Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 34 страниц)

Белая рубашка с закатанными до локтя рукавами открывала сильные предплечья, и я вдруг поймала себя на том, что смотрю на то, как играют, перекатываются мышцы под бронзовой кожей, когда он скрещивает руки на груди. Темные брюки, простые, дорогие, сидели идеально, подчеркивая длинные ноги. Волосы растрепались еще больше, чем утром, будто он провел последние часы, запуская в них пальцы от нетерпения, или от злости, или…

Он не двигался. Просто стоял и смотрел на дорогу. На ту самую дорогу, по которой я должна была выйти. Ждал.

Солнце светило ему в спину, и его фигура казалась темным, грозным силуэтом в ореоле золотого, слепящего света. Но я узнала бы его из тысячи. Из миллиона. Эту расслабленную, ленивую позу, которую он носил как дорогой, сшитый на заказ костюм. Эту уверенность, с которой он занимал пространство – будто весь мир, этот дуб, эта мостовая, эти ворота Академии, всё это принадлежало ему по праву рождения.

Он не заметил меня. Пока не заметил. Смотрел куда-то в сторону, на группу студентов, выходящих из ворот, и лицо его было спокойным, даже безразличным. Но в складке губ, в том, как он чуть прищурился, читалось что-то нетерпеливое. Ожидание, которое начинало его утомлять. Напряжение в челюсти.

Он ждал меня. Знал, что я выйду. Знал, что, несмотря на его визит, я все равно пойду за книгами, потому что я – это я. И пришел сюда, чтобы…

Я сжала лямку сумки так, что побелели костяшки. В горле пересохло, язык прилип к небу. Весь мой идеальный день – книги, родители, тихий вечер с чаем – вдруг стал зыбким, хрупким, ненадежным. Потому что он стоял здесь. Потому что он не отступил после того, как я захлопнула дверь. Потому что он смотрел так, будто у него были на это свои причины, о которых я не хотела знать.

И от этих причин мне становилось одновременно жарко и холодно, как в лихорадке. Потому что я боялась их. Потому что, если я узнаю их, мой идеальный день рассыплется в прах.

Я замерла за спиной проходящей мимо группы первокурсниц. Они громко смеялись, обсуждали вчерашнюю вечеринку в общем зале, и я спряталась за ними, как за щитом, надеясь, что он меня не заметит. Надеясь, что сейчас кто-то отвлечет его – друг, знакомый, любой, – позовет, уведет. Надеясь, что мой день еще можно спасти, если просто обойти ворота с другой стороны, если сделать вид, что я не видела его, если…

Лайам повернул голову. Прямо сквозь толпу первокурсниц, сквозь утренний шум, сквозь листья, падающие с лип, – он посмотрел на меня. Серые глаза, острые, внимательные, хищные, нашли мое лицо в одно мгновение. Безошибочно.

Его губы дрогнули. Улыбка появилась медленно – не та ленивая, полупрезрительная усмешка, которую я привыкла видеть на его лице, когда он смотрел на меня при брате. Другая. Медленная, уверенная, какая-то… торжествующая. Как у охотника, который наконец выследил добычу, но не спешит бросаться, а наслаждается моментом, смакует его, растягивает.

Он выпрямился, отлепляясь от дерева, и сделал полшага в мою сторону. Руки вынул из карманов, и я заметила, что пальцы у него длинные, сильные, с чистыми, ухоженными ногтями – странная, абсурдная деталь, которую мой мозг зафиксировал в панике, словно это было важно.

Я стояла, не в силах двинуться с места. Ноги налились свинцом. Сумка с неполученными книгами давила на плечо, превращаясь в тонну свинца. Где-то далеко, за его спиной, был город – лавка госпожи Эллен, теплый свет в окнах, запах старых страниц. Родительский дом, где мать, наверное, уже режет рагу, а отец делает вид, что читает газету, но поглядывает на дверь.

Мой день. Мой выходной.

