Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 34 страниц)

Глава 49

Мир вокруг меня потерял цвет. Не в один момент, нет. Краски уходили постепенно, с каждым ударом сердца, отсчитывающим новую секунду предательства. Словно кто-то невидимый медленно поворачивал тумблер насыщенности реальности, сводя всё к примитивной палитре боли: серый пепел лжи, черный провал пустоты и багровый пульс гнева, спрятанного так глубоко, что даже я сама едва его ощущала. Единственным, что еще вибрировало в этом обесцвеченном пространстве, единственным, что имело хоть какой-то вес и плотность, была учеба.

Только она не предавала.

Это знание я вбивала в себя, как гвозди в крышку гроба наших отношений. Каждое утро, когда студеное, еще не проснувшееся солнце только намекало о своем существовании где-то за горизонтом, я уже выскальзывала из постели. Движения были механическими, лишенными плавности живого существа. Умыться ледяной водой, чтобы смыть с ресниц соль ночных слез. Натянуть форменный жакет, который теперь висел на плечах как-то слишком свободно, потому что еда потеряла вкус и всякий смысл. И – в библиотеку. В мой бункер. В мой склеп знаний.

Я зарывалась в фолианты с исступлением утопающей, хватающейся за последнюю соломинку. Только моей соломинкой были толстенные тома по регенерации тканей и схемы энергетических меридианов. Подушечки пальцев шершавились о старую бумагу, в воздухе висел запах вековой пыли, пергамента и переплетного клея – запах вечности, в которой нет места человеческой подлости. Я писала конспекты до тех пор, пока запястье не сводило судорогой, а чернила не начинали расплываться перед глазами. Анатомия не врала. Энергетические потоки не заключали пари за моей спиной. Учебники не смотрели на меня серыми, как грозовое небо, глазами, полными фальшивого, ласкового тепла, в котором я так отчаянно хотела согреться.

Мира, моя соседка, мой маленький персональный ангел-хранитель, сражалась за меня с самоотверженностью, достойной лучших лекарей. Она была моей единственной живой ниточкой, связывающей с миром. Каждый день, когда колокол звонил к обеду, а я, скрючившись над столом в темном углу библиотеки, даже не замечала этого, раздавались ее легкие, крадущиеся шаги. А потом перед моим носом материализовывалась тарелка. Горячее рагу, истекающее ароматным паром, или ломоть свежего хлеба с хрустящей корочкой, на который заботливая рука Миры положила ломтик сыра.

– Ешь, – говорила она не терпящим возражений тоном, хотя ее глаза, большие и испуганные, выдавали страх за меня. – Ты уже на призрака похожа. Еще немного, и начнешь проходить сквозь стены. А это, знаешь ли, нарушение техники безопасности в общежитии.

Я пыталась улыбнуться ее шутке, но лицевые мышцы, кажется, разучились выполнять эту команду. Получался лишь бледный, измученный оскал. Я послушно подносила ложку ко рту, жевала, глотала, не чувствуя вкуса. Еда была просто топливом. Топливом для того, чтобы продолжать зубрить.

Ночами, когда тьма сгущалась до предела, а защитные барьеры рассудка истончались, приходило самое страшное – воспоминания. Не о самом предательстве, нет. О том, что было до. О поцелуях в библиотеке, пахнущих дождем и запретной магией. О тихом смехе над глупой шуткой. О том, как его большая, теплая ладонь накрывала мою, и мир в тот момент казался цельным, правильным, живым. И тогда я начинала плакать. Беззвучно, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить Миру. Но она всегда просыпалась. Чувствовала. Ее тонкая рука ложилась на мои волосы, раз за разом проводя по ним, распутывая невидимые узлы боли. Ее шепот, монотонный и убаюкивающий, звучал как мантра: «Всё пройдёт, Эйра. Всё проходит. Пройдёт и это. Ты станешь только сильнее. Ты справишься». И я верила ей. В этот момент, в темноте, под защитой ее сострадания, я почти верила. Но приходило утро, и вместе с ним – тяжесть реальности, и вера рассыпалась в прах.

