Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 34 страниц)

Глава 47

Это была не просто ночь. Это был конец. Конец всего, во что я верила, конец той, кем я себя считала, конец той сказке, которую я так наивно, так по-детски доверчиво приняла за чистую монету. Я бежала – нет, я неслась, летела сквозь темноту, как раненый зверь, который уже не надеется на спасение, но инстинкт гонит его прочь от места, где пролилась кровь. И кровь была – не та, что течет по венам, а та, что сочится из сердца, когда его разрывают на части.

Подол моего бального платья, которое я выбирала с таким трепетом, в котором я чувствовала себя красивой, желанной, любимой – этот подол волочился по грязи, цеплялся за камни, рвался о невидимые в темноте ветки, но мне было плевать. Плевать с высокой колокольни, вознесшейся над всем миром, на эти тряпки, на эти украшения, на эту красоту, которая была нужна только для него. Для Лайама. Для его серых глаз, которые, как я думала, смотрели на меня с обожанием, а на самом деле – с азартом. С азартом игрока, который видит, как фишка катится к выигрышному сектору.

Ворота поместья ap'Шайнов – кованые, витиеватые, с гербом их древнего рода, с этими драконами, что скалили пасти с металлических створок, – остались позади, и я даже не обернулась. Ни единого взгляда назад. Ни единой мысли о том, чтобы вернуться. Хотя… нет, вру. Мысль была. Одна-единственная, острая, как бритва: «Может, это неправда? Может, я ослышалась? Может, все это – чудовищное недоразумение?» Но я знала, что не ослышалась. Знала каждой клеточкой своего онемевшего, ледяного тела. Те слова, что я услышала, стоя в тени колоннады, когда всего на минуту отошла поправить прическу и случайно, совершенно случайно наткнулась на их разговор – эти слова были сказаны его голосом. Голосом, который я узнала бы из тысячи. Голосом, который шептал мне на ухо самые нежные, самые сокровенные признания.

«Ты – гений, ap'Шайн. Заключить пари на собственную сестру лучшего друга. Довести девчонку до такого состояния, чтобы она готова была за тобой в огонь и в воду, – это талант. Нет, правда. Я думал, ты не справишься. Думал, она слишком… хм… неприступная. А ты уломал даже такую.»

Это говорил не кто-то посторонний. Я не была близко знакома с тем парнем, но точно знала: они почти как братья. И теперь он стоял там, в алькове, с бокалом шампанского, и смеялся. Смеялся над моими чувствами, как над удачной шуткой.

И Лайам… Лайам не оборвал его. Не сказал: «Ты что, с ума сошел? Это не пари. Я люблю ее». Не ударил его, не оскорбился, не бросился защищать меня, даже не зная, что я слышу. Нет. Он просто стоял и молчат в ответ. Уж лучше бы он просто подтвердил данную информацию. быть может тогда бы не было так больно.

Я стояла там, вжавшись в холодный мрамор колонны, и чувствовала, как мир рушится. Буквально. Физически. Мне показалось, что даже колонна за моей спиной пошатнулась, хотя, конечно, это пошатнулась я сама. Ноги стали ватными, чужими, непослушными. В глазах потемнело. В ушах зазвенело так, будто кто-то ударил в огромный колокол прямо над моей головой. Я не помню, как сделала первый шаг. Не помню, как прошла через бальный зал, полный смеющихся, танцующих, ничего не подозревающих людей. Не помню, как миновала парадную лестницу и вышла в сад. Помню только, что в какой-то момент я уже бежала. Слепо. Отчаянно. Как будто за мной гнались все демоны преисподней.

Дорога, по которой мы еще час назад ехали вместе – вместе, боже мой, вместе! – теперь казалась бесконечной черной лентой, уходящей в никуда. Та же самая дорога, на которой он держал меня за руку, переплетая свои пальцы с моими, и говорил, глядя мне в глаза тем самым взглядом, от которого у меня каждый раз подгибались колени:

– Эйра, этот вечер – лучший в моей жизни. Знаешь, почему? Потому что ты здесь. Со мной. В этом платье, в этом свете, в этом мире. И мне кажется, что все звезды сегодня зажглись только для того, чтобы я мог видеть, как они отражаются в твоих глазах.