Он ждал. И я знала – каждой клеткой, каждым нервом, каждой дрожащей жилкой, – что сейчас он подойдет. Что-то скажет. Голосом низким, чуть хрипловатым, каким говорят на утро после долгой ночи. Спросит, почему я так долго. Или не спросит, а просто встанет рядом и пойдет за мной, как будто так и надо. Как будто он имел на это право.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Вокруг шумел город. Студенты спешили по своим делам, кто-то смеялся, кто-то спорил о ценах в столовой, привратник переругивался с возницей, который хотел проехать на территорию. Но для меня все замерло в этом одном, бесконечном мгновении. Между тем, чтобы развернуться и уйти. И тем, чтобы остаться. Я не сделала ни того, ни другого.

Лайам сделал шаг. Еще один. Я слышала, как его дорогие, идеально начищенные ботинки ступают по каменной плитке. Он шел не спеша, как будто у нас было все время мира. Как будто он знал, что я никуда не денусь. Что я не смогу уйти.

Солнце светило ему прямо в глаза, и они казались светлыми, почти прозрачными, как лед на весеннем солнце, как северное море. В них не было насмешки. Не было той ленивой самоуверенности, которая всегда бесила меня до белого каления. Было что-то другое. Настойчивое. Горячее. Голодное. От чего у меня перехватывало дыхание и начинало мучительно кружиться голова.

Он остановился в трех шагах от меня. Я смотрела на него и молчала. Он смотрел на меня и молчал. Ветер донес запах его одеколона – можжевельник, кедр, что-то горьковатое, мужское, опасное. Запах, который я вдыхала в детстве, когда он, еще подросток, поднимал меня на плечи, чтобы я достала яблоко с верхней ветки. Запах, который я запомнила навсегда, сама того не желая.

Он открыл рот, чтобы сказать что-то. Я видела, как дрогнули его губы, как он набрал воздух в грудь, как напряглась жилка на шее.

– Ты куда-то собралась? – Он склонил голову к плечу, и в его серых глазах заплясали бесенята. – В город? За книгами? Я иду с тобой.

– Ты не знаешь, куда я иду, – выдавила я наконец.

– Знаю. В лавку госпожи Эллен. Ты говорила о ней Мире в столовой неделю назад. Я слышал.

Мурашки пробежали по коже. Он слышал. Он слушал. Он запомнил.

– Ты… ты не можешь просто…

– Могу. – Он сделал еще шаг, и теперь нас разделяло расстояние вытянутой руки. Я чувствовала жар его тела. – Твой день, Эйра. Твоя суббота. Но я буду рядом. Привыкай.

Ворота Академии остались у меня за спиной. Город – впереди, за его плечами. И я вдруг поняла это с кристальной, пугающей ясностью: мой идеальный план только что разлетелся на куски. Потому что Лайам ap'Шайн стоял на моем пути.

И он не собирался уходить.

Глава 8

Я стояла и смотрела на него, а он стоял и смотрел на меня.

Утро только начиналось, но солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы заливать брусчатку академического двора жидким, расплавленным золотом. Каждый камешек, каждый выщербленный край плитки сиял, как драгоценность в короне. Где-то за спиной хлопнула тяжелая дверь общежития, кто-то засмеялся – второкурсники с боевого факультета, судя по громким, раскатистым голосам, полным юношеской бравады. Обычные звуки обычного утра. Но они доносились до меня словно сквозь толщу воды, приглушенные, искаженные, неважные. Как будто я нырнула глубоко-глубоко и смотрела на мир со дна океана.

Важным было только то, что происходило в этих трех шагах.

Три шага. Всего лишь три жалких шага разделяло нас, и эти три шага казались пропастью. Бездонной, холодной, темной, полной всего того, что мы не сказали друг другу за последние две недели. Всех тех слов, что застревали в горле, всех тех взглядов, что мы бросали украдкой, всех тех прикосновений, что не случились, но могли бы. Я даже не знала, как назвать тот взгляд, что был направлен на меня сейчас. Слишком пристальный. Слишком голодный. Слишком. До дрожи, до мурашек, до желания обхватить себя руками и спрятаться.

Или наоборот – эти три шага были слишком маленьким, ничтожным, опасным расстоянием для двух людей, которые друг друга терпеть не могут. По крайней мере, должны.

Я вцепилась пальцами в лямку сумки так сильно, что кожаная кромка впилась в ладонь, оставляя красный, горящий след, который будет напоминать о себе еще час. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать ровно, мешая мыслить ясно. Я ненавидела это чувство – когда он оказывался рядом, и все мои привычные защитные механизмы, выстроенные годами, как крепостные стены, давали сбой. Трещали по швам. Рассыпались в прах.

