Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 34 страниц)

Глава 19

Коридор мужского общежития Академии Высших Искусств никогда не был местом, предназначенным для прогулок. Особенно после отбоя. Особенно для девушки. Здесь сам воздух, казалось, был пропитан вековой пылью, застарелым табаком и тем особым сортом тишины, который давит на барабанные перепонки, заставляя сердце биться быстрее от каждого случайного скрипа. Я ступала по щербатому каменному полу, и каждый мой шаг звучал как оглушительный набат, разносясь под мрачными арочными сводами. Мне казалось, что даже стены здесь обладают глазами и ушами, и сейчас они с осуждением взирают на позднюю визитершу, рискнувшую сунуться в царство холостяцкого хаоса.

Но отступать было некуда. Сбежавшая нечисть третьего уровня – это не та проблема, которую можно отложить до утра. Это даже не проблема, это катастрофа с клыками и скверным характером, и единственный человек, способный справиться с ней без лишнего шума, жил именно здесь. Феликс, лучший некромант курса, мрачный гений с вечно уставшими глазами.

По крайней мере, я так думала, пока на мое запястье не опустилась горячая, словно раскаленная сталь, ладонь.

Это не было прикосновением. Это был захват. Мгновенный, неумолимый, лишающий воли. Я даже не успела понять, откуда он взялся – высокая тень отделилась от стены, слившись с полумраком настолько органично, будто была его порождением. Лайам.

– Ты что?..

Договорить я не успела. Он дернул меня за собой, и мое тело, подчиняясь грубой физической силе, потеряло равновесие. Каблуки сапог проскрежетали по камню, оставляя, наверное, белые царапины на древнем полу, но он не обратил на это ни малейшего внимания. Его пальцы, длинные, с выступающими костяшками, сомкнулись на моей руке, как стальной браслет. Не больно – нет. Он умел рассчитывать силу. Это было хуже, чем боль. Это была демонстрация власти. Крепко. Так крепко, что я физически чувствовала каждый удар его пульса, передающийся через горячую кожу к моему замершему запястью. Попробуй вырваться. Это было не приглашение, а насмешка.

Единственными свидетелями моего позора были редкие магические светильники, разбросанные по стенам. Они не горели, а умирали, испуская тусклое, синюшное сияние, похожее на болотные огни. В их бледном свете его спина, обтянутая тонкой белой рубашкой, казалась монолитной скалой. Я видела, как под влажной от испарины тканью перекатываются мышцы – напряженные, словно канаты, узлы лопаток двигались, как поршни, при каждом его широком, уверенном шаге. Он не оборачивался. Ему это было не нужно. Он тащил меня за собой, как охотник тащит пойманную добычу в свое логово, и от этого осознания внутри меня начал подниматься липкий, обжигающий стыд, смешанный с яростью.

– Отпусти! – прошипела я, упираясь каблуками в пол так сильно, что, казалось, еще немного – и камень треснет. Я попыталась затормозить свободной рукой, хватаясь за выступы в кладке, но пальцы лишь скользили по холодной, замшелой поверхности. – Лайам! Ты с ума сошел⁈ Что ты творишь⁈

Он молчал. И это молчание было страшнее любого крика. В нем звенело что-то такое, от чего воздух становился вязким, как кисель. Я слышала только его дыхание – не сбитое, а какое-то механически-ровное, и завывание ветра где-то внизу, в запутанных лабиринтах подвалов. В этом коридоре мы были совершенно одни. Пленница и конвоир.

– Лайам! – вложив в голос всю силу отчаяния, я рванула руку на себя с такой амплитудой, что в плече что-то угрожающе хрустнуло.

Он наконец остановился. Резко, как вкопанный. Тишина упала на нас, словно могильная плита. Я тяжело дышала, растирая освобожденное запястье. Кожа под его пальцами горела, будто ошпаренная кипятком, и, я уверена, наутро там расцветут багровые следы. От возмущения у меня даже слезы выступили на глазах, но я скорее бы умерла, чем позволила им пролиться при нем.