Потому что были двое, кто не давал мне забыть ни на секунду. Двое, кто превратили мою жизнь в осаду. Они преследовали меня с упорством хищников, взявших след, и это внимание, которого я когда-то так жаждала, теперь жгло меня, как клеймо.

Первым на охоту вышел Райан. Мой брат. Моя кровь. Человек, с которым я делила детство, секреты и шрамы нашей безумной семейки. Человек, который продал меня за желание.

Вторник начался с предчувствия беды. Я вышла из дверей общежития, вдыхая холодный, колючий воздух ранней осени, пахнущий прелой листвой и приближающейся зимой. И сразу увидела его. Он стоял у самого крыльца, как сломанная марионетка, которую забыли убрать со сцены. Руки он засунул в карманы форменных брюк, но я видела, как ткань на бедрах ходит ходуном – он нервно сжимал и разжимал кулаки. Под глазами, такими же карими, как у меня, залегли глубокие, почти фиолетовые тени. Волосы, обычно уложенные в небрежном, но продуманном беспорядке, сейчас выглядели так, словно он пытался вырвать их от отчаяния. А губы – он кусал нижнюю губу, мелко, часто, с каким-то животным отчаянием. Я ненавидела эту его детскую привычку. Ненавидела, потому что сейчас она заставляла меня чувствовать не только гнев, но и предательский, ненужный укол жалости.

Он заметил движение и дернулся, как от удара током.

– Эйра. – Его голос был хриплым, сорванным, словно он всю ночь кричал или, возможно, плакал. Эта мысль не принесла мне удовлетворения, только новую волну горечи. – Слава богам. Нам нужно поговорить. Просто… пожалуйста.

Он сделал шаг навстречу, перегораживая мне путь. Я смотрела сквозь него. Сквозь его боль, его тени, его дрожащие губы. Я смотрела на каменную горгулью над входом в академический корпус и думала о том, что камень – самый честный материал. Он не умеет лгать.

Я просто прошла мимо, обдав его запахом кофе и отчаяния.

– Эйра! Нет, стой! – Его рука метнулась вперед и сжалась на моем локте, чуть выше сгиба. Хватка была жесткой, почти до боли. Он не пытался сделать мне больно, он пытался удержать меня от падения в пропасть, но я-то знала – я уже на дне, и это он столкнул меня. – Послушай меня! Ты должна узнать правду! Всю правду, Эйра! Не ту вывернутую, грязную версию, которую ты услышала! Ты должна услышать меня!

Я остановилась. Не потому, что захотела. А потому, что мышцы ног вдруг отказались подчиняться. Хватка на локте была единственным якорем в этом море ярости. Я медленно, словно преодолевая сопротивление воды, повернула голову и посмотрела на его руку, сжимающую мой жакет, потом подняла взгляд на его лицо. Мой голос, когда я заговорила, был ужасен. Он был лишен всего: эмоций, интонаций, жизни. Это был голос голема, механической куклы, и это испугало Райана так, как не испугал бы самый громкий крик. Его рука дрогнула.

– Правду? – переспросила я, и слово это упало в тишину утра, как мертвое насекомое. – Ты хочешь рассказать мне правду? Давай начнем с простого. Ты заключил пари, предметом которого была я? Ты поставил на кон мои чувства, моё сердце, мою репутацию, как фишку в вашей грязной игре? Ты – мой брат, моя кровь – предложил своему другу завоевать меня на спор? Это правда?

Каждое слово было как удар хлыста. Я видела, как он сжимается, как его лицо становится пепельно-серым. Он открыл рот, в горле у него что-то булькнуло.

