Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 34 страниц)

Глава 39

Мы бежали, и это был не бег, а какой-то животный, отчаянный рывок наперегонки с катастрофой. Лестница, ведущая на чердак Академии, никогда не казалась мне такой бесконечно длинной, такой издевательски крутой. Факелы на стенах сливались в одну дрожащую огненную полосу, воздух вырывался из лёгких со свистом и паром, а каменные ступени гулко отзывались на каждый наш шаг, разнося эхо по пустым ночным коридорам, словно барабанную дробь перед казнью. Я перепрыгивала через две, а где-то и через три ступеньки сразу, рискуя переломать ноги, прижимая к груди Багиру – тёплый, дрожащий комок нервов и перламутровой шерсти. Кошка вцепилась когтями в ткань моей мантии так, будто от этого зависела её жизнь, и, возможно, так оно и было. Её сердце колотилось где-то у меня под ключицей, сливаясь с моим собственным пульсом, который грохотал в висках, в горле, в кончиках пальцев – везде. Громко, набатом, отсчитывая каждую потерянную секунду. Каждый миг, который отдалял нас от котят и приближал к провалу.

Лайам бежал справа, вровень со мной, и в его движении не было ни капли моей истеричной паники. Это было дыхание бойца, привыкшего к марш-броскам по пересечённой местности, к ночным рейдам и засадам, – размеренное, собранное, почти механическое совершенство. Но я слишком хорошо его знала, чтобы купиться на этот фасад спокойствия. Я видела, как напряжены его плечи, обтянутые чёрной формой боевого факультета, как на шее вздулись вены, а желваки на скулах превратились в каменные узлы. В его левой руке, поднятой высоко над головой, пульсировал магический светильник – не обычный огонь, а холодное, голубоватое пламя, заключённое в сферу из серебристого металла. Оно отбрасывало на стены резкие, пляшущие тени, делая нас похожими на пару беглых преступников, спасающихся от погони. В каком-то смысле, так и было: погоня за нами уже началась, просто преследователи об этом пока не знали.

Наконец, мы достигли последнего пролёта. Старая, рассохшаяся дверь чердака маячила перед нами, как врата в иное измерение. Я толкнула её плечом, не сбавляя скорости, даже не проверяя, заперта ли она (она никогда не запиралась, местные завхозы были на удивление безалаберны, и я мысленно поклялась поставить им свечку в храме Всех Святых за это разгильдяйство). Дверь с мерзким, пронзительным скрипом, способным разбудить половину восточного крыла, распахнулась, и мы ввалились внутрь.

Чердак встретил нас тишиной. Нет, не просто отсутствием звуков. Это была та самая тишина – густая, вязкая, как болотная трясина, зловещая тишина, которая бывает только в местах, где что-то пошло не так. Где жизнь оборвалась или спряталась так глубоко, что её не достать. Я замерла на пороге, пытаясь отдышаться, хватая ртом спёртый, сухой воздух, пропитанный запахом вековой пыли, прелой бумаги и мышиного помёта. Светильник в руке Лайама медленно разгорался, разгоняя мрак по углам, выхватывая из темноты знакомые очертания: бесформенные груды старых академических мантий, проеденных молью до состояния кружева; баррикады из сломанной мебели – стулья с оторванными ножками, парты, исчерканные заклинаниями и непристойностями прошлых поколений; ящики, забитые пыльными книгами с пожелтевшими страницами, которые никто не откроет до конца времён.

Гнездо было на месте. В самом дальнем углу, за старым, обитым ржавыми железными полосами сундуком, где мы с Лайамом так старательно обустроили убежище в прошлый раз. Ворох старых шерстяных шарфов, кусок моей старой фланелевой рубашки, которую я тайком изрезала на тряпки, обрывки бумаги, которые Багира зачем-то натаскала в гнездо, словно пыталась выстелить его знаниями. Мы сделали это место укромным, тёплым, безопасным. Нам казалось, что надёжнее не придумаешь.

Но оно было пустым. Пустым, как выпотрошенный сундук, как обещание, которое не сдержали.