– Ты совсем берега попутал? – выдохнула я, пытаясь восстановить сбитое дыхание. – Я пришла к Феликсу! По делу! Мне нужна его помощь, жизненно необходима, а не твои… твои пещерные замашки!

Я запнулась. Как назвать то, что он делал? Ревность? Забота? Спортивный интерес? Это не было помощью. Это было тем, что пугало меня в людях больше всего – присвоением чужой воли. Словно он увидел, что какая-то женщина посмела обратиться за поддержкой к другому мужчине, и какой-то древний, доисторический предохранитель внутри его черепной коробки перегорел, сорвал резьбу и заставил действовать не разумом, а инстинктами. Как будто я была вещью, на которую он уже мысленно повесил ярлык «МОЕ», и любое посягательство извне должно было караться немедленно и показательно.

Лайам развернулся. О, лучше бы он этого не делал. В тусклом магическом свете его лицо казалось высеченным из мрамора – прекрасным и холодным. Но глаза разрушали эту иллюзию. Они были цвета грозового неба, когда тучи сталкиваются друг с другом прямо перед ударом молнии. Почти черные, бушующие, переливающиеся оттенками серого и серебра. В этом взгляде клокотало столько необузданной энергии, что я невольно вжала голову в плечи. Там смешалось все: ярость на меня за то, что я посмела ослушаться негласных правил приличия, злость на Феликса за то, что тот вообще согласился, и глубокая, запрятанная глубоко под этими эмоциями, обида. Да, именно обида, как у ребенка, у которого отняли любимую игрушку.

– Ты пришла к Феликсу, – процедил он сквозь зубы. Голос его был похож на скрежет металла. Каждое слово он чеканил отдельно, словно вколачивал гвозди. – Среди ночи. В мужское общежитие. Одна. В таком виде… Ты вообще отдаешь себе отчет, как это выглядит со стороны, Эйвери? Что о тебе подумают?

Он сделал шаг ко мне. Я инстинктивно отступила, но стена предательски уперлась в лопатки. Путь к бегству был отрезан. Он нависал надо мной, высокий, широкоплечий, и воздух вокруг него буквально трещал от статического напряжения. Запах мяты и терпкого мужского одеколона ударил в нос, перебивая затхлость коридора, и от этой свежести почему-то стало еще страшнее.

– А тебе какое дело? – вздернув подбородок, выкрикнула я ему в лицо. Страх всегда лучше прятать за агрессией. – Ты мне кто? Брат? Отец? Декан, в конце концов? С каких это пор Лайам Вэллс решает, к кому мне ходить, по каким коридорам бродить и с кем разговаривать⁈ Ты никто мне. Никто!

Я попала в цель. Снайперски точно, в самое сердце. Он дернулся всем телом. Это было почти незаметное движение, но я ощутила его кожей. Словно волна тока прошла от его груди к моей. На скулах заходили желваки, челюсть сжалась с такой силой, что я услышала, как скрипнули его зубы. Уголки красиво очерченных губ опустились вниз, а взгляд стал острым, как бритва. На мгновение мне показалось, что сейчас последует взрыв. Ожидаемая реакция – удар кулаком в стену рядом с моей головой, грубое слово, грязное оскорбление, которыми обычно сыплют отвергнутые кавалеры. Я уже зажмурилась, внутренне сжавшись в ожидании грома.

Но грома не последовало. Тишина затянулась, стала вязкой, тревожной. А потом Лайам выдохнул. Это был не просто выдох. Это был долгий, протяжный, мучительный стон, словно он выпускал из легких не воздух, а всю свою ярость, всю темную энергию, что клокотала в нем минуту назад. Его плечи, напряженные до каменной твердости, дрогнули и медленно, почти незаметно, опустились вниз. Голова качнулась, подбородок уткнулся в грудь на секунду, и когда он снова поднял на меня глаза, я едва не ахнула.