– Да, – выдохнул он, и в этом слове было столько стыда, что им можно было бы заполнить океан. – Но…

– Никаких «но». – Я вырвала локоть из его ослабевшей хватки с такой силой, что он покачнулся. – Ты сказал «да». Точка. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Ты сделал это. Ты – тот, кто должен был рвать глотки любому, кто посмеет косо на меня посмотреть. Ты – мой защитник по праву крови. А вместо этого ты продал меня своему другу за «желание». Как вещь. Чего он хотел, Райан? Денег? Власти? Или просто удовлетворить свое эго, доказав, что может уложить в постель даже такую колючую стерву, как я?

Райан зажмурился, и на его лице отразилась такая агония, будто я проворачивала нож в его сердце.

– Я не… я не думал, что всё так обернется. Я идиот. Я трус. Я не должен был… Но выслушай!..

– Я не хочу слушать твои оправдания. Ни сейчас. Никогда. – Я отрезала эти слова так чисто, будто хирургическим скальпелем удаляла злокачественную опухоль. – Всё, что ты можешь сказать, будет лишь попыткой убаюкать твою собственную совесть. Мне не нужны твои сопли. Мне нужно, чтобы ты исчез из моей жизни так же легко, как ты исчез из роли моего брата.

Я развернулась и пошла прочь. Спина была прямой, как струна, шаг – чеканным. Я не оглядывалась. Но спиной, кожей, каждым нервным окончанием я чувствовала его взгляд. Взгляд человека, смотрящего на руины, которые он сотворил своими руками. Где-то внутри, под слоем льда и пепла, что-то слабо шевельнулось. Жалость? Печаль по тому, кем он был для меня? Я безжалостно раздавила это чувство каблуком своего презрения. Жалость была непозволительной роскошью. Она делала меня уязвимой. А я больше не могла позволить себе быть уязвимой.

Вторым был Лайам. И его тактика отличалась от напора Райана, как удушающая ласка отличается от удара кулаком. Он не кричал, не хватал меня за руки, не требовал. Он просто… был. Везде. Он стал моей тенью. Моим наваждением. Моим персональным призраком.

В столовой, когда я давилась безвкусной овсянкой, глядя в одну точку, он сидел за дальним столом, в самом темном углу. Он не ел. Он просто смотрел. Я чувствовала этот взгляд – тяжелый, обжигающий, полный такой тоски, что он, казалось, прожигал во мне дыру. Он смотрел, как я подношу ложку ко рту, как я вытираю губы салфеткой, как я встаю и ухожу. И я уходила, неся на себе этот взгляд, как груз в сотню тонн.

В библиотеке, когда я, сгорбившись, в очередной раз перерисовывала схему кровеносной системы, он сидел у окна. В руках он держал какую-то книгу, но его глаза – эти дьявольски красивые серые глаза – были устремлены на меня. Я поднимала голову, наши взгляды встречались, и он не отводил своего. В нем было столько боли, столько немой мольбы, что у меня перехватывало дыхание. Он смотрел так, будто я была его кислородом, а он медленно задыхался в вакууме моей ненависти. И в такие моменты я ненавидела его еще сильнее. За то, что он заставлял меня сомневаться в своей правоте. За то, что он был так чертовски убедителен в своей невербальной агонии.

В среду это молчание, эта тихая, изматывающая осада, достигла своего апогея. Я выходила из лаборатории после четырех часов практических занятий по регенерации. Мои глаза слезились от напряжения, в висках пульсировала тупая боль, а халат был забрызган какой-то липкой физиологической жидкостью. Я чувствовала себя выжатой, как тряпка. И у двери стоял он. Ждал. Прислонившись плечом к каменной стене, скрестив руки на груди, он выглядел еще хуже, чем Райан днем ранее. Лицо осунулось, заострив скулы и сделав его похожим на хищника, загнанного в угол. Щетина, темная и жесткая, покрывала щеки и подбородок, придавая ему вид безумного отшельника. А под глазами залегли такие черные круги, будто он неделю провел в пыточной камере. Но самым страшным был его запах. Когда я проходила мимо, меня окатило волной его аромата – не привычного парфюма с нотками сандала и цитруса, а запаха отчаяния. Крепкого кофе, которым он, видимо, только и питался, табачного дыма и чего-то еще – едва уловимого, горького, как полынь. Запаха вины.