– Нет, – слово вырвалось из меня неосознанно, тихим, сдавленным шёпотом, похожим на предсмертный выдох. – Нет, нет, нет…

Я рухнула на колени прямо в пыль, не заботясь о том, что протираю чулки и сбиваю коленные чашечки об жёсткие доски пола. Багира выскользнула из моих ослабевших рук, издав тот самый звук – короткое, вопросительное «мррряу?», от которого у меня разорвалось сердце. Я шарила руками по тряпкам, по старым шарфам, по клочкам пожелтевшей бумаги, разрывая это тщательно свитое гнёздышко на части. Я надеялась, молилась, чтобы котята просто спрятались поглубже, зарылись в самую сердцевину, в тепло, в ткань, и стали невидимыми. Мои пальцы натыкались только на мягкую, уже остывшую подстилку. Ни писка. Ни тёплого, сонного дыхания. Ничего.

Только слабый, едва уловимый, витающий в воздухе запах – тот самый, волшебный, нездешний аромат, который я не могла спутать ни с чем. Запах магии, смешанный с запахом молока и чего-то древнего, потустороннего, как озон после грозы. И ещё – несколько крошечных, полупрозрачных, как паутинка, клочков шерсти, застрявших в петлях вязаного шарфа. Последнее свидетельство того, что они были здесь. Что они существовали.

Багира всё поняла быстрее меня. Она обнюхала разорённое гнездо, издала низкий, утробный, леденящий душу звук – не мяуканье, а крик утраты, – и принялась кружить по чердаку. Она металась от одного угла к другому, заглядывала в каждую щель, в каждый зазор между ящиками, тыкалась носом в пыльные углы, затянутые паутиной. Её огромные, изумрудные, светящиеся в полумраке глаза горели тревогой, зрачки были расширены до предела, делая её похожей на дикого зверя. Пушистый, обычно гордо поднятый трубой хвост нервно дергался из стороны в сторону, словно маятник, отсчитывающий наше ускользающее время. Она звала. Она искала. Она не понимала, куда исчезли ее дети, и это непонимание делало её боль почти человеческой.

– Они ушли, – произнесла я, и мой голос прозвучал глухо, как из-под земли, как из заваленного камнями подвала. Он был чужим. – Они просто… ушли. Вылезли из гнезда и убежали. Сами.

Я не могла в это поверить. Мой разум отказывался принимать эту картину. Одно дело – магия, другое – законы биологии. Котятам было несколько дней от роду. Когда мы видели их в последний раз, они были размером с мою ладонь, слепые, почти беспомощные комочки, которые только и умели, что тыкаться носами в живот матери и пищать. Они не то что ходить – они ползать толком не умели. Как, как они могли вылезти из глубокого, устроенного в ящике гнезда, перебраться через баррикады хлама, найти выход с чердака и спуститься вниз? Это было невозможно. Это противоречило всему, чему меня учили на целительском факультете. Но доказательство пустоты лежало передо мной, и оно было неоспоримо.

Лайам стоял рядом, возвышаясь надо мной, как страж, и медленно водил светильником из стороны в сторону, сканируя каждый тёмный закоулок чердака. Он не давал воли эмоциям, не ахал и не причитал. На его лице застыла та самая маска, которую он надевал в моменты наивысшей концентрации – маска холодного, бесстрастного стратега. Но я видела то, чего не видели другие: как под этой маской, глубоко под кожей, ходят желваки на скулах, перекатываясь, словно шарики ртути. Как побелели костяшки его пальцев, сжимающих рукоять светильника. В этой, казалось бы, спокойной позе было столько скрытого напряжения, что, казалось, тронь его – и он взорвётся.

– Здесь нет следов борьбы, – произнёс он, и его голос, низкий, с хрипотцой, прозвучал отрезвляюще, как пощёчина. – Посмотри на пол. Пыль лежит ровно, кроме наших следов и кругов Багиры. Нет крови. Нет вырванной шерсти. Нет отпечатков лап крупного хищника. Их не утащили. Они ушли сами.

– Но как⁈ – Я вскочила на ноги с такой яростью, что в голове загудело. Резко обернулась к нему, и мои глаза, наверное, сверкали безумием. – Ты сам говоришь это! Как, Лайам⁈ Как они могли уйти⁈ Им всего несколько дней! Они даже ходить толком не умеют! У них глаза только-только открылись! Как они могли спуститься с чердака, если порог люка выше их роста в десять раз⁈ Это невозможно! Это противоречит всему!