Шторм исчез. В этих серых, глубоких, как предрассветное небо, омутах больше не было молний. Там плескалась совершенно невозможная, парадоксальная теплота. Она была такой неожиданной после всего, что случилось, что мне показалось, будто я оступилась и лечу в пропасть. Как будто кто-то щелкнул невидимым тумблером, и вместо разъяренного хищника, готового разорвать меня за дерзость, передо мной стоял кто-то другой. Кто-то уставший. Кто-то, кто смотрел на меня, как на чудо, свалившееся с небес. Не как на проблему, которую нужно решить, а как на подарок, который он боится спугнуть неосторожным словом.

– Ну, ты же сказала, что тебе нужна помощь, – произнес он, и голос его изменился до неузнаваемости. Он стал ниже, обволакивающим, с той самой легкой, ленивой хрипотцой, от которой у меня по позвоночнику всегда бежали предательские мурашки. В нем больше не было металла. Был бархат. – А я, по счастливой случайности, как раз свободен. И более чем готов помочь. Безвозмездно. Даром. От чистого сердца.

В уголках его губ заиграла та самая знаменитая улыбка Лайама. Улыбка, обладающая собственной магией. Легкая, чуть асимметричная, с намеком на самодовольство, но при этом такая чертовски обаятельная, что ноги у меня мгновенно стали ватными. Я ненавидела эту улыбку. Я обожала эту улыбку. Я отчаянно убеждала себя, что у меня иммунитет к его чарам, и столь же отчаянно в этой лжи тонула каждую секунду. Он стоял, прислонившись плечом к каменной кладке, скрестив руки на широкой груди, и в его глазах плясали озорные черти, словно не было только что этой безобразной сцены с хватанием за руки и грубостью.

– Вообще-то, – я попыталась взять себя в руки, одергивая край блузки, сбившийся во время борьбы, – я просила помощи у Феликса. У него реальный опыт работы с нечистью. Он некромант, он знает повадки этих тварей, у него есть специальное оборудование, артефакты слежения. Он согласился помочь. И все уже было решено, пока ты не влез и все не испортил!

Мой голос звучал высоко и сбивчиво. Я ненавидела себя за это. Я пришла сюда как деловая, собранная адептка, у которой чрезвычайная ситуация, а превратилась в какую-то истеричную институтку. И виной тому был он.

– Феликс занят, – ответил Лайам с той потрясающей невозмутимостью, с какой обычно говорят о восходе солнца. Это было не предположение. Это был вердикт. Оглашенный тоном, не терпящим апелляции.

– Чем же это⁈ – я уперла руки в бока, чувствуя, как от возмущения начинают гореть кончики ушей. – Он стоял в дверях и разговаривал со мной! У нас был диалог! Он ничем таким не был занят!

– Мной. – Лайам элегантно пожал плечами, и это движение было исполнено такого наглого, непробиваемого нарциссизма, что у меня на мгновение перехватило дыхание. – Он занят тем, что осознал: в моем присутствии его помощь тебе не понадобится. Это очевидно.

– Ты просто… ты невозможный! – выпалила я, чувствуя, как гнев затапливает сознание. – Ты вломился в наш разговор, как медведь в посудную лавку! Ты вытащил меня за руку, как нашкодившего котенка, на глазах у его соседей! Это было унизительно! Ты выставил меня посмешищем, а теперь стоишь тут со своей улыбочкой и говоришь, что я должна принять помощь от тебя, потому что ты решил, что Феликс занят твоей несуществующей важностью⁈

– Да, – ответил он просто. Ни тени сомнения. Ни капли раскаяния. Улыбка стала шире, теплее, и в ямочке на правой щеке, кажется, поселилось само солнце. – А что здесь такого? Я отличная замена. Я бы даже сказал, улучшенная версия. Феликс, несомненно, талантливый парень. Но он некромант. Весь его багаж – это запах мертвечины, сырой земли и старых книг. Его комната завалена костями и пыльными фолиантами. Ты бы там просто задохнулась.

Он сделал шаг ко мне. Маленький, аккуратный, но такой уверенный, что я снова подалась назад, вжимаясь лопатками в ледяной камень. Он был уже непозволительно близко. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, видела, как бьется жилка на его шее. Его запах окутал меня плотным коконом.

