Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 34 страниц)

– Тогда повтори, что я только что сказала. Дословно. – Я сложила руки на груди и посмотрела на него, как строгая классная дама на провинившегося школьника.

Он часто заморгал. Растерянно перевел взгляд с моих губ на муляж, потом обратно. И в его серых глазах промелькнуло что-то, похожее на вину, смешанную с досадой на самого себя.

– Извини, – выдохнул он, проводя ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него мрачное выражение. – Я задумался. Просто… задумался. Этого больше не повторится.

– Я заметила, что ты задумался. Я это заметила еще полчаса назад, – я не сдавалась. – О чем? Скажи мне.

– Неважно. Это мои личные размышления, – он покачал головой с той непреклонной, упрямой окончательностью, которую я знала слишком хорошо. – Давай просто продолжим. Я клянусь своей магией, я буду предельно внимателен.

Мы продолжили. И он сдержал слово. Внешне. Он был внимателен, он отвечал виртуозно, он повторял сложнейшие техники с точностью часового механизма. Но я чувствовала, что это лишь поверхность, глянцевый фасад. Под ним, на чудовищной, неизведанной глубине, кипело что-то темное, обжигающее, вулканическое. Что-то, что он категорически не хотел показывать мне. Скрывал свою бурю за стеной спокойствия. Я не стала давить дальше. У него были свои скелеты в шкафу, у меня – свой монокль в розарии. Может быть, когда-нибудь, в другой жизни, где нет долгов перед семьей и смертельных практик, мы сможем рассказать их друг другу. Но не сегодня. Не сейчас.

Через час, когда пергаменты были исчерканы схемами, а мои виски начало ломить от усталости и эмоционального истощения, я закрыла учебник.

– На сегодня достаточно, – сказала я, чувствуя бесконечную, выматывающую пустоту. – Ты полностью готов к практике. Я в тебе уверена. Завтра в Мертвых Топях всё и решится.

– Спасибо тебе, Эйра, – сказал он, и его голос внезапно дрогнул, наполнившись такой всепоглощающей, истовой, глубокой благодарностью, что у меня на мгновение перехватило дыхание, а сердце сжалось в горячий комок. – За всё, что ты для меня сделала. За каждое занятие. За каждую бессонную ночь над учебниками. За каждую тренировку, где ты вдалбливала в меня эту проклятую теорию. Я бы не справился без тебя. Клянусь. Не справился бы.

– Справился бы, – ответила я, отводя взгляд, потому что смотреть в его горящие глаза было невыносимо больно. – Ты чертовски способный и талантливый целитель, Лайам. Просто иногда ты невероятно, ослепительно, бесишь своей упертостью.

– Как и кое-кто, кого я знаю, – он улыбнулся уголком рта. Тепло и грустно.

Я начала молча собирать свои разбросанные учебники, конспекты и артефакты, нервно запихивая их в потертую кожаную сумку. Он не двигался с места. Сидел за столом, словно пригвожденный к стулу, уставившись куда-то в пространство перед собой. В его лице, обычно таком живом и подвижном, застыла какая-то странная, несвойственная ему глубокая, вековая мрачность.

– Ты идешь? – спросила я, застегивая ремешок сумки. – Уже поздно. Библиотеку скоро закрывают.

– Нет, – глухо ответил он, не оборачиваясь. – Я еще немного посижу здесь. Подумаю.

– О чем? – я сделала шаг к нему, не в силах уйти просто так.

– О разном, Эйра, – он не стал уточнять. Отгородился от меня этим «разным», как каменной стеной.