– Магия, – ответил он, и в этом единственном слове прозвучал приговор. Он опустил светильник ниже, и холодный голубой свет выхватил его лицо – жёсткое, решительное, с пролегшими тенями под глазами. – Ты забыла, Эйра, кто они такие. Это котята нечисти. Они не обычные животные. Ты сама говорила, что их отец – нечто из Изнанки, призрачная сущность. Их природа дуальна. И если они унаследовали хоть толику его способностей, то они уже сейчас могут быть быстрее, сильнее и куда более скрытными, чем обычные кошки. Возможно, они даже умеют просачиваться сквозь стены. Менять плотность тела. Как призраки.

Я замерла. Не просто остановилась, а остолбенела, превратилась в соляной столб. Просачиваться сквозь стены. Призрачные котята, способные менять плотность, игнорировать законы физики, проходить сквозь камень и дерево. Которые только что разбежались по всей Академии. По общежитиям, где спят студенты. По столовой, где завтра будет завтрак. По кабинетам деканов, где на полках стоят артефакты. Это была катастрофа не вселенского масштаба – это был наш личный, точечный апокалипсис. Не просто катастрофа. Это был конец. Бесславный, глупый, обидный конец, от которого не спасёт ни один диплом с отличием. Если их найдёт ночная охрана, их примут за паразитов с изнанки и уничтожат на месте, без суда и следствия, развеют по протоколу. Если их найдут студенты – поднимется паника, хаос, и ректор лично будет проводить расследование. Если их найдут преподаватели, особенно декан боевого факультета, с его паранойей насчёт «потусторонних тварей» – нас вычислят в два счёта. Вычислят, что мы приютили нечисть, что мы скрывали это, что мы, целительница и боевой маг, нарушили прямой устав Академии. И тогда – прощай, диплом. Прощай, грант на дальнейшее обучение. Прощай, репутация. Прощай, всё, к чему я шла семь лет.

– Мы должны их найти! – Меня захлестнула волна такой паники, что я перестала себя контролировать. Я рванулась к люку, готовая прыгнуть вниз, обшарить каждый угол, перевернуть вверх дном каждый кабинет, даже если для этого придётся поднять по тревоге всю Академию.

Лайам поймал меня за руку. Его пальцы сомкнулись на моём запястье – мягко, но крепко, как стальной браслет. Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но он держал. Не больно, но неумолимо.

– Стой, – сказал он, и его голос прозвучал, как приказ. – Остановись на секунду. Просто вдохни.

– Остановиться⁈ – Я резко обернулась к нему, и мой голос сорвался на визг, на крик, раненый и отчаянный. Я чувствовала, как горячие, злые слёзы обжигают глаза. – Ты издеваешься⁈ Там, по всей Академии, бегают невидимые котята, рождённые от призрака! Четыре крошечные, беспомощные жизни, которых в любой момент могут найти и развеять по протоколу, просто как пыль! Их могут убить, Лайам! Убить, пока мы тут стоим и дышим! А ты предлагаешь мне остановиться и вдохнуть⁈

– Да, – отрезал он, и в его голосе прозвучала сталь. Такая спокойная, непоколебимая, абсолютная уверенность, что я на мгновение замерла, захлебнувшись своим же криком. Он буравил меня взглядом своих серых, как грозовое небо, глаз, и я видела, что он не пытается меня успокоить. Он требует. – Именно это я и предлагаю. Потому что бежать прямо сейчас, вслепую, без плана – это бессмысленно. Хуже того – это опасно. Мы не знаем, куда они побежали. Не знаем, в какой они сейчас фазе – материальной или призрачной. Не знаем, где искать. Они маленькие, быстрые и, скорее всего, могут прятаться там, куда нам с тобой не добраться без специальных заклинаний. Мы можем бегать всю ночь, поднять шум, перебудить всех, и не найти ни одного. А утром их обнаружит кто-то другой – уже при свете дня, на глазах у всей Академии. И тогда наша судьба будет решена.