– А от меня, – произнес он почти шепотом, наклоняя голову так, чтобы заглянуть мне прямо в глаза, – пахнет победой. Свежим ветром. И немного… мятой. Согласись, гораздо приятнее, чем могильная пыль.

Я фыркнула. Это был единственный доступный мне способ защиты, броня из брони. Громко, демонстративно, с таким пренебрежением, на которое я только была способна. Лишь бы он не заметил, как предательски расширились мои зрачки. Лишь бы он не услышал, как гулко бухает сердце где-то под горлом. Лишь бы он не понял, что на самом деле происходило внутри меня в этот момент. А внутри меня дрожали стены той самой крепости под названием «Равнодушие», которую я так тщательно строила последние два года после нашего первого знакомства.

– Допустим, – я скрестила руки на груди, выставляя между нами хоть какой-то барьер, – и что же ты хочешь взамен, а? Я ни за что не поверю в твой альтруизм. Ты не из тех, кто делает что-то «даром» и «от чистого сердца». Ты всегда просчитываешь ходы на десять шагов вперед. Это просто еще одна партия в твоей бесконечной игре.

Он задумался. Вернее, сделал вид, что задумался. Приложил указательный палец к губам, вскинул брови, изображая напряженный мыслительный процесс. Потом улыбнулся медленно, тягуче, словно распробовал на языке какую-то приятную тайну.

– Ну, если ты так настаиваешь на оплате… Я, конечно, мог бы попросить что-то поистине грандиозное. Сопоставимое масштабу трагедии, от которой тебя спасу. Например, чтобы ты сдала за меня экзамен по артефакторике. Или целительству. Или, что будет идеально, и то, и другое сразу. Чтобы я просто пришел, сел, а в зачетке уже высший балл. Представляешь эту картину?

– Сразу же говорю: сдавать за тебя экзамены я не буду! – выпалила я, чувствуя, как уши запылали уже не от возмущения, а от абсурдности его предложения. – Даже не мечтай! Я скорее пойду в подземелье одна, с голыми руками, против этой нечисти!

– Какая воинственная, – он покачал головой с притворной печалью. – А я уже размечтался. Представил себе спокойное, беззаботное лето. Ладно. Так и быть, я сжалюсь над твоей гордостью. Цена будет скромной. Даже не цена, а так… символическая плата.

Он выдержал драматическую паузу, наслаждаясь моментом. В его глазах плясали блики от магического светильника, и в них больше не было ни злости, ни обиды. Только чистая, незамутненная надежда и какое-то трогательное, мальчишеское ожидание.

– Одна прогулка по городу, Эйвери, – сказал он мягко, и его голос обволакивал, укутывал, убеждал. – Вдвоем. Только ты и я. Никакой нечисти, никаких академий. Просто прогулка. И одно дополнительное занятие вне этих стен. Там, где нас никто не знает и не будет дергать дурацкими заданиями. Всего лишь это.

Я замерла. Воздух между нами, казалось, загустел, превратившись в янтарную смолу. Каждое его слово падало в эту смолу и увязало в ней, отдаваясь долгим вибрирующим эхом в моей душе. Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, а он стоял в двух шагах, непринужденный, уверенный, и смотрел на меня сверху вниз. Смотрел так, как не смотрел никто и никогда. В его взгляде была готовность ждать. Готовность отступить, если я сейчас пошлю его. Но вместе с тем – спокойная, непоколебимая вера в то, что я соглашусь. Он заложил бомбу замедленного действия под мои оборонительные сооружения и теперь просто стоял, ожидая, пока рухнут стены. И что самое ужасное, где-то глубоко внутри, под слоями страха, гордости и упрямства, я уже знала: он дождался.

Глава 20

Я не собиралась принимать его помощь. Ни за что. Никогда. Даже если бы он оказался последним человеком в этой Академии, а все остальные маги, студенты, преподаватели и сторожа взяли бы и испарились, словно утренний туман над Восточным озером. Даже если бы каменные полы под моими ногами разверзлись, являя бездонную пропасть, а единственной опорой во всей вселенной осталась бы его протянутая рука – сильная, с длинными пальцами и побелевшими костяшками от вечных тренировок с мечом. Нет. Спасибо. Обойдусь. Как-нибудь сама. Упаду в пропасть, расшибусь, но не приму.