Я пожала плечами, делая вид, что мне всё равно. Может, он просто нервничает перед завтрашней смертельной практикой. Может, обдумывает сложнейшие техники исцеления некротических ран, которые мы сегодня разбирали. А может – и эта мысль, острая и сладкая как запретный плод, внезапно и безжалостно кольнула меня прямо в солнечное сплетение, – может, он всё еще ослеплен той черной, холодной, убийственной яростью из-за Корнелиуса, которую я увидела в его глазах. Но это не мое дело. Это не может быть моим делом. У него своя жизнь, свои тайны, своя война. У меня своя. Мы просто занимаемся вместе. Просто учитель и ученик. Просто две параллельные вселенные, которые случайно соприкоснулись в этой пыльной библиотеке. Просто…

Я резко оборвала эту мысль, не дав ей укорениться, не дав ей дать ростки надежды, и быстрым шагом направилась к выходу. У самой двери, сжимая пальцами холодную медную ручку, я обернулась. Он сидел всё в той же позе – неподвижно, застыв, как каменное изваяние скорби, глядя в одну точку. Магические лампы, парящие под потолком, отбрасывали на его лицо причудливые, дрожащие тени, делая его визуально старше, жестче, мрачнее. Лицо воина перед битвой.

– До завтра, Лайам, – сказала я, и мой голос эхом разнесся под древними сводами.

– До завтра, Эйра, – ответил он, так и не повернув головы. Его голос был пропитан обещанием, от которого у меня мурашки побежали по позвоночнику.

Я вышла в холодный, гулкий коридор и тихо, осторожно прикрыла за собой тяжелую дубовую дверь. Прислонилась к ней спиной, чувствуя, как бешено колотится сердце. Завтра – практика в кишащих нежитью Мертвых Топях. Завтра его жизнь будет висеть на волоске. Завтра всё решится. И для него, и, возможно, для меня тоже. А сейчас мне нужно было просто, переставляя непослушные ватные ноги, дойти до своей холодной одинокой комнаты, пытаясь не думать о том, почему его полный смертельной тьмы мрачный взгляд засел ржавой занозой у меня в голове и отчаянно, мучительно не желал исчезать.

Глава 30

Лайам ap'Шайн сидел в библиотеке.

Но это слово – «сидел» – было предательски слабым, оно даже близко не стояло к тому, что происходило с ним на самом деле. Он не сидел, он был вдавлен в этот дубовый, покрытый царапинами от бесчисленных локтей стул тяжестью, которая грозила разорвать его грудную клетку изнутри. Библиотека была пуста – именно та глухая, гулкая пустота, когда слышно, как пылинки кружатся в лучах последнего закатного света, пробивающегося сквозь высокие витражные окна. Стеллажи уходили вверх, к самому сводчатому, утопающему в тенях потолку, и старые книги пахли кожей, воском и временем. Но все эти запахи перебивал, заглушал, сметал один-единственный запах, в который Лайам вцепился как утопающий, потому что только он сейчас доказывал ему, что мир ещё не рухнул окончательно.

Эйра.

Она только что ушла. Пять минут? Час? Целую жизнь? Дверь – массивная, обитая тёмным деревом с коваными петлями – закрылась за ней с мягким, почти неслышным щелчком. Но в ушах Лайама этот звук всё ещё грохотал, как погребальный колокол. Её шаги – быстрые, нервные, с той чуть сбивающейся ритмикой, которую он изучил до последней ноты за годы, проведённые сначала в статусе друга её младшего брата, а потом – в этом мучительно-сладком чистилище безответной влюблённости, – стихли в тёмном пролёте коридора. Он вслушивался, подавшись вперёд всем телом, в тишину, пока не перестал различать даже эха. И тогда он остался один. Один на один с её запахом, который она оставила здесь, как намеренную пытку.

Этот запах душил и сводил с ума. Травы – не те сухие, мёртвые пучки, что висели в кладовых у целителей, а живые, горьковато-свежие, пахнущие раздавленным стеблем шалфея и мятой, которую она вечно растирала в пальцах, когда нервничала. Чернила – глубокий, терпкий, чуть металлический дух магических формул, которые она выводила своим чётким, летящим почерком. И под всем этим – что-то неуловимо сладкое, тёплое, присущее только ей одной. Запах её кожи, её волос, её дыхания. Тот самый запах, который впитывался в его одежду каждый раз, когда она, склонившись над его работой, указывала костяным стилосом на ошибку в рунической цепочке, и он тогда задерживал дыхание, чтобы не выдать себя, чтобы не застонать в голос.