Лучший в его жизни. В его. Жизни. Лучший вечер в его жизни. И что же сделало его лучшим? То, что он был на шаг ближе к победе? То, что я окончательно растаяла, окончательно поверила, окончательно отдала ему свое сердце на блюдечке с золотой каемочкой? То, что его план сработал идеально, и теперь он сможет потребовать у моего брата исполнения желания? Какого желания, интересно? Чего он хотел? Денег? Влияния? Или, может быть, просто развлечения? Способа доказать себе и своему дружку, что нет такой девушки, которую нельзя охмурить? Нет такой крепости, которую нельзя взять?

Я бежала, и мои мысли неслись вскачь, как обезумевшие лошади. Воспоминания накатывали одно за другим, каждое – как новый удар хлыста по обнаженной коже. Вот он стоит у дверей моей комнаты в общежитии, с дурацким бумажным пакетом, из которого так упоительно пахнет свежей выпечкой, и говорит:

– Я подумал, что после вчерашнего тебе нужно что-то особенное. Круассаны из той пекарни, которую ты любишь, и имбирный чай. Сам заваривал. По секретному рецепту моей бабушки. Он, говорят, лечит любую хандру.

И я, дура, верила. Смотрела на него – взлохмаченного, сонного, в расстегнутой рубашке, с этими серыми глазами, полными такого участия, такой заботы, – и верила. Брала круассаны, обжигалась горячим чаем, смеялась, когда он рассказывал, как полчаса уговаривал пекаря продать ему самую свежую партию. А теперь я знаю: не было там никакого секретного рецепта. Не было никакой заботы. Был расчет. Был план. Была очередная галочка в его списке: «Принести завтрак – пункт три. Девушка должна поверить, что ты готов ради нее на маленькие подвиги».

А та ночь на чердаке? Та самая ночь, когда мы искали Багиру? Я ведь тогда подумала: вот он, настоящий Лайам. Не напыщенный аристократ с боевого факультета, не холодный красавчик, на которого вешаются все девчонки, а настоящий, живой, уязвимый человек, который готов лазить по пыльным чердакам, лишь бы найти какую-то фамильяру своей… своей подруги? Своей девушки? Кем я ему была? Я помню, как он стоял на шаткой лестнице, с фонарем в одной руке и с куском вяленого мяса в другой, и звал:

– Багира! Кис-кис-кис! Эй, ты, маленькая черная вредина! Твоя вторая хозяйка тут с ума сходит! Выходи, я тебе самого лучшего мяса принес, с боевого факультета стащил специально для тебя!

И Багира вышла. Она, которая никогда не доверяла чужакам, которая шипела на всех, кто приближался ко мне, – она вышла к нему. Потерлась о его ноги, мурлыча, как маленький трактор. А он посмотрел на меня с таким триумфом, с такой радостью, что я тогда чуть не расплакалась от умиления. Я подумала: «Если даже Багира ему поверила, значит, он точно настоящий. Она чувствует людей». Какая ирония. Какая горькая, отвратительная ирония. Моя фамильяра, магическое существо, созданное чувствовать ложь и опасность, – и она купилась. Как и я. Как и все мы.

Город встретил меня тишиной – той самой глубокой, звенящей тишиной, какая бывает только глубокой ночью, когда даже самые заядлые гуляки уже разбрелись по домам, а самые ранние пташки еще не проснулись. Улицы были пустынны и темны, лишь кое-где дрожали желтоватые пятна света от редких магических фонарей. Они были старые, эти фонари – артефакты еще довоенной эпохи, которые работали с перебоями и иногда гасли посреди ночи без всякой причины. Сегодня они горели, но их свет был каким-то неживым, мертвенным, будто сама магия скорбела вместе со мной. Где-то далеко-далеко, на окраине, залаяла собака – протяжно, тоскливо, и этот звук эхом разнесся по пустым переулкам, заставив меня вздрогнуть и ускорить шаг.

