Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 34 страниц)

В голове вихрем крутились цифры, даты, планы. Если Лайам справится с искусством врачевания, он получит допуск к боевому экзамену. Если получит допуск – я смогу законно отправиться с ним в самое сердце Мертвых Топей. Если я туда отправлюсь, я соберу уникальнейшие образцы, которые перевернут всю современную гербологию. А если я соберу их и вернусь живой…

Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Не вежливой, академической улыбкой, нет. Это была широкая, почти сумасшедшая улыбка человека, сорвавшего банк в карточной игре с демонами. Я пылала. Я радовалась. Но не тому, что Академия выстоит, и не тому, что грант будет спасен. В конце концов, все эти административные игры были для меня лишь фоном. Я радовалась тому, что он будет рядом. Его дыхание, его аура, его искрящаяся сила, от которой у меня всегда вставали дыбом волоски на руках, – все это окажется в опасной близости. В Мертвых Топях. На практике. В настоящем, смертельном приключении, где он будет моим щитом, а я – его спасением. Мы станем командой. Настоящей, сплоченной командой, а не просто надзирательницей и двоечником.

И в это самое мгновение, стоя в темной нише, скрытая тенью статуи, я наконец осознала причину своей безумной, щекотной радости. Истина ворвалась в сознание, как шаровая молния, выжигая все былые самообманы. Это было не ради карьеры. Не ради спасения бюджета. Не ради гранта. Я хотела быть рядом с ним. Каждой клеточкой истосковавшегося тела я хотела видеть, как он справляется с трудностями. Я жаждала быть частью его триумфа. Я до дрожи в коленях желала, чтобы он посмотрел на меня иначе – не как на занудную училку, не как на заклятую соперницу с первого курса, не как на подругу своего назойливого друга, а как на женщину. На равную магичку, способную стоять плечом к плечу в бою и в жизни. На ту, чье прикосновение может исцелять не только тело.

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали цветные искры, и прижалась пылающим лбом к холодному камню статуи. Выдох получился рваным, похожим на стон. Это было страшно. Это было глупо до идиотизма. Это противоречило каждой лекции по профессиональной этике, каждому правилу, которое я вбивала себе в голову последние три года. Но это было правдой, уродливой и одновременно прекрасной. Я, Эйра Тайл, лучшая студентка-целительница с ледяным сердцем, гроза безалаберных первокурсников и мастер язвительных отказов, только что призналась себе в том, в чем боялась признаться даже под пытками «сывороткой правды».

Лайам ap'Шайн мне нравился.

Нравился настолько, что я готова была тащить его за шкирку через дебри целительской науки, через кровавые полевые испытания, через трясину Мертвых Топей и дальше, хоть в преисподнюю – только бы он смотрел на меня. Только бы он был рядом.

Я открыла глаза, и мир вокруг снова обрел четкость. Расправив плечи и одернув мантию, я с силой оттолкнулась от ниши и быстрым, чеканным шагом направилась в библиотеку. Стук моих каблуков эхом разносился под сводчатыми потолками, как барабанная дробь перед битвой. Времени на самокопание и девичьи терзания больше не существовало. Времени на трусость – тоже. У меня был самоуверенный боевой маг, который совершенно не умел лечить и который находился в полутора шагах от того, чтобы развалить всё мое будущее. У меня было полторы недели, чтобы сделать из этого неандертальца с даром разрушения приличного полевого медика. А потом – Мертвые Топи. Гнилая вода, плотоядные растения, твари из разломов и он. Рядом. Плечом к плечу. В хтонь и обратно.

От одной этой мысли мне хотелось одновременно запрокинуть голову и запеть во весь голос что-нибудь победное, и тут же сбежать на край света, где нет этих пронзительных синих глаз. Но бежать я больше не собиралась. Ни за что. В моем арсенале были знания, упрямство и нерастраченная нежность, замаскированная под сарказм. И этого должно хватить. Потому что теперь, когда ставки взлетели до небес, проигрыш не принимался.

