уже предвкушая тихий вечер с книгой и чашкой травяного чая.

И замерла. Мир рухнул в одно мгновение.

Глава 15

Комната выглядела так, будто здесь прошел ураган. Не просто сквозняк, не просто чья-то неосторожная пробежка – а настоящий, безжалостный ураган пятой категории, который прошелся по вещам, не оставив ни одного нетронутого угла.

Моя половина, к счастью, осталась нетронутой – кровать аккуратно застелена, книги ровными рядами на полке, учебники стопкой на столе, даже кружка с недопитым чаем стояла на прежнем месте. Но Мирина… Стул опрокинут и валялся на боку, задрав ножки к потолку, словно мертвое насекомое. Одежда разбросана по полу – свитера, мантии, носки, все вперемешку, будто кто-то рылся в ящиках в слепой, отчаянной спешке. Ящики комода выдвинуты так резко, что один из них сорвался с петель и валялся у стены, расколотый, как скорлупа ореха. Занавеска на окне сорвана и свисала косым, рваным лоскутом, и серый, сумеречный вечерний свет беззастенчиво, нагло лез в комнату, высвечивая каждую деталь этого разгрома, каждую пылинку, танцующую в воздухе.

Посреди этого хаоса, на полу, скрестив ноги, сидела Мира.

Ее лицо было белым, как лист бумаги, как первый снег, как мел, – без единой кровинки. Глаза – распахнутыми, огромными, полными такого неприкрытого, животного ужаса, что у меня холодок пробежал по позвоночнику. Она сжимала в руках пустой ошейник – кожаный, с вышитыми серебряной нитью рунами, который сама же и сделала для Багиры неделю назад, гордясь своей работой.

– Что случилось? – спросила я, бросая сумку на кровать и подходя ближе. Старалась говорить спокойно, но голос предательски дрогнул. – Что здесь произошло? Тебя ограбили? Это кто-то из своих?

Мира подняла на меня взгляд. Губы ее дрожали, как у ребенка, который вот-вот расплачется.

– Хуже, – прошептала она одними губами. – Намного хуже.

У меня внутри похолодело. Я знала Миру три года. Видела ее в разных состояниях – счастливой до визга, злой до зубовного скрежета, уставшей после экзаменов до полусмерти, пьяной до беспамятства на выпускном у старших курсов. Но такой я ее не видела никогда. Даже близко. Она не паниковала по пустякам. Если она говорит «хуже», значит, случилось что-то по-настоящему серьезное. Что-то, что могло разрушить все.

– Говори, – велела я, опускаясь перед ней на корточки. Взяла ее за плечи – они были ледяными, несмотря на теплый вечер, и дрожали под моими ладонями, как натянутые струны.

Мира посмотрела на меня. В ее глазах стояли слезы – не те, что проливают от обиды или усталости, не те, что высыхают через минуту после объятий. А те, что выступают от настоящего, глубинного, животного страха. Те, что жгут глаза и не дают дышать.

– Багира сбежала.

Я замерла. Слова повисли в воздухе, и мне потребовалось несколько долгих, мучительных секунд, чтобы осознать их значение.

– Что? – переспросила я, надеясь, что ослышалась.

– Багира! – Мира вскочила так резко, что я едва успела отдернуть руки, чтобы она не сбила меня с ног. Она заметалась по комнате, перешагивая через разбросанные вещи, разводя руками, хватаясь за голову, запуская пальцы в волосы. – Она сбежала! Я оставила клетку открытой на пару минут, всего на пару минут, чтобы покормить, чтобы дать ей поесть, а она – шмыг! – и в окно!

– В окно? – Я выпрямилась, проследила взглядом за ее движением. – Мира, какое окно? Мы на третьем этаже! Здесь высота десять метров!

– Она кошка-нечисть! – Мира почти кричала, ее голос срывался на визг. – Она может прыгать с любой высоты! У нее лапы с магическими подушечками, она приземляется как на пружины! Эйра, что мне делать⁈ Если узнают, что я держала в общежитии нечисть без разрешения, меня отчислят! Вышвырнут вон! Без диплома, без лицензии, без будущего! А если Багира кого-нибудь покусает? Она же не приручена до конца! Она еще дикая, она шипит на всех, кроме меня! А если ее поймают и усыпят? Ты знаешь, что делают с нечистью, которую находят на территории Академии?