– Эйра. – Его голос прозвучал надтреснуто, он сорвался на полуслове. Он отлепился от стены, но не сделал шага навстречу, уважая границы, которые сам же и уничтожил. – Я знаю, что ты не хочешь меня видеть. Знаю, что один только вид меня вызывает у тебя тошноту. Но… пожалуйста. Дай мне одну минуту. Шестьдесят секунд. Я прошу не ради себя. Ради тебя. Ради нас… точнее, ради того, что могло бы быть. Я расскажу тебе всё. Без лжи. Без уловок. Всё, что ты захочешь знать.

Я замерла. Моя ладонь, сжимавшая ремешок сумки, побледнела от напряжения. Я подняла на него взгляд и позволила себе – впервые за эти дни – посмотреть по-настоящему. Не сквозь, не мимо, а прямо в эти серые омуты. Я увидела там не просто муку. Я увидела бездну. Человека, который стоит на краю и понимает, что единственная рука, которая могла бы его спасти, только что толкнула его в пропасть. И в этой бездне я увидела отражение своей собственной боли. Это было так невыносимо, так мучительно, что у меня перехватило дыхание. Что-то в груди дрогнуло, треснула та самая ледяная корка, которой я так старательно покрывала свое сердце. Я ненавидела его за эту трещину.

– Одна минута, – произнесла я сухо, и мой голос эхом разнесся по пустому каменному коридору.

Он выдохнул. Этот звук был полон такого невероятного, почти животного облегчения, что у меня защипало в носу. Он провел дрожащей рукой по лицу, собираясь с мыслями.

– Спор… – начал он и запнулся, потому что само это слово, казалось, обжигало ему язык. – Спор был идиотской, ребяческой, трусливой ошибкой. Я заключил его не потому, что хотел унизить тебя или развлечься. Я заключил его, потому что боялся. До усрачки боялся, Эйра. Ты была… неприступной. Идеальной. Ты смотрела сквозь меня, и каждый твой ледяной взгляд был как пощечина. Я думал, что у такого, как я, у парня с репутацией бабника и повесы, нет ни единого шанса просто подойти к тебе и сказать: «Привет, ты мне нравишься». Ты бы посмеялась надо мной или, что еще хуже, просто не заметила. Спор был щитом. Дурацким, бумажным щитом, за которым я спрятал свою трусость. Он был предлогом. Самым идиотским предлогом из всех возможных.

Он говорил быстро, сбивчиво, слова лились потоком, словно он боялся, что я не дослушаю. Его глаза горели, он пытался достучаться до меня, вбить каждое слово в мою голову.

– Но всё, что было потом, Эйра, – его голос упал до шепота, и в нем зазвучала такая интимная, обнаженная мольба, – всё, что случилось после первого поцелуя… это было по-настоящему. Каждое мое слово. Каждый взгляд. Каждое чертово прикосновение. Я не играл. Я забыл о споре на следующий же день после того, как ты впервые улыбнулась мне. Настоящей улыбкой. Я нырял в это чувство с головой, я тонул в тебе, и мне это нравилось. Ты стала моим наваждением. Не спором, не целью, а смыслом. Я…

– Минута истекла, – перебила я его. Голос был ровным, как линия на кардиографе мертвеца.

Он осекся. Слова, готовые сорваться с его губ, замерли, превратившись в тишину. Пламя надежды, которое только что разгоралось в его серых глазах, с невероятной, трагической быстротой погасло, оставив после себя только холодный пепел. Он смотрел на меня, и его лицо разрушалось на моих глазах, как падает карточный домик.

– Эйра… – прошелестел он, и это было уже не имя, а стон.