Он стоял, прислонившись плечом к стволу старого дуба возле выхода из Академии. Того самого дуба, под которым мы детьми играли в прятки, под которым Райан впервые закурил, под которым я однажды, когда мне было двенадцать, разбила коленку, и Лайам – тогда еще просто мальчишка с вечно ободранными локтями – помог мне дойти до дома, хотя я кричала, что ненавижу его. Поза его была расслабленной – одна нога чуть согнута в колене, руки в карманах брюк, голова слегка наклонена к плечу. Но я знала его достаточно хорошо, слишком хорошо, чтобы видеть: расслабленность эта показная. Обманчивая. Как у хищника, притворяющегося спящим. Плечи были чуть напряжены, и взгляд – этот его взгляд из-под полуопущенных век, тяжелый, обволакивающий, – был слишком пристальным для человека, который просто коротает время.

Он ждал. И судя по тому, что его волосы, обычно идеально уложенные с небрежной точностью, сейчас были растрепаны ветром и падали на лоб непослушной пепельной прядью, он стоял здесь давно. Может, десять минут. Может, полчаса. Может, с того самого момента, как я захлопнула дверь перед его носом.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я первой, потому что молчать дальше было невозможно. Тишина между нами всегда была слишком громкой, слишком напряженной, она давила на барабанные перепонки и заставляла нервничать до дрожи в коленях.

Мой голос вышел резче, чем я планировала. Колючим, как осенний ветер, как осколки льда. Я не стала его смягчать. Не стала притворяться вежливой и равнодушной. Пусть знает, что я не рада его видеть. Пусть чувствует. Пусть хоть раз в жизни ему будет некомфортно.

Он улыбнулся.

Не так, как улыбаются при встрече. Не вежливо, не приветливо, не робко. Эта его улыбка – ленивая, чуть насмешливая, с легким, опасным прищуром глаз – была оружием. Отточенным, выверенным, смертоносным. Я это знала. Я видела, как он так же улыбается соперникам на турнирах, перед тем как сделать решающий, сокрушительный удар. От этой улыбки у меня внутри всё начинало кипеть, словно кто-то бросил в спокойную воду раскаленный камень, и вода зашипела, заклубилась паром, грозя выплеснуться через край.

– Жду, – ответил Лайам, и его голос был низким, спокойным, невозмутимым, как горное озеро. Он неспешно выпрямился, оторвав плечо от шершавой коры дуба, и это движение было таким плавным, таким кошачьим, таким хищным, что у меня невольно перехватило дыхание, а сердце пропустило удар.

– Ждешь? – переспросила я, вкладывая в голос столько ледяного спокойствия, сколько смогла собрать по крупицам. Я специально растягивала слова, делала их короткими, рублеными, как удары хлыста. – Кого?

– Тебя.

Он сказал это так просто. Так обыденно. Так буднично. Будто ждать меня на выходе из Академии в выходной день – это самое естественное, самое правильное занятие в мире. Будто у него нет своих дел, своей компании, своей свиты из поклонниц, своей жизни, в конце концов.

Я сделала глубокий вдох. Сосчитала до трех. Потом до пяти. Потом до десяти, хотя обычно мне хватало пяти, чтобы успокоиться и взять себя в руки. Не помогло. Абсолютно. В груди разрасталось жаркое, колючее раздражение, которое я так хорошо знала последние недели. Оно приходило всегда, когда этот человек оказывался в поле моего зрения. И чем ближе он был, тем сильнее становилось это чувство – смесь злости и еще чего-то, чему я отказывалась давать имя. Чего-то опасного, горячего, разъедающего изнутри.

– Зачем? – спросила я, и прозвучало это почти как вызов. Как боевой клич. Я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, хотя это было трудно – его глаза были слишком светлыми, слишком пронзительными, в них хотелось смотреть вечно, тонуть, и именно поэтому я старалась смотреть куда угодно, только не в них. На его переносицу. На ухо. На предательскую прядку волос.

– Чтобы составить компанию, – ответил он тоном, которым говорят о чем-то само собой разумеющемся.

– Я не просила.