Он сжал кулаки. Пальцы – длинные, сильные, привыкшие к рукояти клинка и плетению боевых конструктов – сомкнулись с такой силой, что костяшки побелели, а побелевшие – вспыхнули тупой, пульсирующей болью, к которой он почти стремился. Ему нужна была эта боль, это отрезвляющее, заземляющее ощущение, чтобы не сорваться, не броситься за ней, не выбить эту чёртову дверь вместе с петлями, не натворить того, что нельзя будет исправить. Он зажмурился. Медленно, очень медленно, как учил его старый мастер медитации, загнал воздух в самые глубины лёгких – раз, два, три, – но воздух этот был пропитан ею, и вместо холодного спокойствия в груди лишь яростнее заклокотала буря. Он выдохнул – отрывисто, зло, сквозь стиснутые зубы, – и тишина библиотеки ответила ему собственным эхом.

Время. Вот что убивало его сейчас сильнее всего. Не просто утекало – оно неслось галопом, как обезумевший скакун, унося с собой последние крупицы возможностей, которые он, дурак, идиот, трус, сливал одну за другой. Проклятые Мертвые Топи! Практика начнётся завтра. Завтра, на рассвете, они ступят на эту гнилую, нашпигованную некротической магией землю, где любая оплошность грозит смертью. Где болотные твари, древние ловушки и проклятия, от которых у матёрых ветеранов седели волосы, не посмотрят на их студенческие нашивки. Завтра они с Эйрой будут в одном отряде – плечом к плечу, как и должно быть, – но что, если это в последний раз? Что, если он не успеет?

А через день после Топей, без единой передышки, его личный зачёт. Не какая-то рядовая проверка, а тот самый рубеж, к которому его вели пять лет. Результат, от которого зависело не просто его место в рейтинге, не дурацкая репутация «опасного безумца», которую он сам старательно лепил, – от этого зависело её будущее. Её грант на целительские изыскания, привязанный к его академической успеваемости дурацким бюрократическим пунктом, который она сама, со смехом и ужасом, обнаружила в регламенте три месяца назад. Три месяца! У него было три месяца, чтобы приблизиться к ней, чтобы найти те единственные, правильные слова, чтобы сломать эту невидимую стену, которую он сам возвёл вокруг неё годами почтительного обожания. И он потратил их впустую. На совместные бдения в библиотеке, на разборы её свитков, на эти мучительные, бьющие по нервам занятия, когда её дыхание касалось его щеки, а он не мог, не смел, не осмеливался повернуть голову и просто… просто посмотреть ей в глаза иначе.

А потом – экзамены, выпуск, и всё, чёрт возьми, всё! Мир разлетится на осколки, их разбросает по разным ведомствам, городам, может, странам. Райан, её брат и его единственный настоящий друг, уедет на север в дипломатический корпус, и та нить, что ещё связывала их общим прошлым, оборвётся. Он так и не приблизился к ней. Так и не сказал ни слова из того, что собирался, что выкрикивал в пустоту потолка своей спальни беззвучным шёпотом бесчисленными ночами. Не дал ей понять, что она для него – не просто временный наставник по рунам, не просто «сестра Райана» из тех давних, счастливых летних каникул в поместье Тайлов, не просто недосягаемый идеал, на который больно смотреть. Она была всем. Всем. Тем воздухом, без которого он задыхался. Тем единственным магнитом, который держал его яростную, раздираемую противоречиями душу в этой реальности. Ради неё он был готов разнести в щепки небо, разворотить землю и спуститься в самые глубокие бездны, если бы понадобилось.