Глава 26

Я нашла его в библиотеке.

Это вышло случайно – я и не думала, что он там окажется. Просто шла мимо, возвращаясь из деканата, и что-то дернуло меня заглянуть внутрь. Библиотека в этот час обычно пустовала: обеденное время, все нормальные студенты либо в столовой, либо дремлют по углам, пока есть возможность. Но я толкнула тяжелую дубовую дверь, вошла в прохладный полумрак книжного зала – и замерла на пороге, забыв, как дышать.

Он сидел за дальним столом, у окна.

Свет падал косо, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые витражи, и в этом свете кружилась пыль – золотая, медленная, почти сонная. Лайам ap'Шайн – тот самый Лайам ap'Шайн, который две недели назад на лекции магистра Тиррела встал и при всех заявил, что теория энергетических потоков – это «скучная тягомотина, придуманная кабинетными червями, которые ни разу не держали в руках боевого жезла», – сидел, подперев голову рукой, и читал учебник по целительству. Не просто листал. Не проглядывал вполглаза, мечтая сбежать. Он читал. Вдумчиво. Сосредоточенно. Брови сведены к переносице, губы шевелятся – он повторял про себя классификацию ран. Классификацию! Ран!

Я приросла к месту.

Перед ним лежала раскрытая тетрадь, и с моего места было отлично видно, что она исписана на добрую половину. Аккуратный – нет, не просто аккуратный, а почти каллиграфический почерк, которого я у него никогда не видела. На лекциях Лайам обычно либо рисовал в углу листа схематичных человечков, пронзенных мечами, либо вовсе спал, уронив голову на скрещенные руки. А тут – ровные строчки, формулы, подзаголовки, подчеркнутые ключевые термины. И на полях, в свободном пространстве между текстом и краем листа, – маленькие, но поразительно детальные рисунки. Он зарисовывал стадии заживления тканей. Грануляция. Эпителизация. Рубцевание. Каждый этап был подписан крошечными буквами, и рядом – схемы расположения магических потоков при разных видах повреждений.

Рисовал. Сам. Без принуждения. Без угрозы отчисления. Без моего напоминания. Просто сидел и рисовал.

У меня внутри что-то перевернулось. Теплое. Горячее. Острое. Как будто в груди распустился бутон, колючий и сладкий одновременно. Я смотрела на него – на его склоненную голову, на упрямый завиток волос, упавший на лоб, на то, как он покусывает кончик пера, обдумывая следующую запись, – и чувствовала, как к горлу подступает совершенно неуместная, совершенно непрофессиональная, совершенно невозможная нежность. Вот так, значит. Вот так ты готовишься. Пока никто не видит. Пока нет благодарной публики. Пока нет меня, стоящей над душой с планшетом и ехидными комментариями. Ты просто берешь – и делаешь. Сам.

Я шагнула вперед, и половица под ногой предательски скрипнула. Старое дерево, рассохшееся за сотни лет, – и надо же было именно этой доске, именно сейчас, именно под моей ногой издать этот мерзкий, пронзительный звук, похожий на вскрик.

Лайам поднял голову.

Наши глаза встретились, и время на секунду остановилось. У него были серые глаза – я знала это, конечно, знала, мы же виделись каждый день, мы же вместе учились, вместе тренировались, вместе спорили до хрипоты. Но сейчас, в этом освещении, в этой тишине, они показались мне совсем другими. Глубокими, как озерная вода перед грозой. И в них мелькнуло что-то такое, отчего у меня внутри потеплело с новой силой, разливаясь по всему телу – от макушки до кончиков пальцев.

Радость.

Искренняя. Не наигранная. Не вежливая. Не та, которую изображают, когда в аудиторию входит надоедливый преподаватель. А настоящая, живая, почти детская радость от того, что он меня увидел.

– Ты сдала, – сказал он.

И это был не вопрос. Утверждение. Уверенное, твердое, как будто он никогда в жизни и не сомневался.