Я повторяла это про себя, как мантру. Как заклинание высшего порядка, способное защитить меня от его чар. Не от его магии, нет – его магия была разрушительной, грубой, смертоносной. Огненные вихри, способные плавить камень. Силовые волны, от которых трескались стены полигонов. Воздушные лезвия, рвущие плоть тренировочных манекенов так легко, словно те были сделаны из бумаги. Все то, чем боевые маги крошат противников на турнирах и в реальном бою, за что их боятся и уважают. Но это не пугало меня. Совсем.

Страшным – по-настоящему страшным, до дрожи в коленях, до противного холодка в солнечном сплетении – было другое. То, как он смотрел на меня. Не так, как смотрели другие парни в Академии – с наглым интересом или показным равнодушием. Он смотрел так, словно видел меня насквозь. Словно читал каждую мысль, каждое сомнение, каждую мою глупую надежду. Словно ему было по-настоящему интересно то, что скрывается за моей броней из язвительности и холодности.

И его улыбка. Эта проклятая, невозможная улыбка – не нахальная, не самодовольная, а мягкая, понимающая, какая-то очень личная, будто мы с ним знали друг друга тысячу лет и делили на двоих какой-то огромный, важный секрет. И его голос – низкий, бархатистый, с легкой хрипотцой, словно он только что проснулся или, наоборот, еще не ложился. Этот голос проникал под кожу, как теплое вино, растекался по венам и заставлял мое сердце биться быстрее – не от страха, а от чего-то совершенно другого.

Вот это было по-настоящему опасно. Это могло разрушить меня куда вернее любого огненного вихря.

– Нет, – сказала я твердо, стоя в темном коридоре мужского общежития, и мой голос прозвучал холоднее, чем я рассчитывала. – Я сама справлюсь.

Он стоял передо мной – высокий, широкоплечий, в простой рубашке с закатанными до локтей рукавами, и от него пахло мятой и озоном, как после грозы. Позади него, в глубине коридора, горел одинокий магический фонарь, и его свет золотил темные волосы Лайама, делая их похожими на расплавленную бронзу.

Я ожидала, что он начнет спорить. Что нахмурится, скрестит руки на груди и скажет что-нибудь вроде «Не глупи» или «Ты же понимаешь, что одна не справишься». Так сделал бы любой другой парень. Так сделал бы Феликс, видно еще один его друг – он всегда, когда мы пересекались, спорил со мной до хрипоты, доказывая, что я слишком упряма и что мое упрямство до добра не доведет.

Но Лайам не был любым другим парнем. В том-то и заключалась проблема.

Он улыбнулся. Не нагло, не вызывающе, не с той снисходительной усмешкой, с какой обычно смотрели на меня боевики, когда я пыталась делать вид, что не нуждаюсь в их помощи. Он улыбнулся мягко, понимающе, почти нежно – так, словно моя резкость вовсе не обидела его. Словно он понимал причину этой резкости. И от этой улыбки, от этой чертовой нежности, у меня внутри что-то дрогнуло, и мне захотелось одновременно ударить его кулаком в плечо и… Нет. Только ударить. Определенно только ударить.

– Как знаешь, – ответил он, и его голос прозвучал до отвращения спокойно. Он отступил на шаг назад, уступая мне дорогу. – Но если вдруг передумаешь – я буду неподалеку.

– Не передумаю, – отрезала я. Голос прозвучал резко, словно удар хлыста.

Я развернулась на каблуках своих сапог – резко, слишком резко для того, чтобы движение выглядело уверенным, – и зашагала прочь по темному коридору. Мои шаги гулко отдавались от каменных стен и высокого потолка, множились эхом, разбегались по пустым переходам. Я шла быстро, почти бежала, перепрыгивая через выбоины в каменном полу, и спиной чувствовала его взгляд. Он прожигал меня насквозь – горячий, пристальный, внимательный. И я знала, знала совершенно точно, что он стоит и смотрит мне вслед, не двигаясь с места.