– И что ты предлагаешь? – выплюнула я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. В моей груди боролись три огня: злость на него за это дурацкое спокойствие, отчаяние от беспомощности и крошечный, жалкий огонёк надежды, который всё ещё теплился, потому что он был рядом. – Просто сидеть и ждать, пока их найдут? Пить чай и делать вид, что ничего не произошло?

– Нет, – он отпустил мою руку – я даже не заметила, в какой момент он ослабил хватку, – и провёл ладонью по своим тёмным, растрёпанным волосам, убирая упавшую на лоб прядь. – Я предлагаю думать. Ты – лучшая на курсе по целительству. Ты знаешь повадки животных, их инстинкты, их физиологию. Я – боевой маг. Я знаю, как искать, как прочёсывать местность, как мыслит прячущийся противник. Если мы объединим усилия, мы найдём их быстрее, чем поодиночке. Но бежать прямо сейчас, в темноте, без подготовки, ломая голову и наступая на одни и те же грабли – это только распугать их ещё сильнее, загнать в самые дальние щели, откуда мы их не достанем. Пойми, паника – это наш главный враг сейчас. Не охрана. Не деканы. Паника.

Я закрыла глаза. Просто зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Воздух на чердаке был спёртым, пыльным, он царапал горло, но я заставила себя дышать. Медленно. Размеренно. Так, как учила меня мама в детстве, когда я прибегала домой в слезах после стычек с соседскими мальчишками, разбив коленки и растерзав банты. «Эйра, дыши. Вдох – это сила, выдох – это покой. Пока ты дышишь, ты непобедима». Вдох. Пыль и запах Багиры. Выдох. Стук сердца, отдающийся в ушах. Вдох. Он прав, чёрт бы его побрал. Выдох. Он абсолютно прав.

Он был прав. Как бы я ни ненавидела это признавать – всей своей бунтующей, отчаянной душой. Он был абсолютно, чертовски, убийственно прав. И от этого признания внутри что-то щёлкнуло, встало на место. Паника отступила, оставив после себя холодную, злую, собранную решимость.

– Ладно, – сказала я, открывая глаза. Голос мой звучал хрипло, но твёрдо. – Думать. Давай думать. Как нам найти невидимых, просачивающихся сквозь стены котят в Академии, полной людей, артефактов и защитных чар? С чего начнём?

Багира, которая всё это время напряжённо кружила по чердаку, вдруг перестала метаться. Она вернулась ко мне – бесшумно, как тень, – и потёрлась всем телом о мои ноги, оставляя на мантии серебристые шерстинки. Я опустилась на корточки и провела ладонью по её спине, чувствуя, как под шерстью всё ещё дрожат мелкие мышцы. Кошка выглядела несчастной, раздавленной горем: уши прижаты к голове, пушистый хвост нервно поджат, а в изумрудных, светящихся глазах плещется такое вселенское, всепоглощающее горе, что у меня перехватило дыхание. Но она больше не дрожала. Казалось, наше присутствие – моё и, как ни странно, Лайама, которого она раньше дичилась, – действовало на неё успокаивающе. Словно она поняла, что мы теперь – одна стая, и вожак стаи ищет решение.

– Мы найдём их, – прошептала я ей, зарывшись лицом в тёплую шерсть на её загривке. Мой голос вибрировал, но я вложила в него всю убеждённость, на какую была способна. – Обещаю тебе. Мы найдём всех. Всех до единого. Трёх твоих малюток.

– Четверых, – поправил Лайам.

Я подняла на него глаза. Его голос прозвучал как-то странно. Не просто как поправка, а с какой-то новой, напряжённой, звенящей ноткой, от которой по моей спине пробежал холодок. Он стоял, наклонившись над гнездом, и светильник в его руке освещал старые тряпки.

– Что? – переспросила я, хотя услышала каждое слово.

– Четверых, – повторил он, выпрямляясь и глядя на меня в упор. – Посмотри на гнездо, Эйра. Посмотри внимательно. Там четыре углубления. Четыре лежанки, продавленные в тряпках. Не три.