– Знаю. – Он качнулся с пятки на носок, расслабленный, невозмутимый, будто мы обсуждали погоду или цены на пирожки в столовой. Его глаза, светлые и цепкие, смотрели на меня спокойно, без тени смущения. – Но я всё равно пойду.

– Лайам, – я постаралась, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело, и этот кипящий, яростный гнев требовал выхода, требовал крика, требовал хотя бы бросить в него чем-нибудь тяжелым. Я вдохнула носом, медленно, глубоко, чувствуя, как холодный утренний воздух наполняет легкие. Выдохнула через рот, как учила мама в детстве, когда я злилась на соседских мальчишек, которые дергали меня за косички. – У меня сегодня важные дела. Я иду за книгами. Потом к родителям. И я не собираюсь тратить этот день на то, чтобы…

– Чтобы что? – перебил он, и его правая бровь насмешливо приподнялась, образуя на лбу едва заметную складку. Он смотрел на меня с таким видом, будто знал, что я скажу, и заранее это его забавляло. – Чтобы идти в компании? Чтобы с кем-то поговорить? Чтобы не тащить тяжелые книги одной, как проклятая? – Он кивнул на мою сумку, висящую на плече, и в его голосе появилась нотка наигранной, издевательской заботы. – Ты же знаешь, какой там том по рунной диагностике. Он весит как небольшой валун. Как надгробная плита. Я видел накладную.

Я стиснула зубы до хруста. Он видел накладную. Он. Видел. Накладную. На мой заказ. Который я ждала три года. И который он каким-то непостижимым образом отследил. Как шпион. Как сталкер. Как человек, которому зачем-то нужно знать обо мне всё.

– Чтобы терпеть тебя рядом, – закончила я, отчеканив каждое слово, словно забивала гвозди в крышку гроба.

Он не обиделся. Это было в нем самое невыносимое, самое бесящее – его непробиваемость. Я метала в него колючие фразы, острые, как осколки стекла, как боевые заклинания, а он стоял, принимал их, и они, кажется, даже не царапали его кожу. Отскакивали от него, как горох от стены, и падали на брусчатку, рассыпаясь в бесполезную пыль.

Он просто посмотрел на меня с этим своим странным выражением – пристальным, внимательным, каким-то… голодным, что ли. Словно я была книгой, которую он никак не мог прочитать, и это его одновременно бесило и завораживало. Словно он пытался разглядеть что-то под моей кожей, под моими словами, под той броней, которую я так тщательно выстраивала годами.

– Эйра, – сказал он тихо, и в этом голосе вдруг пропала вся насмешка. Она исчезла так быстро, так стремительно, что я не сразу поверила своим ушам. Голос стал серьезным, почти уязвимым, почти обнаженным, и это было так неожиданно, так непохоже на обычного Лайама – наглого, самоуверенного, всегда знающего, что сказать, – что я невольно замерла. Даже дыхание затаила, боясь спугнуть этот момент. – Я понимаю, что ты злишься. На меня. На всю эту дурацкую ситуацию в аудитории. На то, что я влез в твои планы без спроса. Но я правда хочу учиться. И даже если ты не готова заниматься со мной в гостинице…

Я фыркнула. Громко, демонстративно, так, чтобы он слышал. Чтобы понял, что я думаю об этом предложении.

В гостинице. С ним. В закрытой комнате. Наедине. Да он с ума сошел, если думает, что я когда-нибудь, хоть в какой-то вселенной на это соглашусь после того, что случилось в прошлый раз, когда мы остались наедине, и он коснулся моего лица, и мир перестал существовать.

Я оборвала мысль, не давая ей развиться. Не сейчас. Не здесь. Не при нем.

– … давай я просто буду идти рядом и слушать, – закончил он, не обратив ни малейшего внимания на мой смешок. Будто я не фыркала, а просто чихнула. – Ты можешь рассказывать мне что-то по дороге. Я усвою. Я хорошо запоминаю на слух. У меня слуховая память лучше, чем зрительная. Если ты будешь говорить, я запомню почти дословно.

Он говорил это так серьезно, так убедительно, что на секунду я почти поверила. Почти.

Я посмотрела на него. В упор. Долго. Медленно обвела взглядом его лицо – высокий лоб, чуть тронутый загаром, прямую линию носа, скулы, которые делали его похожим на портреты древних аристократов, висящие в коридорах Академии, губы, изогнутые в той самой полуулыбке, которая, казалось, была нарисована на его лице навсегда.