Я шла, сама не зная куда. В Академию? В общежитие? Да, наверное. Больше идти было некуда. Домой? У меня не было дома. Был когда-то – до того, как родители погибли во время той ужасной эпидемии, и мы с Райаном остались вдвоем. Райан. Мой брат. Мой защитник. Мой единственный родной человек в этом мире. И он… он заключил пари на меня. На мою жизнь. На мое сердце. Как будто я была скаковой лошадью. Как будто я была безымянной пешкой в их бесконечных мальчишеских играх.

Как это вообще произошло? В какой момент? За каким столом, в какой таверне, после какого количества выпитого эля два лучших друга решили, что сестра одного из них – подходящий объект для спора? Я представила эту картину: они сидят в «Трех Вепрях», или в «Золотом Драконе», или в какой-нибудь другой забегаловке, где любят собираться студенты боевого факультета. Райан, мой красавчик-брат с вечной усмешкой на губах, и Лайам, наследник древнего рода, с ленивым прищуром серых глаз. Они пьют, смеются, обсуждают девчонок, и тут Райан говорит:

– Спорим, ты не сможешь влюбить в себя мою сестру? Она же недотрога. Книжный червь. Целительница. Ее кроме трав и заклинаний ничего не интересует.

– Спорим? – Лайам поднимает бровь, и в его глазах загорается тот самый опасный огонек. – И на что спорим?

– На желание. Любое. В пределах разумного, конечно. Но предупреждаю: она крепкий орешек. Все твои обычные штучки не сработают. Она не из тех, кто ведется на смазливую мордашку и сладкие речи.

– Принято. – Лайам протягивает руку, и они скрепляют пари рукопожатием. – Через месяц она будет моей. А с тебя – желание. И учти, Райан, я умею загадывать желания.

Я тряхнула головой, отгоняя это видение. Оно было слишком реальным. Слишком похожим на правду. И от этого становилось еще больнее. Я поплотнее закуталась в свою легкую накидку – тонкую, шелковую, совершенно не приспособленную для ночных прогулок по осеннему городу, – и пошла дальше. Холод пробирал до костей. Ветер, который днем был просто прохладным, теперь стал колючим, пронизывающим, он задувал в рукава, забирался под воротник, леденил кожу. Но я почти не чувствовала его. Вернее, чувствовала, но где-то далеко, на периферии сознания. Холод внутри был сильнее. Он шел откуда-то из солнечного сплетения и расползался по всему телу, как яд, как отрава, как медленная, мучительная смерть. Это был холод предательства. Холод осознания. Холод разрушенных иллюзий.

Каждое его слово, которое я когда-либо слышала, теперь всплывало в памяти, окрашенное новым, отвратительным смыслом. Я прокручивала их, как заезженную пластинку, и с каждым повтором они резали все глубже.

«Ты не такая, как все, Эйра. Ты особенная. Я никогда не встречал никого похожего на тебя.» – Это была ложь. Отработанная фраза из арсенала соблазнителя. Сколько раз он говорил это другим девушкам? Десять? Двадцать? Сто?

«Когда я с тобой, я забываю обо всем. Обо всех этих дурацких обязанностях, о титуле, о семье. Есть только ты.» – Тоже ложь. Он не забывал. Он помнил о пари. Помнил каждую секунду. Каждый его шаг был просчитан, каждое слово – выверено.

«Я хочу поцеловать тебя по-настоящему, Эйра. Не так, как в прошлый раз. Не для вида. А так, чтобы ты почувствовала – ты для меня целый мир.» – Ложь, ложь, ложь. Это был не поцелуй чувств. Это был поцелуй игрока, который приближается к финишной черте. Поцелуй-галочка в воображаемом списке достижений.

А тот вечер в саду? Когда он прижал меня к старой яблоне – грубо, порывисто, страстно, – и поцеловал так, что у меня подогнулись колени, а мир перевернулся и рассыпался на миллионы сверкающих осколков? Я ведь тогда подумала: «Вот оно. Вот то самое. То, о чем пишут в книгах. То, о чем поют барды. То, ради чего стоит жить.» Я была готова отдать ему все. Всю себя. Без остатка. А он в этот момент, наверное, думал: «Ну вот, еще пара таких поцелуев – и можно требовать с Райана желание.» Может, даже мысленно потирал руки.