Я резко обернулась к гнезду, чувствуя, как сердце пропускает удар. Я смотрела, не веря своим глазам, но он был прав. В свете магической сферы это было отчётливо видно. Четыре ямки, четыре крошечных отпечатка в старых шарфах и фланели, идеально повторяющих форму маленьких тел. Когда мы были здесь в последний раз, когда мы тайком пробирались на чердак проведать Багиру, котят было трое. Три слепых, тёплых, попискивающих комочка. Но это было несколько дней назад. А роды, как нам тогда казалось, закончились. Значит, они не закончились. Багира родила ещё одного. Четвёртого, самого маленького, самого слабого, о котором мы даже не знали. И теперь по Академии, полной охранных заклинаний и боевых магов, бегали не три, а четыре призрачных котёнка. Четыре ходячие причины для нашего отчисления, а то и для чего похуже.

– Проклятье, – прошептала я, закрывая лицо ладонью. Я чувствовала, как к горлу подступает истерический смех вперемешку с рыданием. – Проклятье, проклятье, проклятье…

– Проклятье, – согласился он, но в его голосе не было пораженческого тона. Наоборот, он звучал так, будто принял бой. – Но паниковать всё ещё рано. Мы справимся. Мы всегда справляемся. Четыре – это не сорок. Это просто значит, что нам придётся побегать чуть быстрее.

Я опустила руку и посмотрела на него. Он стоял в этом пыльном, забытом богами и ректоратом чердаке, в ореоле холодного голубого света, с растрёпанными волосами, в мятой чёрной форме, и говорил «мы справимся» так, будто это уже было решено. Будто исход битвы предопределён, и он – победный. Будто не было никаких сомнений в том, что эти двое – безбашенная целительница и замкнутый боевик – смогут обвести вокруг пальца всю Академию. Будто он и я – мы были командой, которая могла справиться с чем угодно, хоть с порождениями Изнанки, хоть с гневом ректора.

И я ему верила. Вопреки всему. Вопреки логике, здравому смыслу, вопреки моему вечному цинизму, въевшемуся под кожу, и собственным страхам, грызущим меня изнутри. Я смотрела в его серые глаза и верила каждому слову. Потому что он ни разу меня не подводил.

– Ладно, – сказала я, выпрямляясь и отряхивая мантию от пыли. Внутри меня разгорался холодный, расчётливый пожар. – Идём. Нам нужен план. Чёткий, быстрый, как военная операция. Нужно разделить Академию на сектора, определить вероятные точки, где котята могут искать тепло и еду. И ещё – нам нужна Мира. Она знает Багиру почти так же хорошо, как я, и у неё есть доступ в женские общежития. И, что самое важное, – я подняла указательный палец вверх, – нам нужно убедиться, что никто, ни одна живая душа, не заметит котят до того, как мы их найдём. Нам нужен отвлекающий манёвр.

– Это будет самая безумная, нелепая и опасная ночь в моей жизни, – заметил Лайам, и уголки его губ дрогнули в той самой, кривоватой, дерзкой улыбке, от которой у меня всегда подкашивались колени и перехватывало дыхание. В этой улыбке было всё: азарт, предвкушение, готовность идти до конца и что-то ещё, что-то тёплое, направленное на меня.

– Ты ещё не видел меня в режиме полномасштабного спасения нечисти, – ответила я, направляясь к люку. В моей походке снова появилась упругость, а в голосе – та самая звонкая, искромётная дерзость, которая всегда бесила деканов и восхищала Миру. – Записывай в свой боевой дневник: сегодня будет легендарно. Мы войдём в историю Академии. Либо как величайшие спасатели, либо как самые громкие нарушители устава за последние сто лет.

Багира, словно поняв всё без слов, спрыгнула с моих рук и побежала впереди, грациозно переставляя лапы, её хвост снова взметнулся трубой. Она уже не металась в панике – она вела нас, готовая искать. Лайам шёл следом, и я слышала его шаги за спиной – уверенные, ровные, чёткие, как метроном. И этот звук успокаивал меня лучше любых заклинаний.

Где-то там, в тёмных недрах Академии, в лабиринтах коридоров, в заброшенных аудиториях и подземных переходах, прятались четыре крошечных, полупрозрачных, испуганных существа. Четыре котёнка, которые не должны были существовать по всем законам логики и магии. Четыре причины для паники, отчисления и полного краха всего, над чем я работала последние годы.