Серьезно? Он что, думает, что я поведусь на это?

Что я поверю, будто король боевого факультета, который не может залечить царапину на коленке без помощи целителя, не может отличить артерию от вены на практическом занятии, будет внимательно слушать лекцию по маг-анатомии по дороге в книжную лавку? Что он запомнит названия меридианов и нервных сплетений, пока мы будем лавировать между торговыми рядами и отбиваться от уличных торговцев?

– Нет, – сказала я, и в моем голосе не осталось ни капли сомнения. Только холодная, твердая, как лед, уверенность.

– Почему? – Он не отступил. Даже не моргнул. Просто стоял и смотрел, и в его взгляде было что-то, от чего у меня по позвоночнику пробежал холодок.

– Потому что у меня нет времени учить тебя на ходу. Потому что это неэффективно. Потому что я не хочу. – Я загнула пальцы, перечисляя, и на третьем пальце почувствовала, как ноготь впивается в кожу, оставляя маленькую белую лунку. – Потому что у меня сегодня выходной от твоего присутствия. Потому что я хочу побыть одна. Потому что я имею право на один день без тебя. Потому что…

– Третья причина самая честная, – усмехнулся он, перебивая меня на полуслове, и уголки его губ дрогнули в той самой полуулыбке, которая сводила меня с ума. Не потому что она была красивой – она была, но дело не в этом. А потому что я никогда не могла понять, что за ней стоит. Насмешка? Симпатия? Желание победить? Или что-то еще, более глубокое, более опасное?

– Я не обязана быть честной с тобой.

– А с собой?

Я пропустила вопрос мимо ушей. Не услышала. Не захотела слышать. Решительно развернулась на каблуках так резко, что полы мантии взметнулись, как крылья потревоженной птицы, и пошла вдоль дороги, огибая его сбоку широкой дугой, словно он был заразным, словно от него можно было подхватить какую-то болезнь, от которой потом не вылечишься.

Если он думает, что я буду стоять и препираться с ним весь день, он глубоко ошибается. У меня есть дела. Важные. Те, которые я откладывала неделями, месяцами, годами. И никакой самовлюбленный боевик, даже если он наследник древнего рода и умеет убивать взглядом, даже если его улыбка заставляет мое сердце биться быстрее, а разум – отключаться, не встанет у меня на пути.

Я сделала несколько быстрых шагов. Пять. Десять. Пятнадцать. Брусчатка стучала под подошвами, сумка ритмично ударялась о бедро. Ветер дул в спину, подталкивая вперед, и я почти поверила, что всё обошлось.

Он не двинулся. Я краем глаза видела, что он стоит на том же месте, прислонившись к дубу, такой же расслабленный, такой же невозмутимый.

Я почти обрадовалась. Почувствовала, как напряжение в плечах начинает отпускать, как мышцы шеи медленно расслабляются. Подумала, что он наконец-то отстал, что сегодня мне повезло, что он в хорошем настроении и не будет настаивать, что, может быть, он просто хотел меня подразнить, и, добившись реакции, удовлетворил свое любопытство.

Радость была преждевременной. Глупой. Детской. Потому что шаги за спиной я услышала почти тут же. Тяжелые, уверенные, размеренные. Шаги человека, который никуда не торопится, который знает, что у него впереди целый день. Шаги, которые с каждым мгновением становились ближе, громче, неотвратимее.

Он шел за мной. Медленно, чуть лениво, соблюдая ту самую дистанцию, которая не позволяла обвинить его в преследовании, но при этом давала понять: он здесь. Он рядом. И он не отступит. Я зажмурилась на долю секунды, и перед глазами вспыхнули багровые круги. В голове билась одна-единственная мысль, похожая на набат: «Ну всё. Мой идеальный день только что полетел к демонам».

Глава 9

Я узнала их сразу. Спокойные, уверенные, ровно в том же темпе, что и мои. Не быстрее, не медленнее – точно синхронно, словно мы были двумя частями одного, давно отлаженного механизма. Я слышала их отчетливо, до звона в ушах – легкое, почти музыкальное поскрипывание его дорогих кожаных сапог, мягкое, пружинистое касание подошвы о шершавую брусчатку, размеренный, неумолимый ритм, который словно насмехался над моей жалкой попыткой уйти.