Я остановилась у фонтана на центральной площади. Того самого фонтана. Наша скамейка. Наш фонтан. Наше место. Здесь все было «нашим» – и все теперь было отравлено, заражено ложью, как чумой. Я опустилась на холодный каменный бортик, провела ладонью по шершавой поверхности. Фонтан не работал – его отключали на ночь, и вода в чаше стояла темная, неподвижная, как застывшее стекло. В ней отражались редкие звезды – бледные, далекие, равнодушные. Я смотрела на них и вспоминала, как мы сидели здесь вдвоем во время нашей первой прогулки. Первой настоящей прогулки, не в библиотеке, не в аудитории, а здесь, на свежем воздухе, как обычная пара. Он рассказывал мне о своем детстве – о том, как рос в огромном, холодном поместье, как редко видел родителей, как его единственным другом был старый садовник, учивший его различать травы. Я тогда слушала, затаив дыхание, и думала: «Боже мой, какой он одинокий. Как ему не хватало тепла. Я должна дать ему это тепло. Я должна его спасти.» Какая наивность! Какая несусветная, идиотская, детская наивность! Не он нуждался в спасении. Я нуждалась. В спасении от него. От его лжи. От его игры. От моей собственной глупости.

Я обхватила плечи руками и разрыдалась. Громко, навзрыд, не сдерживаясь, не заботясь о том, как выгляжу и кто может меня услышать. Слезы текли ручьями, горячие и соленые, они обжигали обветренные щеки, капали на шелк платья, оставляя темные пятна. Я рыдала так, как не рыдала с самого детства – с того дня, когда нам сообщили о смерти родителей. Тогда меня держал за руку Райан, и я думала, что нет ничего страшнее этой потери. Теперь я теряла не человека – я теряла веру. Веру в людей. Веру в любовь. Веру в то, что я могу быть кому-то нужна просто так, а не как разменная монета в чужой игре. И эта потеря была, пожалуй, страшнее.

Сколько я так просидела – час? Два? Три? Время потеряло всякий смысл. Оно текло мимо, как вода в неработающем фонтане, как звезды на небе, как мои слезы – непрерывно, неумолимо, безразлично. Я то затихала, то начинала рыдать с новой силой, когда очередное воспоминание накатывало особенно остро. Вспомнила, как он впервые взял меня за руку – случайно, как мне тогда показалось, в библиотеке, когда мы вместе тянулись за одной книгой. Наши пальцы соприкоснулись, и он не отдернул руку, а наоборот – задержал, чуть сжал и посмотрел на меня так, будто это прикосновение значило для него не меньше, чем для меня. Ложь! Все было подстроено! Он знал, что я пойду в библиотеку – выяснил мое расписание, вычислил мои привычки, – и устроил эту «случайную» встречу. А книга, этот дурацкий «Трактат о редких ядах», который, как он сказал, нужен был ему для курсовой? Да он, наверное, даже не открыл ее!

В какой-то момент слезы кончились. Просто иссякли, как иссякает вода в колодце во время засухи. Осталась только пустота – глухая, звенящая, всепоглощающая – и тупая, ноющая боль где-то глубоко под ребрами, там, где, как говорят, живет душа. Я поднялась на онемевших, непослушных ногах, вытерла лицо тыльной стороной ладони, размазав по щекам остатки туши и слез, и побрела в сторону Академии. Ноги сами несли меня по знакомому маршруту – через Рыночную площадь, мимо закрытых лавок с опущенными ставнями, мимо старой часовни Святой Агаты, в витражах которой дрожал огонек вечной лампады, мимо парка с его черными, ощетинившимися голыми ветвями. Я шла, не глядя по сторонам, не думая о направлении. Тело знало дорогу лучше, чем разум.

В общежитии было тихо – та особенная, сонная тишина, какая бывает только в предрассветные часы, когда даже самые заядлые полуночники уже угомонились. Осенний бал закончился – для кого-то он стал прекрасным воспоминанием, для кого-то – началом романа, для кого-то – просто веселым приключением. Для меня он стал концом. Ступени лестницы скрипели под ногами, и каждый скрип отдавался в голове оглушительным эхом. Я поднялась на третий этаж, прошла по коридору, устланному вытертым ковром, и замерла перед дверью в нашу с Мирой комнату. С той стороны слышалось тихое мурлыканье – Багира, должно быть, уже устроилась на ночь. Я повернула ручку и вошла.