А теперь – ещё и это. Этот чёртов званый обед. Эта мерзкая сцена, которую она описала ему срывающимся от едва сдерживаемых слёз голосом, пока он сидел истуканом и смотрел на её красные глаза, чувствуя, как в груди разгорается ад. Этот напыщенный павлин с дурацким моноклем, который посмел сделать ей предложение. Предложение! Эйре! Словно она была ценным призовым экспонатом, антикварной статуэткой, лошадью чистейших кровей, которую можно приобрести за хороший послужной список и толстый кошелёк. Словно её гениальный ум, её душа, её смех – всё то, что делало её Эйрой, – не имело значения.

Лайам знал Корнелиуса Монтгомери. Знал до отвращения хорошо. Их семьи десятилетиями вращались в одних кругах, их отцы когда-то вели совместные торговые дела, пока не рассорились в пух и прах из-за спорного пограничного надела с источником, и эта история была грязной и тёмной. Корнелиус с детства был никчёмным. Избалованным до звериной жестокости, трусливым, когда не чувствовал за спиной власти отцовских денег. Он никогда в жизни не дрался сам – Лайам сам был тому свидетелем в пансионе: когда Корнелиуса задирали, он тут же с воем бежал за спинами охранников, приставленных его папашей, и оттуда, из безопасного укрытия, натравливал их на обидчиков. Жалкий, лоснящийся от самодовольства слизняк, не способный даже простейший бытовой конструкт сплести без ошибки. И этот человек считал, что достоин Эйры? Этой силы, этого света, этой женщины, ради одного волоска с головы которой Лайам, не задумываясь, вырвал бы сердце из груди любого, кто ей угрожал?

Стул грохнул о каменный пол так, что эхо прокатилось под сводами, как раскат грома. Тяжёлое дубовое сиденье с вырезанными на спинке рунами отлетело назад, ударилось о край книжного стеллажа, и несколько фолиантов с глухим шорохом обрушились вниз, но Лайам даже не обернулся. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как кровь стучит в висках огненным молотом. Ярость, которую он душил весь этот чёртов вечер – с того самого момента, как она вошла в библиотеку с заплаканными, покрасневшими глазами и неестественно прямой спиной, – рвалась наружу, требуя выхода, действия, крови. Весь его вымученный самоконтроль, всё это жалкое «держать лицо», пока он слушал её прерывистый рассказ о том, как Корнелиус с его матерью-стервой обсуждали её словно племенную кобылу, – всё полетело к дьяволу. Он не мог больше ждать. Не мог усидеть на месте, пока этот выродок, наверняка, заливает вином свою победу в каком-нибудь дорогом кабаке, даже не догадываясь, что его жизнь только что пошла под откос.

Лайам знал, где его искать. «Золотой Фазан» на Аристократической аллее – помпезное, сияющее позолотой логово для богатых бездельников и папенькиных сынков, где они купались в собственном тщеславии, обсуждая мнимые подвиги и меряясь толщиной кошельков. Корнелиус был там завсегдатаем. Каждый вечер. Ровно в девять. Он встряхнул плечами, рывком накинул на плечи тяжёлый дорожный плащ из тёмно-синего сукна, подбитого у горла серебристым мехом и расшитого по вороту серебряной же нитью – знак его факультета, его принадлежности к Боевому Корпусу, – и проверил амулеты на запястьях. Это было машинальное, въевшееся в кровь движение боевого мага. Три тонких кожаных браслета, инкрустированных тускло мерцающими камнями. Защита, силовой импульс, захват. Нет, магию он пускать в ход не собирался. Это было бы слишком чисто, слишком безлико для того, что он намеревался сделать. Но ощущение привычной тяжести на руках придавало спокойной уверенности. Вышел он не просто, а выбросил себя из библиотеки – шаги его гулко впечатывались в каменные плиты коридора, и редкие встречные студенты шарахались к стенам, ощущая исходящие от него волны концентрированной угрозы.