– Ты заключил пари на меня, – повторила я, чеканя каждое слово, словно выбивая его на могильной плите наших отношений. – Ты использовал мои чувства, чтобы выиграть у моего брата. Всё остальное – лирика, Лайам. Красивая, жалостливая лирика, которая не меняет сути фактов. Ты сделал из меня разменную монету.

– Но это не так! – Его крик сорвался внезапно, громко, и эхо разнесло его по всему коридору. В его голосе больше не было мольбы, было отчаяние раненого зверя, который бьется в капкане. – Ты же чувствовала это! Вот здесь! – Он ударил себя кулаком в грудь, прямо в сердце. – Ты же отвечала на мои поцелуи! Твои губы не лгали мне! Твое тело не лгало! Ты была счастлива со мной, я знаю! Я видел это в твоих глазах каждую секунду! Это не могло быть ложью! Это не может быть уничтожено из-за дурацкой формальности в начале!

Я молчала. Вот оно. Самое страшное. Он был чертовски прав. Я чувствовала. Я таяла в его руках, как воск в огне. Я отвечала на его поцелуи с такой страстью, которая пугала меня саму. Я была счастлива. Так по-настоящему, так всепоглощающе счастлива, как никогда в жизни. И именно поэтому правда о пари превратила это счастье в яд, который сейчас разъедал меня изнутри. Он апеллировал к моему сердцу, но обращался к тому, что сам же и убил.

– Прости, – прошептала я. Слова были тусклыми, мертвыми. – Я не могу тебе верить. Мое сердце больше не имеет права голоса. Оно банкрот.

Я развернулась и пошла. Каждый шаг давался с невероятным трудом, ноги были ватными. И сквозь гул крови в ушах я услышала за спиной звук, от которого моя душа свернулась в клубок. Глухой, полный бессильной ярости и отчаяния удар кулаком в каменную стену. Хруст. Сдавленный стон боли – не физической, гораздо более глубокой. Я не обернулась. Я не имела права. Иначе я бы бросилась к нему, упала в его объятия и простила всё. А я не могла простить. Это было бы окончательным предательством самой себя.

К четвергу моя жизнь превратилась в фарс. Они объединились. Райан и Лайам. Два человека, которых я когда-то любила больше всего на свете, теперь стояли плечом к плечу в проходе столовой, перегородив его, как двое караульных у врат ада. Я остановилась, пораженная этим зрелищем. Оба были мятые, взъерошенные, с горящими, решительными глазами. Вид у них был такой, будто они заключили временное перемирие перед лицом еще большей катастрофы. И эта катастрофа – я.

Я скрестила руки на груди, пытаясь защититься от их общей энергетики, которая давила на меня.

– Это что, засада? – спросила я тоном, в котором пыталась сохранить яд, но получилась лишь горькая ирония. – Брат и бывший возлюбленный объединились в группу по интересам? Трогательно.

– Да, – честно ответил Райан, и голос его не дрожал. – Это засада, Эйра. И мы не уйдем, пока ты нас не выслушаешь. На этот раз по-настоящему. От начала и до конца.

– Я уже выслушала все версии, – отрезала я, пытаясь обойти их справа. Они синхронно, словно репетировали, шагнули в ту же сторону, блокируя проход. Я попыталась слева – та же история. Это было бы смешно, если бы не было так чудовищно.

– Эйра, – Лайам подал голос, и он был полон такой мольбы, что мог бы растопить айсберг. Но я не была айсбергом. Я была целым материком льда. – Мы знаем, что мы оба виноваты. Мы знаем, что заслужили твою ненависть. Я должен был рассказать тебе о споре сразу, как только понял, что наши отношения стали настоящими. Райан не должен был вообще влезать в эту авантюру. Мы облажались. Мы знаем. Но, пожалуйста, – он шагнул ко мне, и в его глазах был уже не личный страх, а страх за меня, – не губи свою жизнь из-за нашей ошибки.