Но я не собиралась сдаваться. Ни за что. Я не для того рисковала всем, чтобы сейчас опустить руки. Потому что если я чему-то и научилась за эти безумные, сумасшедшие недели, так это тому, что невозможное – это всего лишь вопрос времени. И правильной компании за твоей спиной.

Глава 40

Выходные обрушились на меня, как горная лавина, которую невозможно остановить, как ураган, срывающий крыши с домов, как неотвратимый рок, прописанный в древних пророчествах. Я чувствовала их приближение всей кожей, каждым нервом, каждым вздрагивающим кончиком пальца, которым я водила по шершавым страницам учебников.

Я пыталась оттянуть этот момент, я готова была зубами вцепиться в уходящее время, чтобы замедлить его беспощадный бег. Я зарывалась в фолианты по продвинутой гербологии с таким отчаянием, будто в рецепте настойки от бессонницы скрывался секрет вселенского спасения. Я часами помогала Мире вычесывать Архимеда – этого старого, ворчливого филина с глазами цвета расплавленного золота, – и мы собирали пух в холщовый мешочек, а я все повторяла про себя: «Только бы этот момент длился вечно, только бы солнце никогда не село за горизонт пятницы».

Я даже вызвалась добровольцем на дополнительное, абсолютно добровольное, никем не требуемое дежурство в библиотеке – в пыльном, пропахшем вековой бумагой и лаком для стеллажей лабиринте, чего со мной не случалось ни разу, слышите, НИ РАЗУ за четыре года учебы в Академии.

Но судьба – та еще насмешница с очень скверным чувством юмора. Суббота настала. Она вползла в окно серым, тусклым рассветом, и вместе с ней, как ядовитый туман, накрывший болото, настал тот самый ужин.

Семья Монтгомери. Снова. От одного этого имени у меня сводило челюсть так, будто я надкусила незрелое, дикое яблоко, полное кислоты и терпкой горечи. Монтгомери – это не просто фамилия. Это был приговор, зачитанный мне еще в детстве, когда я не понимала значения слов «выгодная партия». Это был ярлык, который мать мечтала пришить к моей жизни шелковыми нитками.

Я стояла у высокого, стрельчатого окна в нашей с Мирой комнате, прижавшись лбом к холодному, чуть запотевшему стеклу. За окном разворачивалась настоящая осенняя драма. Ветер, дикий и необузданный, гонял по вымощенному булыжником двору сухие, скрюченные листья. Они кружились в безумном, последнем танце, шуршали, словно перешептывались о чем-то зловещем, и разбивались о стены, чтобы через секунду снова взмыть в воздух, подхваченные новым порывом. Серое небо набухало дождем, обещая к вечеру превратить дороги в непролазное месиво.

На Мириной кровати, застеленной лоскутным одеялом, безмятежно спала Багира. Эта кошка с шерстью цвета ночи без единой звездочки свернулась в идеальный, тугой клубок, напоминающий обсидиановую сферу, и тихо, утробно мурлыкала во сне. Ее вибрирующее мурчание наполняло комнату, и от этого звука мне хотелось выть в голос от несправедливости.

После той безумной, перевернувшей все мое сознание ночи на чердаке мы так и не нашли котят. Они будто растворились в воздухе, стали призраками в прямом, буквальном смысле этого слова, оставив после себя лишь горький, саднящий осадок тайны и странный запах озона.

Лайам – с его неизменной, чуть ленивой полуулыбкой, от которой у меня внутри все переворачивалось, и с глазами цвета штормового моря – поклялся, что продолжит поиски. Он смотрел на меня тогда так серьезно, так пронзительно, что я верила каждому его слову, верила так, как не верила ни одному человеку в своей жизни. Но сейчас, в это серое утро, мои мысли были заняты исключительно тем, что надвигалось на меня с неумолимостью каравана смерти. Катастрофой. Моей личной. Семейной. Неотвратимой. Катастрофой с лоснящимся от помады ртом и моноклем.

Письмо от матери, написанное на плотной, кремовой бумаге с вензелями, пахнущей ее любимыми ирисовыми духами, пришло еще в четверг. Я вскрыла его с тем же чувством, с каким приговоренный к казни срывает сургучную печать с указа. «Дорогая Эйра, – выводили ее каллиграфические буквы, острые и безупречные, словно пики. – Мы ждем тебя в субботу к шести. Леди Монтгомери и Корнелиус подтвердили свое присутствие на званом ужине. Это крайне важно для репутации и будущего нашей семьи. Пожалуйста, не опаздывай, это будет расценено как верх неприличия, и обязательно приведи себя в порядок. С любовью, мама».