«Золотой Фазан» встретил его ослепительным сиянием магических сфер, хрустальным перезвоном бокалов и запахом трюфелей и сигарного дыма. Швейцар, разряженный как опереточный генерал, шагнул было наперерез, открыв рот для возмущённого «Господин, ваш плащ…», но наткнулся на взгляд Лайама. Светло-серые, почти белые глаза, которые, по слухам, многие видели последним, что мелькало перед ними перед тем, как наступала тьма. И нашивки – чёрная молния на алом поле, знак элитного Боевого факультета Академии, который был пропуском в любые двери. Швейцар осёкся, отступил и растворился в тенях вестибюля, даже не пикнув. Лайам вошёл в зал.

Он увидел его сразу. Корнелиус Монтгомери восседал в отдельной нише у стрельчатого окна, в окружении двух таких же лощёных юнцов, как и он сам. Их стол ломился от блюд, которые они едва тронули, зато винные бутылки уже наполовину опустели. Корнелиус, облачённый в сиреневый сюртук с золотым шитьём – безвкусица, режущая глаз боевому магу, – что-то эмоционально рассказывал, размахивая рукой, в которой держал бокал с тёмно-рубиновой жидкостью. Монокль, его гнусная визитная карточка, ярко поблёскивал в свете магических ламп, отражая огоньки словно огромный, наглый глаз какого-то насекомого. Смех за столиком был громкий, каркающий, фальшивый.

Лайам не крался. Он пошёл прямо через зал, и его тень двигалась впереди него, как предвестник бури. Он подошёл к столику и встал так, чтобы закрыть собой весь этот дешёвый свет, чтобы от его фигуры на Корнелиуса и его прихлебателей упала холодная, отрезвляющая тень. Разговор оборвался на полуслове.

– Монтгомери, – произнёс он, и его голос не прозвучал – он ударил. Как меч плашмя по наковальне. Низкий, рокочущий звук, полный обещания немедленной и неотвратимой расплаты. – Нам нужно поговорить.

Корнелиус, развалившийся в кресле, медленно, с ленивой грацией сытого хищника, задрал голову. Его мутноватый взгляд сфокусировался, и в мутной глубине мелькнуло узнавание. Затем, мгновением позже, губы его скривила знакомая брезгливая ухмылка, которой Лайама одаривали все эти Монтгомери с самого детства.

– Ap'Шайн? – он растягивал слоги, смакуя их, словно дешёвое лакомство, с показным пренебрежением поправляя монокль. – Какая неожиданная… радость. Заблудился? Или, может быть, в этой дыре перестали подавать эль за медяки? Решил вспомнить старые добрые времена? Я слышал, ваша семья не в лучшем положении. После того ужасного скандала с землями. Неужели пришёл просить в долг?

– Я пришёл говорить о другом, – Лайам опёрся руками о стол. Медленно. Весь его вес, всё его тело, поджарое и тренированное, наклонилось вперёд, в пространство Корнелиуса, вытесняя оттуда весь воздух. Столешница из красного дерева жалобно скрипнула. – О семье Тайл. И о девушке, которой ты вчера делал предложение.

– Ах, об этом, – Корнелиус улыбнулся ещё шире, и это была именно та влажная, неприятная, склизкая улыбка, которую описывала Эйра. Улыбка человека, только что нашедшего самую отвратительную точку давления на собеседника. – Да, милая Эйра Тайл. Она восхитительна, не правда ли? Немного странная, конечно. Представляешь, во время ужина она всё говорила о какой-то нелепой полевой хирургии, о некротических тканях, о своих драгоценных травах. Такой шарм, правда? Но матушка говорит, что это всё дурь, которая проходит после замужества. Хорошее воспитание и правильное, твёрдое руководство творят чудеса. Из неё выйдет отличная хозяйка салона.