Я не обернулась. Не доставила ему такого удовольствия. Не показала, что мое сердце колотится где-то в горле, а дыхание сбилось вовсе не от быстрой ходьбы.

Прошло три часа. А может быть, четыре. Я потеряла счет времени где-то между библиотечным чердаком и оранжереей, когда стрелки моих карманных часов замерли – то ли от пыли, то ли от какого-то остаточного заклинания, витавшего в воздухе. Время остановилось, застыло, как желе, а вместе с ним застыла и моя надежда найти эту проклятую тварь.

Ночь опустилась на Академию тяжелым, непроницаемым покрывалом. Она прокралась через бойницы, просочилась сквозь щели в старых оконных рамах, залила коридоры плотной, вязкой чернотой, которую не могли разогнать даже магические фонари. Даже звезды – вечные, верные звезды, которые обычно мерцали сквозь облака над Академией, – исчезли, спрятались за плотной пеленой туч, словно боялись смотреть на землю.

Я облазила каждый уголок, который могла вспомнить за три года учебы. Каждую щель, каждую нишу, каждое потайное место. Чердак над библиотекой, где пахло вековой пылью, сухими травами и мышами – этот сладковатый, тошнотворный запах, от которого першило в горле. Я перерыла груды старых книг и свитков, опрокинула стопку деревянных ящиков, заглянула в дымоход камина, который не разжигали, наверное, со времен основания Академии. Подвал под лабораторным корпусом – сырой, холодный, пропахший плесенью и химическими реагентами, где со стен свисали седые клочья паутины, а под ногами хрустели какие-то древние кости – то ли мышиные, то ли птичьи, то ли, прости Мерлин, человеческие. Там было так темно, что мой световой шар дрожал и гас каждые пять минут, и мне приходилось тратить силы на его поддержание.

Оранжерею – огромную, стеклянную, где даже глубокой ночью было влажно, душно и неестественно тепло. Там пахло сырой землей, цветущими магнолиями и чем-то острым, пряным, от чего кружилась голова. Капли конденсата стекали по стеклянным стенам, словно слезы, а тени от гигантских пальм и разлапистых папоротников напоминали когтистые лапы, которые тянулись ко мне, стоило на секунду зазеваться. Один особенно злобный куст – кажется, гибрид шиповника и какого-то магического растения – атаковал меня, когда я заглянула под скамейку с удобрениями, и оставил на память две глубокие царапины на ладонях.

Старый склад с метлами и чистящими зельями – узкую, заставленную комнату, где пахло уксусом, воском и застарелой магией. Я переворошила там все: опрокинула ведро с тряпками, заглянула за бочки с мыльным раствором, отодвинула тяжелый стеллаж, рискуя надорвать спину. Подсобку в столовой – темную, душную каморку, где пахло кислой капустой, прогорклым маслом и еще какой-то гадостью, которую я не смогла идентифицировать. Там было так тесно, что я дважды ударилась головой о низкую притолоку, и теперь на лбу набухала шишка.

Ничего. Нигде. Ни следа. Ни единой рыжей шерстинки.

Кошка-нечисть – это мелкое, вертлявое, абсолютно невыносимое создание с серебряными рунами на ошейнике и наглыми желтыми глазами – будто растворилась в воздухе. Испарилась. Провалилась сквозь землю. Словно ее никогда не существовало, словно я гонялась за призраком, за плодом моего воображения.

Я стояла у черного входа в кухню, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и пыталась отдышаться. Грудь вздымалась и опускалась часто, судорожно, как у загнанного зверя. Волосы выбились из косы, которую я заплела еще днем, и теперь прилипали к влажным вискам, лезли в глаза, в рот, мешали видеть. Мой дорожный плащ – любимый плащ, который всегда сидел на мне идеально – был весь в пыли, паутине и каких-то подозрительных бурых пятнах. На левом плече красовалась длинная прореха – память о встрече с гвоздем на складе.