Мира не спала. Она сидела на кровати, в своей любимой позе – скрестив ноги и облокотившись на подушку, – в простой ночной рубашке, с книгой в руках. Архимед, ее фамильяр-филин, спал на своем обычном месте – на специальной жердочке у окна, нахохлившись и спрятав клюв под крыло. А Багира – моя маленькая, черная, пушистая предательница, которая поверила Лайawy даже больше, чем я, – свернулась клубком в ногах у Миры и тихо, размеренно мурлыкала.

Мира подняла голову, услышав, как открылась дверь, – и книга выпала у нее из рук. С глухим стуком упала на пол, страницы смялись, но Мира даже не посмотрела на нее. Она смотрела на меня. На мое лицо, которое, видимо, выглядело так ужасно, что моя лучшая подруга, обычно такая спокойная и уравновешенная, побледнела как полотно.

– Эйра? – Ее голос прозвучал тревожно, почти испуганно. – Что случилось? Ты белая как… как мел. Ты… ты плакала? Что он сделал? Это ap'Шайн, да? Я так и знала. Я чувствовала. Убью гада.

Я открыла рот, чтобы ответить, чтобы выплеснуть из себя всю эту боль, все эти слова, которые душили меня изнутри, – и не смогла. Из горла вырвался какой-то сдавленный, жалкий, полузадушенный звук – ни то всхлип, ни то стон, ни то скулеж раненого животного. И Мира – моя Мира, которая никогда не лезла в душу, если ее не просили, которая всегда уважала мои личные границы, которая могла часами сидеть рядом и молчать, просто чтобы я не чувствовала себя одинокой, – эта самая Мира вскочила с кровати, в два шага пересекла комнату и заключила меня в объятия. Крепкие. Теплые. Настоящие. Не наигранные. Не фальшивые. Не для галочки.

– Ну-ну, – прошептала она, гладя меня по спине медленными, успокаивающими движениями. – Тихо, тихо. Все будет хорошо. Я здесь. Я с тобой. Никто тебя не обидит, пока я рядом. Слышишь? Никто.

Она усадила меня на мою кровать – ту самую, над которой висел наш общий талисман, засушенный цветок горного эдельвейса, – укрыла пледом, тем самым старым, клетчатым, который вязала еще ее бабушка, и сунула в руки кружку с горячим чаем. Я машинально вдохнула аромат – имбирь. Это был имбирный чай. Тот самый, который я так полюбила после того утра. Тот самый, который пах им. Паре Лайамом. Пах тем моментом, когда я еще ничего не знала и была счастлива.

От этого запаха, от этого вкуса, от этого воспоминания меня накрыло с новой силой. Кружка задрожала в руках, чай расплескался, обжигая пальцы, и я снова всхлипнула – громко, судорожно, как будто кто-то выбил из моих легких весь воздух. Мира аккуратно забрала у меня кружку, поставила на тумбочку и села рядом, взяв мои ледяные руки в свои теплые ладони.

– Он… – начала я, и голос сорвался, превратившись в какой-то сиплый, чужой шепот. – Мира, он… это все был спор. Пари. С моим братом. Он заключил пари на меня. На мои чувства. На мое сердце. Как будто я была… как будто я была призом. Развлечением. Способом выиграть какое-то дурацкое желание. Все, что было между нами – каждое слово, каждый взгляд, каждый поцелуй, – все это было ложью. Игрой. Спектаклем.

Мира замерла. Абсолютно. Даже дышать перестала. Ее лицо, обычно такое веселое, такое задорное, такое открытое, изменилось в одно мгновение. Черты заострились, глаза сузились, и в них зажегся тот самый опасный, ледяной огонек, который я видела у нее только однажды – когда один из старшекурсников-некромантов, некто Сайлас Блэквуд, посмеялся над ее дипломным проектом, над делом всей ее жизни. Тогда Мира ничего ему не сказала – ни слова. Просто посмотрела вот так же, и Сайлас, здоровенный детина под два метра ростом, побледнел, извинился и чуть ли не бегом покинул аудиторию. С тех пор он обходил ее стороной. И вот теперь этот взгляд был обращен на отсутствующего Лайама ap'Шайна. И, клянусь всеми богами, я бы не хотела оказаться на его месте.