Что-то внутри Лайама лопнуло. Не взорвалось, нет – лопнула какая-то сдерживающая перепонка, отделявшая человека от зверя. Лава – вот что закипело в венах. Он почувствовал, как магия сама собой пробуждается в кончиках пальцев, заставляя воздух вокруг него дрожать.

– Ты сейчас же откажешься от своих притязаний, – сказал он, и каждое слово падало из его рта, как сгусток темноты, как каменная глыба. Гулко, необратимо, без возможности вернуть обратно. – Прямо здесь и сейчас. Ты напишешь своей дражайшей матушке, что передумал. Что затея нелепа. Что семья Тайл тебе категорически не подходит. И что Эйра – не пара такому слизняку, как ты.

Повисла тишина. Его приятели замерли, сжимая в руках бокалы с таким видом, будто молились всем богам, чтобы их не заметили. Корнелиус моргнул. Его наглый монокль нервно дёрнулся, и это было первым звоночком. Затем он откинулся на спинку стула, хлопнул ладонью по столу и захохотал. Это был ужасный, громкий, заливистый смех, полный каркающих нот, гулко разносящийся по залу и заставляющий оборачиваться посетителей.

– Ты мне угрожаешь, ap'Шайн? – отсмеявшись, выдавил он, вытирая выступившую от смеха слезу. Взгляд его, однако, стал колючим и трезвым. – Ты? Мне? Корнелиусу Монтгомери? О, это бесценно! Слушай сюда, боевой пёс. Твои дешёвые боевые штучки тут не работают. Это тебе не грязный турнирный ринг, где можно размахивать кулачищами и пугать детишек. Это реальная, взрослая жизнь. В ней решают деньги, связи и, если ты не заметил, происхождение. У меня есть всё. Состояние, место в Министерстве, которое мой отец купил мне к выпуску, и безупречная родословная. А у тебя – что? Амбиции? Сомнительная репутация драчуна, из которого так и прёт бедность? Эта девчонка – партия, которую я выбрал. Она из хорошей семьи, она прекрасна, и она будет сидеть дома, рожать наследников и улыбаться гостям. Это её место.

– Ты не заставишь её сидеть дома, – процедил Лайам, и каждое слово в его устах было отточено, как лезвие. – Она станет лучшим боевым целителем в этой стране, и ее имя будет греметь, когда твоё давно сотрётся в пыль. У неё талант, который тебе, убожеству, даже не снился в твоих кошмарах. И она не просто «не будет сидеть дома». Она не послушная! Она упрямая, яростная, живая, и если ты хоть пальцем попробуешь указывать ей, что делать, она переломает тебе пальцы один за другим, а я за этим с удовольствием посмотрю. Ты откажешься от неё. Я сказал: по-хорошему. Но если ты предпочитаешь по-плохому – что ж, я только за.

Корнелиус перестал улыбаться. С лица его сползла вся эта сытая, ленивая спесь, обнажив то, что всегда пряталось под маской: расчётливую, хладнокровную, мелочную жестокость человека, который привык получать то, что хочет, любой ценой. Он медленно встал, отодвинув бокал, и его голос понизился до ядовитого, интимного полушепота, который был слышен только им двоим.

– Знаешь что, ap'Шайн… до меня доходили кое-какие слухи. Забавные слухи. Говорят, ты бегаешь за этой девчонкой как приблудный пёс уже который месяц? Или год? И всё, чего ты добился – это выцыганил место на её дурацких дополнительных занятиях. Она смотрит на тебя, Лайам, и видит пустое место. Надоедливого мальчишку, друга своего брата, неудачника, которому никогда не светит её рука. Думаешь, если ты сейчас устроишь тут героическую драку, размажешь меня по паркету, она восхищённо упадёт в твои объятия? Очнись, дурак! Ей, как и любой нормальной женщине, нужен мужчина. Настоящий. С положением, с деньгами, с властью. А не боевой маг с вечно подмоченной репутацией, без гроша в кармане и с таким количеством врагов, что не сосчитать.