Я нахмурилась. В его тоне было что-то, что заставило мой пульс участиться.

– О чём ты? – спросила я, переводя взгляд с одного на другого. – Говорите яснее, или дайте пройти.

Райан и Лайам переглянулись. Этот взгляд был полон того, что я никогда не ожидала увидеть между ними – взаимопонимания и общей тревоги за меня.

– Монтгомери, – выдохнул Райан, и это имя упало между нами, как дохлая крыса на званом обеде. – Званый вечер у Монтгомери. Помолвка. Ты же знаешь?

И в этот момент внутри меня что-то окончательно окаменело. Я знала. В это утро я получила письмо. Пергамент кремового цвета, пропитанный запахом ее розовых духов – духов моей матери. Запах, который теперь навсегда ассоциировался у меня с лицемерием. Письмо, написанное каллиграфическим, идеальным почерком, где между строк о вечере, цветах и оркестре было вписано жирным шрифтом мое будущее: «Корнелиус Монтгомери будет объявлен твоим женихом». Без вариантов. Без моего согласия. Как извещение о доставке груза.

– Знаю, – сказала я, и мой голос был лишен всякой интонации. – Мать прислала письмо. В субботу вечером – бал. Там всё и объявят. Сделка будет заключена.

– И ты пойдешь⁈ – Лайам взорвался. Его лицо исказилось от ужаса. Он шагнул вперед, вторгаясь в мое личное пространство, и его руки дрожали, очевидно, удерживаясь от того, чтобы не схватить меня и не встряхнуть. – Ты явишься на это сборище стервятников и позволишь им продать тебя, как породистую кобылу⁈ Ты наденешь кольцо этому… этому…

– Корнелиусу Монтгомери, – закончила я с убийственной, ледяной улыбкой. – Да. Именно так. Может, это и к лучшему.

Эффект был подобен разрыву бомбы. Они оба замерли, превратившись в статуи. Их лица побелели так, будто из них разом выкачали всю кровь. Ужас, который отразился в их глазах, был настолько первобытным, неподдельным, что мог бы служить эталоном для актеров трагедии. Я наслаждалась этой секундой чистого, концентрированного торжества, хотя оно и было горьким, как пепел.

– Что? – выдохнул Райан. Его голос сел до хрипа, а глаза полезли на лоб.

– Ты шутишь. – Лайам побледнел еще больше, что, казалось, было уже невозможно. Его серые глаза превратились в два бездонных черных колодца. – Скажи, что ты шутишь, Эйра. Пожалуйста.

– Нет. – Я смотрела им прямо в глаза, переполненная чувством мрачного, самоуничижительного превосходства. – Я абсолютно серьезна. Может, это даже хорошо, что я выйду замуж за этого напыщенного индюка. Да, он придурок. Да, он носит монокль и рассуждает о чистоте крови, как о породе собак. Да, он говорит о себе в третьем лице: «Корнелиус желает вина», «Корнелиус утомлен». Да, его представление о счастливом браке – это я с пяльцами в розарии и вечный парадный ужин. Но у него есть одно колоссальное, неоспоримое преимущество.

Я сделала паузу. Тишина стояла такая, что я слышала, как бьются их сердца – или, может быть, это билось мое, гулко, как похоронный колокол.

– Какое? – хором спросили они, поддавшись на мою игру. Голоса их слились в один, полный животного ужаса.

Я позволила себе улыбнуться. Это была самая страшная улыбка в моей жизни. Улыбка мертвеца, который уже не боится смерти.

– Он хотя бы не предаст меня, – прошептала я, и слова эти, как осколки стекла, зазвенели в воздухе. – Потому что для него я с самого начала буду просто вещью. Красивой, дорогой, статусной вещью, которую можно выгодно купить и престижно выставить в своем доме. Но вещи не предают, мальчики. Их используют, но им не лгут. Им не клянутся в любви с корыстной целью. Им не разбивают сердце, потому что вещью просто владеют. А я… я уже привыкла быть использованной. Моя мать видит во мне инструмент для возвышения. Общество – функцию для продолжения рода. Вы – фишку в игре. Корнелиус – красивую безделушку. Разница невелика. Но быть вещью с позолотой в его особняке даже как-то… честнее, чем быть дурочкой, которая верила в серые глаза.