Я ускорилась. Резко, почти бегом, срываясь с места так, что каблуки застучали по камням частой, нервной дробью. Шаги за спиной ускорились – бессовестно, нагло, ничуть не скрываясь, даже не пытаясь замаскироваться. Я замедлилась, почти до полной остановки. Шаги замедлились, и я даже услышала, как он тихо, сдавленно выдохнул – коротко, сквозь зубы, словно сдерживая смех, который так и рвался наружу.

– Ты издеваешься? – спросила я, не оборачиваясь, чувствуя, как начинают гореть уши. Я ненавидела, когда они горели. Просто люто, до зубовного скрежета ненавидела. Они выдавали меня с головой, с потрохами. Покрасневшие уши были моей ахиллесовой пятой, моим самым слабым, самым предательским местом, и Лайам, кажется, знал об этом. Догадался. Вычислил. Он всегда смотрел на мои уши, когда злил меня, и улыбался чуть шире, когда видел, как они наливаются предательским румянцем.

– Нет, – ответил он, и в голосе его отчетливо, явственно, до дрожи слышалась улыбка. Я ее слышала. Не видела – слышала. Она вибрировала в воздухе, оседала на моей шее горячими мурашками, заставляла тонкие волоски на руках вставать дыбом. – Я просто иду в ту же сторону.

– Ты даже не знаешь, куда я иду.

– В лавку магических книг госпожи Эллен, – спокойно, уверенно, без тени сомнения сказал он. Я вздрогнула всем телом, и он это заметил – я услышала, как его шаг на долю секунды сбился, запнулся, а потом снова вошел в тот же самый, неумолимый ритм. – На углу Цветочной и Каменной улиц. Я уже говорил тебе, но повторю. Я там был. Третьего дня. Госпожа Эллен сказала, что заказ прибудет к концу недели. Я специально уточнил у неё, чтобы ты не волновалась. Чтобы ты знала, что все идет по плану.

Я стиснула зубы так сильно, что заныла челюсть, а в висках запульсировала боль. Специально уточнил. Чтобы я не волновалась.

Он прав. Он был там. И, судя по тому, что госпожа Эллен сказала мне позже, воркуя, как голубка, про «заботливого молодого человека, который заходил узнать, когда прибудет ваш заказ, милочка, какой вежливый, какой внимательный, какой красивый», он там был не просто так. Не случайно. Не мимо проходил. Он влез в это. В мои книги. В мой заказ, который я ждала три года, ради которого копила стипендию, отказывая себе во всем. В мой мир, в котором я так старательно, так тщательно выстраивала границы, а он проходил сквозь них, как сквозь утренний туман, как сквозь папиросную бумагу.

– Это не значит, что ты можешь идти со мной. – Мой голос прозвучал глухо, сдавленно, сквозь плотно сжатые зубы. Я смотрела прямо перед собой, не оборачиваясь, на мостовую, которая вела к центру города, на редких прохожих, которые расступались перед нами, видя, наверное, какую-то странную, нелепую пару – девушку с каменным, застывшим лицом и парня, который шел за ней, как привязанный, как тень в солнечный день.

– А я и не спрашиваю разрешения. – Его голос звучал все так же спокойно, но в нем появилась нотка, от которой у меня засвербело где-то глубоко под левой лопаткой. Какая-то бархатистая, обволакивающая, опасная нотка. Низкая, тягучая, как теплая патока. Как мед. – Я просто иду. Рядом. Не мешаю. Наслаждаюсь погодой.

– Ты уже мешаешь. – Я резко, порывисто обернулась на ходу, и он едва успел затормозить, чтобы не врезаться в меня грудью. Мы оказались лицом к лицу – слишком близко, до неприличия близко. Я видела каждую ресницу на его глазах, каждую золотистую крапинку в серой радужке, видела крошечную, почти незаметную родинку над левой бровью, о которой он, наверное, даже не знал. – Твое присутствие – это уже помеха. Я не могу думать, когда ты рядом. Я не могу сосредоточиться. Я…

Я осеклась, оборвав себя на полуслове, поняв, что сказала лишнего. Слишком много. Слишком честно.