Последние слова она выкрикнула почти в истерике. Я подошла к ней, снова схватила за плечи, на этот раз крепче, жестче, заставляя остановиться.

– Мира. Мира, посмотри на меня.

Она подняла глаза. В них плескалась паника – дикая, неконтролируемая, как лесной пожар.

– Дыши, – сказала я. – Глубоко. Вдох. Выдох. Еще раз.

Она послушалась. Я чувствовала, как под моими руками медленно спадает напряжение. Плечи опускаются, дыхание выравнивается.

– Когда она сбежала? – спросила я, дождавшись, когда ее дыхание станет ровным.

– Час назад. – Мира всхлипнула, вытерла нос тыльной стороной ладони. – Я искала везде. Обыскала весь этаж, спускалась вниз, обошла корпус вокруг. Эйра, ее нигде нет!

– Успокойся, – сказала я твердо, хотя внутри у самой все сжималось от тревоги. – Мы найдем ее. Вместе.

– Но где? Академия огромная! Тысячи помещений, парк, учебные корпуса, лаборатории, оранжерея…

– Мы проверим все места, где она могла спрятаться. – Я говорила спокойно, размеренно, стараясь передать Мире часть своего самообладания. – Ты знаешь ее повадки лучше всех. Куда она любит забираться? Какие места она предпочитает?

Мира шмыгнула носом, вытерла глаза рукавом. Задумалась, глядя в пол. Я видела, как она перебирает в голове воспоминания, как напрягается лоб, складывая картину.

– Она любит теплые места, – сказала она наконец. Голос звучал тихо, но уже не срывался. – И темные. Она всегда забивалась в самые дальние углы, куда не достает свет. И еще… она любит запах трав. Она постоянно крутилась возле твоих сборов, когда я приносила ее в комнату, ты же видела. Помнишь, она пыталась залезть в твою сумку с сушеными кореньями?

– Хорошо. – Я кивнула, прокручивая в голове варианты. – Теплые и темные места. Это подвал, чердак, котельная. Но если ее привлек запах трав, она могла пойти в оранжерею или в лаборатории целительского корпуса. Там всегда есть сушеные растения, экстракты, алхимические составы.

– Туда же охрана ходит! – Мира снова испугалась, ее глаза расширились до размера блюдец. – У них обход каждые два часа! Если они найдут ее раньше нас…

– Значит, нам нужно успеть до них. – Я решительно схватила плащ, висевший на спинке стула, накинула на плечи, застегнула на ходу. – Идем. Разделимся. Ты проверяешь подвал и котельную. Я – оранжерею и лаборатории. Встречаемся через час у главного входа.

– А если не найдем? – Мира стояла неподвижно, глядя на меня с надеждой и отчаянием одновременно.

– Найдем, – сказала я, глядя ей прямо в глаза. – Нечего паниковать раньше времени. Соберись. Багире сейчас страшнее, чем нам. Она в незнакомом месте, одна, без еды, без защиты, без тебя. Она нуждается в нас.

Мира кивнула. Вытерла глаза, расправила плечи. В ней снова проснулась та самая Мира, которая могла завалить экзамен по боевой магии и при этом найти в себе силы шутить. Она начала собираться – натянула сапоги, застегнула куртку, сунула в карман любимый корм Багиры, чтобы приманить ее знакомым запахом.

Я вышла в коридор, и только там позволила себе на секунду закрыть глаза и глубоко вздохнуть. Сердце колотилось где-то в горле. Вечер пятницы. Академия почти пуста – большинство студентов разъехались по домам или сидят по комнатам, готовясь к выходным. Кошка-нечисть, которая может натворить непоправимых бед, если ее не поймать вовремя. И две девушки, которые бегают по корпусам в поисках беглеца, рискуя нарваться на охрану и лишиться всего – учебы, грантов, будущего.

Идеальное завершение идеальной недели. Просто идеальное.

Я расправила плечи, вскинула подбородок и быстрым шагом направилась к лестнице. Времени на раздумья не было. Где-то там, в лабиринтах Академии, пряталась маленькая, перепуганная кошка-нечисть, и только мы могли ее спасти.