«Приведи себя в порядок». Я перечитала эту фразу трижды, и каждый раз она отдавалась во мне звоном пощечины. Это был не просто совет. Это был шифр, код, тайное послание, понятное только нам двоим.

Это означало: «Упаси тебя Создатель явиться в Академической мантии с ее вечными пятнами от реактивов и подпалинами от заклинаний». Это означало: «Никаких растрепанных, торчащих в разные стороны волос, в которых, как в силках, мог бы запутаться воробей». Это означало: «Никаких чернильных разводов на пальцах, никаких следов измельченных трав под ногтями, никаких признаков того, что ты – живой, мыслящий человек, а не фарфоровая статуэтка».

Это означало, что сегодня вечером меня снова будут наряжать, как бездушную куклу в витрине дорогого магазина игрушек, затягивать в корсет до хруста ребер и выставлять напоказ перед людьми, которые видели во мне не меня, не Эйру Тайл с ее мечтами и амбициями, а просто «выгодную партию», ходячий кошелек с репродуктивными функциями.

– Может, ну его к демонам? Притвориться больной? – подала голос Мира, отрывая меня от горьких размышлений. Она сидела на краю кровати, скрестив ноги по-турецки, и задумчиво перебирала длинные, черные, как смоль, волосы. Ее пальцы, унизанные серебряными кольцами с символами, которые я не могла расшифровать даже за четыре года знакомства, рассеянно поглаживали Багиру. Кошка лениво, с видом оскорбленной королевы, приоткрыла один глаз – ярко-зеленый, с вертикальным зрачком, полный потусторонней мудрости – оценила обстановку и снова зажмурилась, всем своим видом показывая, что людские дрязги ее не касаются. – У меня есть одно зелье, бабушкин рецепт. Поднимает температуру до полыхающей печки, глаза стекленеют, нос краснеет. Очень, просто до дрожи убедительно. Даже заправский целитель не отличит от настоящей лихорадки.

– Твоя бабушка, безусловно, была гением теневого зельеварения, – мрачно, едва шевеля губами, ответила я, продолжая гипнотизировать взглядом серую морось за окном. – Но ты забываешь одну маленькую деталь, Мира. Моя мать – потомственный целитель. Не какой-то там сельский знахарь с пучком сушеных поганок, а дипломированный магистр Академии с тридцатилетним стажем. Она диагностирует симуляцию быстрее, чем я успею выдохнуть «ой, мне что-то нездоровится». Она просто положит руку мне на лоб – вот так, – я прижала холодную ладонь ко лбу, имитируя материнский жест, – и почувствует, что моя аура не вибрирует в спектре болезни. И тогда, поверь, мне придется не просто ехать на этот проклятый ужин, но и перед этим прослушать двухчасовую лекцию о моральном разложении молодежи, о недопустимости обмана и о том, что ложь разрушает магический потенциал рода.

– Какая мерзкая практичность, – фыркнула Мира, сворачиваясь калачиком вокруг кошки. – Тогда, может, возьмешь с собой Архимеда? В качестве оружия массового поражения? – она кивнула на филина, который восседал на подоконнике с таким видом, будто он – последний хранитель забытого знания. Архимед, услышав свое имя, повернул голову на сто восемьдесят градусов и уставился на нас немигающим взглядом. – Он мог бы случайно – чисто теоретически! – опрокинуть супницу с томатным бульоном прямо на напомаженную голову этого твоего Корнелиуса. Или стащить его драгоценный монокль, представляешь? Корнелиус без монокля – это же зрелище! Он как крот без очков, даже до двери не дойдет.

Я на мгновение позволила себе представить эту картину: суета, крики, леди Монтгомери в истерике, Корнелиус, похожий на огромную, мокрую, облезлую крысу, ползает на четвереньках в поисках упавшего монокля… Мышцы лица непроизвольно дрогнули, и я улыбнулась – впервые за это утро.