Он не улыбнулся. Не сделал своего обычного довольного, победного лица. Просто смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое, что-то глубокое, что-то пугающе-искреннее – что-то, от чего мое сердце пропустило удар, потом еще один, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать.

– Я молчу, – сказал он тихо.

– Ты не умеешь молчать.

– Умею. Смотри.

Он замолчал. Просто взял и замолчал. Я постояла секунду, глядя на него, ожидая подвоха, ожидая, что он сейчас рассмеется, скажет что-то едкое, разрушит этот момент. Но он просто стоял, смотрел, молчал. Его губы были плотно сжаты, челюсть напряжена – он явно делал колоссальное усилие, чтобы не сказать ни единого слова.

Я развернулась и пошла дальше. Он пошел следом.

Я шла вперед, смотря прямо перед собой невидящим взглядом, делая вид, что его нет. Спина прямая, как натянутая струна. Подбородок высоко, с вызовом. Шаг размеренный, чеканный. Дыхание ровное – я контролировала каждую мышцу, каждое движение, каждый нерв. Он шел рядом, чуть сзади, и я чувствовала его присутствие каждой клеткой. Каждым нервным окончанием. Каждым волоском, вставшим дыбом на коже.

Тепло, которое исходило от его тела, – слишком близко. Я чувствовала его даже на расстоянии вытянутой руки. Оно окутывало меня, проникало сквозь плотную ткань мантии, сквозь легкий хлопок рубашки, сквозь кожу, заставляя внутренности сжиматься в тугой, болезненный, пульсирующий узел.

Запах мяты и озона – легкий, свежий, чистый, дразнящий. Я знала этот запах. Он въелся в мою память, в мои сны, в мои кошмары с того самого дня в аудитории, когда Лайам впервые наклонился ко мне так близко, что я могла разглядеть цвет его глаз – серый, с золотистыми крапинками, как небо перед грозой, как море перед бурей.

Шаги, которые точно повторяли мои, словно мы были двумя частями одного механизма. Шаг – его сапог касается брусчатки. Шаг – моя туфля касается брусчатки. Синхронно. Неотрывно. Как сердцебиение.

Я сжала лямку сумки так, что дорогая кожа жалобно скрипнула, и ускорилась. Он не отставал. Я слышала его дыхание – ровное, спокойное, ни единого сбоя. У этого человека вообще что-то могло нарушить равновесие? Или он всегда был таким – невозмутимым, как каменная скала, спокойным, как гладь озера в безветренный день? Или это только игра, маска, за которой он прячет что-то другое?

Мы прошли так целую улицу. Мимо лавки травника, где всегда одуряюще пахло сушеными кореньями, мятой, шалфеем и лавандой. Мимо дома, где жила старая профессор Вейн, которая каждое утро, в любую погоду, поливала свои цветы на подоконнике и кивала прохожим. Мимо фонтана, где всегда собирались дети, чтобы покормить толстых, наглых голубей и побросать монетки на счастье.

Я – с каменным, застывшим лицом и прямой, как палка, спиной, изображая полное, абсолютное безразличие. Он – с засунутыми в карманы руками и выражением лица человека, который никуда не спешит и наслаждается утром, солнцем, ветром, жизнью. И моим присутствием, наверное. Тоже наслаждается.

Люди на нас оборачивались. Кто-то улыбался, кто-то провожал взглядом с откровенным любопытством. Старушка, которая продавала цветы у входа в парк, переглянулась со своей соседкой и что-то прошептала, обе заулыбались, закивали.

Мы выглядели странно. Высокий, широкоплечий, темноволосый парень и невысокая, светловолосая девушка, идущие в такт, но не разговаривающие. Он – с легкой, мечтательной улыбкой на губах. Она – с лицом, которое могло бы заморозить кипяток.

Я это знала. Но отступать было нельзя. Потому что если я сейчас обернусь и скажу ему уйти – он не уйдет. Если я закричу – он замолчит и будет смотреть на меня своими серыми глазами, пока я не выдохнусь. Если я брошу в него чем-нибудь – он поймает и вернет мне, спокойно и вежливо.

Он решил быть здесь. Решил идти за мной. Решил стать моей тенью. И самое страшное, от чего у меня внутри всё холодело, – я не была уверена, что хочу, чтобы он исчез.