– Вот значит как, – сказала Мира, и в ее голосе не было ни капли удивления. Только холодная, спокойная, абсолютно контролируемая ярость. – Знаешь, я всегда это подозревала. С самого первого дня, когда он пришел к тебе на дополнительное занятие и смотрел на тебя, как удав на кролика. Я ничего не говорила, потому что думала – может, я ошибаюсь. Может, я слишком подозрительная. Может, он изменился. Может, ты смогла достучаться до его каменного сердца. Но нет. Гнилой человек остается гнилым. Мудак мудаком и подыхнет.

– Мира… – прошептала я, не зная, что сказать. Ее слова, такие жесткие, такие беспощадные, странным образом успокаивали. Потому что это была правда. Неприкрытая, грубая, нелакированная правда, которую мне нужно было услышать.

– Нет, ты послушай. – Она взяла меня за плечи, крепко, почти до боли, и заставила посмотреть ей в глаза. Ее взгляд был прожигающим, требовательным, не допускающим возражений. – Ты – Эйра Тайл. И ты – лучшее, что есть в этой проклятой Академии. Лучшая студентка целительского факультета за последние десять лет. Девушка, которая может вылечить что угодно – любую рану, любую болезнь, любое проклятие, – кроме собственного сердца, потому что оно слишком большое, слишком доброе, слишком доверчивое для этого жестокого мира. Ты знаешь, сколько жизней ты спасла за последний год? Знаешь, сколько людей тебе обязаны? Ты – свет, Эйра. Ты – настоящий, живой свет. И этот напыщенный павлин с боевого факультета, этот наследничек древнего рода, это ходячее недоразумение тебя не достоин. Слышишь? Не. Достоин. Он не достоин даже стоять рядом с тобой. Не достоин дышать с тобой одним воздухом. Ты заслуживаешь человека, который будет любить тебя по-настоящему – не ради спора, не ради желания, не ради победы, не ради того, чтобы что-то кому-то доказать. А просто потому, что ты – это ты. Потому что, когда ты входишь в комнату, в ней становится светлее. Поняла?

Я смотрела на нее во все глаза, и слезы снова текли по щекам, но это были уже другие слезы. Не горькие, не отчаянные, не такие, от которых хочется умереть. Это были слезы благодарности. Благодарности за то, что она была рядом. За то, что она всегда, всегда говорила мне правду, даже когда это было больно. За то, что она была моей лучшей подругой, моей сестрой не по крови, но по духу. За то, что она видела во мне то, чего я сама в себе не видела.

– Спасибо, – прошептала я, шмыгая носом. – Спасибо тебе, Мира. Я… я не знаю, что бы я без тебя делала.

– Умирала бы от скуки, – фыркнула она, и в ее глазах на мгновение мелькнула прежняя искорка веселья. – А теперь – слушай сюда. Мы справимся с этим. Вместе. Как всегда. Как справлялись со всем. Помнишь первый курс, когда мы обе чуть не вылетели из-за профессора Грейвза и его дурацких экзаменов? Помнишь, как мы сидели ночами, зубрили анатомию и пили тот мерзкий энергетический отвар, от которого потом чесались руки? Мы справились тогда – справимся и сейчас. Завтра будет новый день. И мы начнем его с того, что ты забудешь этого… этого человека. И будешь жить дальше. Назло ему. Назло твоему брату. Назло всем, кто думает, что сердце – это игрушка. Договорились?

Я кивнула, но ничего не ответила. Потому что слова застревали в горле. Потому что я не была уверена, что смогу его забыть. Забыть его глаза. Его голос. Его прикосновения. Его смех. То, как он морщил нос, когда читал что-то смешное. То, как он откидывал голову назад, когда смеялся по-настоящему. То, как он смотрел на меня – или мне только казалось, что смотрел, – с нежностью и трепетом. Как можно забыть человека, который стал частью тебя? Который врос в твое сердце, как корни дерева врастают в землю? Если его вырвать – останется рана. Огромная, кровоточащая, незаживающая. Я знала, что эта рана будет болеть долго. Может быть, всегда. Но я ничего не сказала. Просто кивнула и прижалась щекой к плечу Миры, вдыхая родной, уютный запах ее ночной рубашки – лаванда и мята, травы, которые мы вместе собирали прошлым летом.