Но улыбка, вспыхнув, тут же погасла, как уголек, выпавший из камина на мраморный пол. Никакой Архимед не мог спасти меня от этого вечера. Никакие уловки, никакие зелья, никакие хитроумные планы побега. Потому что дело было не в Корнелиусе и его нелепом монокле.

Дело было в долге. В гнетущем, удушающем чувстве долга, которое передалось мне по наследству вместе с формой носа и способностью различать яды по запаху. Я должна была ехать. Просто потому, что я – Эйра Тайл, и от моих действий зависит гораздо больше, чем мой личный комфорт. И от этого понимания тошнило сильнее, чем от выпитого на спор пузырька с зельем правды.

Дорога до родительского особняка в наемной карете превратилась в бесконечную пытку. Колеса подскакивали на каждой выбоине, и каждый толчок отдавался в позвоночнике, словно кто-то забивал гвозди в мой гроб. За окном проплывал унылый, промозглый пейзаж. Голые, черные деревья тянули к небу свои скрюченные ветви, как руки утопающих. Карета остановилась у высоких, кованых ворот, увитых плющом, который уже начал краснеть и жухнуть, ровно в пять.

До начала экзекуции оставался час. Я вышла, чувствуя, как влажный, пропитанный прелыми листьями воздух обжигает легкие. Поправила тяжелый дорожный плащ из синего сукна и направилась к парадной двери. Каждый шаг давался с трудом, ноги будто налились свинцом, и с каждым шагом внутри нарастала тяжесть – не просто волнение, а вязкое, темное, животное предчувствие беды.

Дом встретил меня с распростертыми объятиями хищного растения. Едва я переступила порог, как на меня обрушилась звуковая и запаховая атака. Пахло так, будто здесь смешалось все разом: горьковатый аромат дорогих восковых свечей, натертых до зеркального блеска; тяжелый, сладкий, удушливый шлейф материнских духов; и что-то жареное, мясное, доносящееся из кухни, где, очевидно, колдовали над чем-то грандиозным, достойным королевского стола. Смесь ароматов была такой плотной, что, казалось, ее можно резать ножом.

– Эйра! Создатель, ну наконец-то! – Мать возникла в холле, словно материализовалась из самого воздуха, как привидение, привязанное к фамильному гобелену. На ней было темно-синее, почти черное, платье с замысловатой серебряной вышивкой по корсажу, имитирующей ветви деревьев. Ее волосы, тронутые благородной сединой, были уложены в высокую, сложную прическу, которая, вероятно, потребовала двухчасового труда горничной. На шее матово мерцал фамильный жемчуг – каждая жемчужина была идеальной сферой, и я знала, что этот гарнитур стоит целое состояние. Она выглядела так, будто собиралась принимать не старых, наскучивших до зубовного скрежета друзей семьи, а как минимум королевскую чету в изгнании. – Почему ты в дорожном плаще⁈ Ты с ума сошла? Почему волосы не уложены, ты посмотри на себя – вид уставший, лицо серое! Мы же договаривались! Ты обещала, что не подведешь меня сегодня!

– Мама, я только что с дороги, тряслась в экипаже два часа, – начала было я, пытаясь вставить хоть слово в этот фонтан праведного гнева, но она уже меня не слышала. Ее взгляд за моей спиной стал жестким и сфокусированным, как у полководца перед битвой. Ее руки, унизанные перстнями, взметнулись в воздух, и раздался хлопок, похожий на удар хлыста. Через секунду вокруг меня засуетились слуги, словно муравьи в разоренном муравейнике. Один – высокий, тощий – уже стаскивал с моих плеч плащ, задевая холодными пальцами мою шею. Другой – низенький и круглый – с неожиданным проворством принялся вынимать шпильки из моей прически, которую я соорудила в поезде. Третий нес перед собой, как священный дар, целый поднос с какими-то баночками, пудрами, щеточками и баночками с румянами. Меня подхватили с двух сторон, будто я была не наследницей рода, а буйной пациенткой психиатрической лечебницы, и понесли вверх по широкой, устланной ковром лестнице, в мою старую комнату. Я не шла – меня тащили, и я чувствовала себя не человеком, а маленькой, беспомощной щепкой, попавшей в безжалостный водоворот. Мои ноги едва касались ступеней.