Это был удар в самое сердце. В тот самый чёрный, глубокий, постыдный страх, который Лайам прятал даже от себя самого. И именно поэтому он ударил. Не разумом – тело среагировало само, подчиняясь той самой ярости, которую он так долго держал в клетке. Он не стал плести заклинание, не стал выхватывать клинок. Он ударил по-простому, так, как учил его старый сержант на первом курсе. От бедра, вкладывая в бросок кулака всю массу тела. Кулак врезался в челюсть Корнелиуса с глухим, хрустким, невероятно удовлетворяющим звуком, какой бывает, когда ломаешь сухую ветку. Монокль, этот проклятый символ его убогой напыщенности, сверкнул в воздухе и с мелодичным звоном разбился о край стола, осыпав скатерть осколками стекла.

Корнелиус пошатнулся, взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух. Его пальцы поймали край скатерти, и с грохотом, звоном бьющегося хрусталя и липким плеском вина, смешанным с гущей соуса, он рухнул на пол, увлекая за собой половину сервировки. Визгливый, испуганный вскрик. Один из приятелей, тот, что был потупее, вскочил и попытался вцепиться Лайаму в плечо, выкрикивая что-то оскорбительное. Лайам, не оборачиваясь, не глядя, не тратя ни единой эмоции, сформировал в ладони простейший силовой импульс и отбросил его к дальней стене, как тряпичную куклу. Глухой удар, звон разбитой вазы, и тело мешком сползло на наборный паркет, хватая ртом воздух. Второй прихлебатель благоразумно замер, вжавшись в спинку стула и подняв руки в жесте полной капитуляции.

– Ты… ты безумец! – прохрипел Корнелиус, пытаясь отползти по осколкам и лужам вина, прижимая ладонь к разбитой, мгновенно распухшей губе. Кровь капала сквозь его пальцы прямо на дорогой сиреневый сюртук, расползаясь отвратительными тёмными пятнами. Он смотрел на эту кровь, на кровь на своей одежде, с таким непритворным, животным ужасом, будто это была не кровь, а кислота, разъедающая его драгоценную плоть. – Ты напал на меня! Средь бела дня! В общественном месте, при свидетелях! Я в суд подам, ap'Шайн! Мой отец тебя с дерьмом смешает! Ты будешь сидеть в долговой яме до конца своих дней!

– Твой отец, – оборвал его Лайам, приближаясь. Его сапоги хрустели осколками, и этот звук был как выстрелы. – Твой отец – старый мошенник, сколотивший ваше вшивое состояние на подделке магических документов и махинациях с земельными наделами. Об этом знают все, просто молчат из вежливости. А ты – его никчёмный, трусливый отпрыск, который ни разу в своей жалкой жизни не держал в руках ничего тяжелее серебряной вилки. Ты не дрался, не страдал, не защищал никого и ничего. Ты не знаешь, что такое боль, что такое жертва, что такое сила. И ты, – он рывком схватил его за отвороты залитого вином и кровью сюртука и вздёрнул вверх, поставив на ноги так грубо, что у Корнелиуса клацнули зубы, – ты смеешь думать, что достоин её? Ты, который понятия не имеет, о чём она мечтает, когда смотрит на звёзды! Чем она живёт, ради чего готова не спать ночами в своём проклятом лазарете! Ты, который назвал её вещью!

– Она и есть вещь! – выплюнул Корнелиус вместе с кровавыми брызгами. Его лицо перекосило от ненависти, от унижения, от сознания собственного бессилия перед этим разъярённым зверем. – Она – дорогая, красивая вещь, которая должна знать своё место! И узнает! Я лично прослежу, чтобы этот брак состоялся, и тогда я запру её в поместье, и она будет выть на луну, а ты ничего, ничего не сможешь сделать! Ничтожество!