Прошло, наверное, около часа. А может, и больше. Багира перебралась с Мириной кровати на мою, свернулась клубком в изгибе моих коленей и замурлыкала – громко, вибрирующе, целебно. Архимед пошевелился на своей жердочке, ухнул что-то неразборчивое и снова затих. Свеча на тумбочке догорела почти до конца, и по комнате плыл горьковатый запах расплавленного воска. Мира сидела рядом, не отпуская моей руки, и молчала – просто была рядом, и это было дороже любых слов. Я почти начала задремывать, проваливаться в туманное, зыбкое полузабытье, когда в дверь постучали.

Стук был тихий. Неуверенный. Какой-то виноватый. Три коротких удара, потом пауза – и еще один. Я замерла. Сердце, которое только-только начало успокаиваться, снова сорвалось в бешеный галоп. Я знала этот стук. Узнала бы его из тысячи. Мира подняла голову, и ее глаза снова сузились в щелочки.

– Кто там? – спросила она резко, и в голосе зазвенел металл. – Если это ты, ap'Шайн, то…

– Эйра, – раздался голос из-за двери. Его голос. Голос, который я так любила и так ненавидела сейчас. Он звучал глухо, надтреснуто, совершенно не так, как всегда. В нем не было ни капли прежней уверенности, ни капли лоска. Только боль. Только отчаяние. – Эйра, пожалуйста, открой. Я знаю, что ты не спишь. Я знаю, что ты слышишь. Пожалуйста. Дай мне минуту. Всего одну минуту. Я все объясню. Я… я не могу так. Дай мне шанс.

Внутри у меня все сжалось в тугой, болезненный комок. Все чувства, которые, казалось, уже выгорели дотла, вспыхнули с новой силой – гнев, боль, тоска, и, мать его, любовь. Да, я все еще любила его. Ненавидела и любила одновременно, и от этого раздирающего противоречия хотелось кричать. Я хотела встать. Хотела открыть. Хотела услышать, что он скажет. Хотела, чтобы он обнял меня, и сказал, что все это неправда, что я ослышалась, что это какое-то чудовищное недоразумение, что он любит меня, любит по-настоящему, и пари тут ни при чем. Я уже начала приподниматься на локтях, уже открыла рот, чтобы сказать…

Но Мира опередила меня. Она вскочила с кровати быстрее молнии, в три шага пересекла комнату и прижалась спиной к двери, будто защищая крепостные ворота. Уперлась руками в косяк, расставила ноги, и вся ее поза говорила: «Ты не пройдешь. Только через мой труп».

– Убирайся, ap'Шайн! – рявкнула она так громко, что Архимед испуганно встрепенулся на жердочке, а Багира подняла голову и зашипела на дверь. – Ей не о чем с тобой разговаривать! Ни сейчас, ни через минуту, ни через год! Ты слышишь меня? Убирайся!

– Мира, – голос Лайама дрогнул. Я никогда – никогда! – не слышала, чтобы его голос дрожал. Он всегда был таким уверенным, таким насмешливым, таким непробиваемым. А сейчас в нем слышались нотки, которых я не могла распознать. Мольба? – Мира, пожалуйста. Я знаю, что ты меня ненавидишь. И ты имеешь на это полное право. Но дай мне хотя бы минуту с ней. Я все объясню. Я расскажу, как все было на самом деле. Это не то, что она подумала.

– Не то, что она подумала⁈ – Мира почти взвизгнула, и я вздрогнула – такой ярости я у нее еще не видела. – Ты заключил пари на чувства моей подруги. На ее сердце. Ты использовал ее. Ты играл с ней, как кошка с мышкой. Ты разбил ей жизнь, ap'Шайн! Ты уничтожил ее веру в людей! И теперь ты хочешь «поговорить»? «Объяснить»? Что ты можешь объяснить? Что тебе было скучно? Что ты хотел развлечься? Что она была для тебя просто очередным трофеем, который можно повесить на пояс? Проваливай. Немедленно. Проваливай, или я вызову коменданта, и тогда о твоем пари узнает вся Академия!