На ладонях горели две свежие царапины – результат близкого знакомства с тем самым злобным кустом. Я поднесла их к лицу и в слабом свете магического фонаря, висевшего над кухонной дверью, увидела, что царапины воспалились и покраснели. Нужно будет обработать, подумала я вяло. И наверное, наложить легкое заживляющее заклинание. Наверное. Когда-нибудь. Когда у меня будут силы.

Ноги гудели от усталости. Ныли колени, болели ступни – я набегала по лестницам и переходам, наверное, несколько лиг. В голове, пульсируя в такт сердцу, билась одна-единственная мысль, горькая, беспощадная, невыносимая: я не справлюсь. Одна – не справлюсь. Я никогда не найду эту проклятую кошку.

Как бы страшно не было это признавать. Мне и правда нужна была помощь.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Холодный камень стены приятно остужал разгоряченную спину – даже через плащ и рубашку я чувствовала его ледяное прикосновение. Я стояла так несколько секунд, а может быть, минут, позволяя усталости и отчаянию накрыть меня с головой. Позволяя себе признать то, что я отказывалась признавать последние четыре часа.

Я не могу сделать это в одиночку. Не могу. У меня не хватит ни сил, ни времени, ни магии. Мне нужен кто-то, кто знает Академию не хуже меня. Кто умеет искать – быстро, умело, методично. Кто не станет задавать лишних вопросов. Кто согласится помочь без условий и без…

– Ты следил за мной все это время?

Я открыла глаза и резко повернула голову. Движение вышло дерганым, почти судорожным – как будто я защищалась от удара.

В пяти шагах от меня, прислонившись к стене с той же ленивой, расслабленной грацией, что и я, стоял Лайам ap'Шайн. Он явно перенял мою позу – или я его, теперь уже не разобрать. Руки скрещены на груди, подчеркивая ширину плеч. Ноги вытянуты, скрещены в лодыжках. Голова чуть склонена к плечу, отчего темная прядь волос падала на лоб, почти закрывая правый глаз. В тусклом, дрожащем свете магического фонаря, висевшего над кухонной дверью, его лицо казалось вырезанным из мрамора – точеное, четкое, холодное, безупречное. Острые скулы, твердая линия подбородка, прямой нос – слишком правильные, слишком красивые черты. Но в глазах, серых, как грозовое небо перед бурей, плясали теплые золотистые искорки.

– Нет, – ответил он спокойно, и в его голосе не было ни капли насмешки, ни капли злорадства. Ничего из того, что я ожидала услышать. – Я не следил за тобой. Я просто наблюдал.

– Это одно и то же! – Я оттолкнулась от стены и выпрямилась, чувствуя, как волна возмущения придает моему измученному телу новые силы. Кровь прилила к щекам, сердце забилось быстрее. – Ты ходил за мной по всей Академии и смотрел, как я обшариваю каждый угол, каждую подсобку, каждую щель⁈ И ты не подошел, не помог, просто стоял и… наблюдал?

Я почти кричала. Мой голос разносился по пустому коридору, отражался от стен, возвращался ко мне эхом. В окне за спиной Лайама что-то дрогнуло – кажется, потревоженная летучая мышь.

– Ты сказала, что справишься сама, – напомнил он, и улыбка – та самая, мягкая, понимающая – тронула уголки его губ. – Я решил, что не стоит мешать. Ты же у нас девушка гордая, помощь не принимаешь, чужие руки отталкиваешь. Зачем мне было нарываться на очередную колкость?

Я открыла рот, чтобы возразить – резко, язвительно, как я всегда возражала ему последние три года, – и закрыла. Проклятье. Проклятье, проклятье, проклятье. Он был абсолютно, до тошноты прав. Я сама его оттолкнула. Я сама сказала, что справлюсь – три с половиной часа назад, в коридоре его общежития. Я сама отрезала: «не передумаю». Я сама отказалась от его помощи, не задумываясь, действуя на автомате, повинуясь инстинкту, который требовал держаться от Лайама ap'Шайна как можно дальше.