В столовой повисла тишина. Она была такой глубокой, такой всеобъемлющей, что становилась физически ощутимой, давила на барабанные перепонки. Я слышала, как где-то вдалеке, на кухне, капает вода из крана – размеренное, безжалостное тик-так, отсчитывающее секунды до моего приговора. Райан смотрел на меня с выражением такого глубокого шока и запоздалого раскаяния, что это вызвало лишь новую волну тошноты. А Лайам… на его лице была такая мука, такое отчаянное, безумное страдание, будто я только что на его глазах выпустила себе пулю в висок.

– Эйра… – прошептал он, и это было даже не слово, а стон души. Его губы дрожали. – Ты не вещь. Ты никогда не была вещью. Ты – самое ценное, самое живое, самое настоящее, что было в моей жизни. Ты – моя боль. Ты – моя надежда. Ты – единственное, ради чего я готов… Я знаю, ты мне не веришь. Я вижу это в твоих глазах. Но клянусь, – его голос окреп, наполнившись сталью, которой я раньше не слышала, – клянусь своей жизнью, своей магией, всем, что у меня есть, я докажу тебе это. Я разобью этот проклятый вечер в щепки, если понадобится. Я украду тебя из-под венца, если ты мне позволишь. Но умолять тебя не идти туда – это всё, что я могу сейчас.

– Не надо, – сказала я, и мой голос дрогнул, сломав всю иллюзию холода. – Не надо клятв. Не надо доказательств. Просто… оставьте меня в покое. Оба. Дайте мне пройти через это самой. Это мой выбор.

Я обошла их. Они расступились, на этот раз не сделав ни единого движения, чтобы остановить меня. Я шла, и спина моя была прямая, как эшафот. Я чувствовала их взгляды – пронзительные, умоляющие, полные слёз, которые не имели права пролиться. Но я не обернулась. Я вошла в столовую, в гул чужих равнодушных голосов, и закрыла за собой дверь в прошлое.

Внутри меня было пусто. Эта пустота была почти желанной. Это был не хаос боли, не ураган истерики, а тихое, безмолвное ничто, похожее на беззвездный космос. Оно успокаивало. Я сделала свой выбор. Я пойду на этот чертов вечер. Я надену лучшее платье. Я буду улыбаться так, как учила мать – холодно, фарфорово, идеально. Я приму кольцо Корнелиуса Монтгомери и позволю надеть его на свой палец, как ошейник. И никто – ни мой плачущий брат, ни мой умоляющий бывший возлюбленный, ни весь мир – не остановит меня.

Потому что, в конце концов, какая теперь разница? Разбитое сердце не бьется. Оно просто тихо гниет в груди. А вещи не чувствуют боли. Вещи не страдают. Вещи просто существуют от одного использования до другого. И я стану вещью. Самой прекрасной, самой дорогой, самой совершенной, идеально бездушной вещью. Как того всегда хотела моя мать. Как того требовало общество. Как того хотели все… кроме одного-единственного человека, который своими руками превратил мои чувства в пепел, а затем пытался воскресить их своим дыханием.

Я села за свой обычный стол, спиной ко всему миру. Развернула учебник по высшей энергетической хирургии. Страницы пахли старой бумагой и знанием. Буквы плыли и двоились перед глазами, превращаясь в нечитаемую вязь. Но я заставляла себя читать. Это была единственная реальность, в которой я еще могла существовать. Единственная опора в той бездне, в которую я сама себя толкала.

Суббота. Званый вечер у Монтгомери. Помолвка. Я буду готова. Я стану их шедевром. Их великолепным, холодным трупом в атласном платье.