– Эйра! – позвал он, и теперь его голос звучал громче, отчаяннее, он обращался не к Мире, а ко мне, прямо ко мне, через дверь, через расстояние, через всю ту ложь, что пролегла между нами. – Эйра, умоляю тебя! Ты слышишь? Умоляю! Я совершил ошибку – да, я признаю! Я был дураком! Я был слепцом! Но то, что было между нами – это не игра! Никогда не было игрой. Я просто…

Я зажмурилась, и по щекам снова потекли слезы. Любит. Он говорит, что любит. Но как я могу верить? Как я могу верить хоть одному его слову, когда все, абсолютно все, что он говорил раньше, оказалось ложью? Как отличить правду от новой лжи? Как понять, где заканчивается игра и начинаются настоящие чувства – если они вообще начинались? Может, это тоже часть пари? Может, он сейчас стоит за дверью, а рядом с ним стоит мой брат, и они оба ухмыляются, подсчитывая очки?

Но голос… его голос звучал так, будто он сам был на грани слез. Так не играют. Так не притворяются. Или притворяются? Я не знала. Я больше ничего не знала. Я запуталась в этой паутине так сильно, что не видела выхода.

Я открыла глаза, посмотрела на Миру – она стояла у двери с лицом, похожим на маску древней богини войны. Потом посмотрела на дверь, за которой был он. И приняла решение. Самое трудное решение в моей жизни.

– Уходи, – сказала я, и мой голос прозвучал тихо, глухо, как из-под земли, как из могилы. – Пожалуйста, Лайам. Просто уходи. Я не могу сейчас. Не могу тебя видеть. Не могу с тобой говорить. Возможно… возможно, никогда не смогу. Просто оставь меня в покое.

За дверью повисла тишина. Долгая. Тяжелая. Густая, как кисель. Я слышала свое дыхание – неровное, сбивчивое. Слышала, как тикают часы на каминной полке внизу, в общей гостиной. Слышала, как где-то далеко, за окном, просыпаются первые птицы. А потом услышала шаги – медленные, тяжелые, удаляющиеся. Он ушел. Он действительно ушел.

И в тот момент, когда шаги стихли, когда наступила полная, абсолютная, звенящая тишина, я поняла, что часть меня – та часть, которая надеялась, которая верила, которая любила, – умерла. Тихо, беззвучно, без фанфар. Просто перестала существовать. И на ее месте образовалась пустота. Холодная, бездонная, как та вода в фонтане, как то небо над головой. Пустота, которую нужно было чем-то заполнить. Но чем? Я не знала. И эта неизвестность пугала больше всего.

Мира вернулась ко мне, села рядом и взяла за руку. Ее ладонь была теплой и сухой, а моя – ледяной и влажной от слез. Она ничего не сказала – все слова уже были сказаны. Просто сидела и смотрела на меня с выражением, в котором смешивались гордость, боль и бесконечная, всеобъемлющая любовь.

– Ты молодец, – прошептала она наконец. – Ты справилась. Я знаю, как тебе было трудно. Знаю, как ты его… в общем, знаю. Но ты справилась. И завтра ты справишься снова. И послезавтра. И через месяц. Потому что ты сильнее, чем думаешь. Слышишь? Ты – сильная.

Я не ответила. Просто легла, свернулась калачиком под одеялом – тем самым клетчатым, бабушкиным, – и закрыла глаза. Багира тут же переползла ближе, уткнулась холодным носом мне в щеку, вздохнула и замурлыкала. Слезы текли беззвучно, впитываясь в подушку, оставляя соленые разводы на наволочке. Я плакала так до поздней ночи – тихо, без всхлипов, без звуков, без единого движения. Плакала обо всем, что потеряла. О любви, которой не было. О доверии, которое разрушили. О брате, который предал. О себе – той наивной, глупой, счастливой девочке, которая умерла сегодня в тени колоннады, подслушав чужой разговор.