И он, вместо того чтобы навязаться, вместо того чтобы снова – как уже было однажды – хватать меня за руку и тащить куда-то, просто… ждал. Был рядом. Но не вмешивался. Наблюдал, как я выбиваюсь из сил, и ничего не делал.

И от этого почему-то становилось не легче, а тяжелее. Потому что я понимала: он ждал не для того, чтобы позлорадствовать. Он ждал, потому что знал – я сама приду. Когда пойму, что не справляюсь. Когда гордость уступит место отчаянию. И я пришла к этому моменту. Стояла сейчас у грязной стены кухни, измученная, искусанная кустом, и готова была просить о помощи.

– Ты невозможен, – выдохнула я, прижимая пальцы к переносице. Там, между бровей, зарождалась тупая, ноющая головная боль.

– Мне это говорили, – отозвался он с той же легкой, почти ленивой интонацией. – Но обычно совсем в другом контексте. И совсем другим тоном.

Я метнула в него убийственный взгляд – острый, как бритва, способный, кажется, разрезать камень. Но он только улыбнулся шире, и в его серых глазах заплясали дьявольские огоньки. Потом он отлепился от стены – одним плавным, текучим движением, каким двигаются только очень хорошо тренированные боевые маги, – сделал пару шагов и остановился напротив меня.

Ближе, чем следовало. Гораздо ближе.

Я чувствовала запах мяты и озона, исходивший от него – свежий, прохладный, с легкой горчинкой. Запах, который я знала слишком хорошо. Запах, который преследовал меня три года – в аудиториях, в коридорах, в столовой, даже в библиотеке, куда он, казалось, никогда не заходил до нашего третьего курса. И этот запах, который раньше вызывал во мне только раздражение и желание уйти, сейчас вдруг показался… успокаивающим. Родным. Тем, что говорит: ты больше не одна.

– Так что, – сказал он, наклоняясь ко мне. Его голос понизился до того самого интимного шепота, от которого у меня всегда – всегда! – мурашки бежали по спине, а дыхание перехватывало, – тебе все еще нужна помощь? Или ты еще пару часов побегаешь, чтобы окончательно убедиться в том, что я тебе нужен?

Вот так. Не «нужна моя помощь?». А «я тебе нужен». Он умел формулировать фразы так, что каждое слово било в цель.

Я молчала, глядя на него снизу вверх. Он стоял слишком близко – нас разделяли какие-то жалкие полшага, не больше. Я видела каждую ресницу, обрамлявшую его серые глаза, видела крошечный шрам над левой бровью – память о тренировке на втором курсе, – видела, как подрагивает жилка на его шее. Он был выше меня на целую голову, и мне приходилось задирать подбородок, чтобы смотреть ему в лицо.

Внутри меня боролись гордость и отчаяние, и эта битва была страшнее любого магического поединка. Гордость – моя старая, верная подруга, которая никогда не подводила меня, – кричала во весь голос. Она вопила, что я не должна соглашаться, что это ловушка, что он будет должен мне эту помощь, что он потом непременно использует ее против меня. Что я обещала себе – дала слово – никогда не зависеть от Лайама ap'Шайна ни в чем.

Но отчаяние – тихое, измученное, смертельно уставшее – звучало громче. Оно шептало мне на ухо о декане Шантере, который завтра утром обнаружит пропажу фамильяра. О Мире, которая вернется и попадет под раздачу. О кошке-нечисти, которая сейчас, возможно, грызет чью-нибудь дипломную работу в подвале лабораторного корпуса. О том, что если я не найду эту тварь до рассвета, последствия будут катастрофическими. И о том, что Лайам, при всех его недостатках, никогда – ни разу за три года – не давал мне повода сомневаться в нем, когда дело касалось серьезных вещей.

– Ладно, – сказала я наконец, и собственный голос показался мне чужим – глухим, усталым, лишенным привычной брони. – Но у меня есть условия.

– Я весь во внимании, – отозвался Лайам, и в его глазах мелькнуло острое, искреннее любопытство. Он выпрямился, но не отступил – так и стоял в полушаге, глядя на меня сверху вниз. – Какие условия, милая целительница?