Дальнейшее Лайам помнил плохо. Он снова ударил. И снова. И снова. Он не позволял себе подключить магию – это было бы проявлением милосердия, которого этот выродок не заслуживал. Он бил его руками. Костяшками, разбивая их в кровь о его лицо. Он молотил его, вкладывая в каждый удар всю эту многомесячную муку, всё это бессилие, всю ярость от того, что она плакала, всю ненависть к самому себе за то, что он трусил ей открыться, и всю ту необъятную, выжигающую любовь, которая требовала отмщения за неё. Он бил за каждое её слово, которое этот гад посмел интерпретировать как «странность», за каждую её слезу, за каждый её нервный жест, за сам факт его существования в одном мире с ней.

Тело Корнелиуса обмякло в его руках спустя, наверное, минуту. Он уже не сопротивлялся, только всхлипывал, прикрывая руками превратившееся в кровавое месиво лицо. Где-то на периферии грохотал и выл ресторан – кричали женщины, управляющий истошно звал охрану, звенели разбитые бутылки. Но Лайам слышал только тяжелое, хриплое дыхание врага. Он наклонился к самому уху Корнелиуса, и его шёпот был тише и страшнее любого крика, интимный, как признание в любви, обещание, вырезанное на надгробии.

– Запомни этот миг, Монтгомери. Запомни каждую секунду этой боли. Если ты хоть раз ещё приблизишься к ней, если ты посмеешь заговорить с ней, если твоя грязная фамилия хоть в одной сплетне будет стоять рядом с её именем, я приду за тобой. И это, – он сжал его ворот ещё туже, приподнимая, – это было просто дружеским предупреждением. В следующий раз магия мне не понадобится. Мне понадобится только время и твоя шкура. Ты меня понял?

Корнелиус судорожно закивал, его голова дёргалась как у сломанной куклы, размазывая кровь по изуродованному подбородку. С губ сорвался какой-то жалкий, булькающий всхлип – видимо, последние остатки гордости.

– Вот и отлично, – Лайам разжал пальцы.

Тело Корнелиуса мешком осело на залитый вином и осколками пол, прямо в лужу собственной крови.

Лайам выпрямился. Медленно, очень медленно обвёл взглядом зал. Посетители жались к стенам. Управляющий с побелевшим лицом застыл, не смея приблизиться. Охраны всё ещё не было – видимо, у них хватило ума оценить уровень угрозы. Он поправил манжеты, одёрнул плащ и развернулся. Шаг. Ещё шаг. Никто его не остановил.

Он вышел на тёмную, влажную после недавнего дождя улицу. Холодный ночной воздух резанул по лёгким, и он прислонился спиной к холодному, грубому кирпичу стены ресторана. Только здесь, в темноте, он позволил себе выдохнуть. Костяшки пальцев горели адовым пламенем, были сбиты до мяса, и он чувствовал, как под кожей наливаются огромные синяки. На рубашке, на отворотах плаща бурела чужая кровь. В голове тяжело, пьяно шумело, сердце колотилось где-то у горла, а кровь всё ещё бурлила. Но внутри, в самой сердцевине, впервые за весь этот бесконечный, чёртов день, наступил штиль. Холодный, абсолютный покой. Он сделал то, что должен был сделать. То, что не мог не сделать. Он защитил её. Пусть даже ценой своей репутации. Пусть она никогда об этом не узнает. Пусть.

Завтра – рассвет, Мертвые Топи. Завтра он снова будет с ней бок о бок. И он зубами выгрызет для неё безопасность на этой проклятой земле. Он убьёт любого зверя, обезвредит любую ловушку, закроет собой любую атаку. Он сделает всё, чтобы она осталась живой, свободной и – да пусть это звучит эгоистично – хотя бы немного счастливой. Даже если ради этого придётся втоптать в грязь ещё пару лиц. Или сотню. Или целый мир.