Я моргнула. Откуда он знает? Я же еще ничего не сказала. Я только вошла – и уже с порога улыбаюсь, да, это правда, я чувствовала эту дурацкую улыбку на своем лице, но мало ли почему я могу улыбаться? Может, мне просто хорошая погода нравится? Или я рада его видеть? (Последнюю мысль я отогнала пинком.) Но он знал. Он просто знал.

– Сдала, – подтвердила я, пересекая библиотеку и опускаясь на стул напротив него. Стул был жесткий, с прямой деревянной спинкой, и сидеть на нем после целого дня беготни было сущим наказанием, но я даже не заметила неудобства. – Доступ к экзамену получен. Комиссия подписала. Можешь меня поздравить.

– Поздравляю. – Он улыбнулся, и улыбка была теплой, почти нежной, озаряющей все его лицо – острые скулы, твердую линию подбородка, эти невозможные глаза. – Я знал, что ты справишься. Ты же у нас самая умная.

– Не подлизывайся, – я отмахнулась, изображая суровость, но щеки предательски потеплели. Я почувствовала, как к ним приливает кровь, как розовеет кожа, и мысленно выругалась. Ну почему, почему я не могу сохранять невозмутимость, как на экзамене? Там я – лед и камень. Там я – статуя, от которой отскакивают любые провокации. А тут он говорит мне какую-то банальную любезность, и я уже краснею, как первокурсница перед первым в жизни комплиментом. Позорище. – У меня есть новости. Важные.

Он мгновенно посерьезнел. Отложил учебник – бережно, заложив страницу закладкой, что само по себе было чудом из чудес, потому что раньше он просто загибал углы, приводя библиотекаря в бешенство. Сложил руки на столе, всем своим видом показывая, что внимательно слушает. Даже дыхание, кажется, затаил.

Я набрала в грудь побольше воздуха. Воздух в библиотеке пах книжной пылью, старым пергаментом и едва уловимым ароматом воска от свечей, хотя свечи сейчас не горели – горели магические светильники. Я выдохнула – медленно, собираясь с мыслями. И выложила все. Без утайки. Без прикрас. Без попыток смягчить удар.

То, что услышала в коридоре, когда выходила из деканата и замешкалась у поворота, поправляя ремешок на сапоге. Разговор декана Моргана и ректора, доносившийся из-за приоткрытой двери. Министерский регламент, спущенный сверху без обсуждений, без учета мнения преподавателей, без апелляции. Полевая практика в Мертвых Топях – не учебная экскурсия, не симуляция на полигоне, а полноценная экспедиция в одно из самых гиблых мест континента. И то, что от его – именно его, Лайама ap'Шайна, – успеха зависит не только его личная репутация. Не только его оценки. Не только его будущее трудоустройство. От его успеха зависит финансирование всей Академии на следующий год. Гранты. Стипендии. Исследовательские программы. Все.

Лайам слушал молча.

За все время моего рассказа он не проронил ни слова. Не перебил. Не отпустил саркастического комментария. Его лицо оставалось спокойным – внешне, – но я видела, видела, как меняется его взгляд. Уходит тепло. Уходит мягкость. Вместо них появляется что-то острое, сосредоточенное, почти хищное. Взгляд человека, который только что узнал, что его выставили на арену против химеры, и вместо страха испытал азарт. Когда я закончила, он откинулся на спинку стула – та жалобно скрипнула – и присвистнул. Негромко. Мелодично. Как будто услышал что-то забавное.

– Мертвые Топи, – произнес он задумчиво, пробуя слова на вкус. – Не самое приятное место для практики. Там болотные твари, которые чуют кровь за милю. Там ядовитые испарения, от которых у неподготовленного человека через час начинаются галлюцинации. Там трясины, способные засосать взрослого тролля. И – никакой связи с Академией. Вообще никакой. Случись что – помощь не придет.

– Именно поэтому тебе нужно быть готовым ко всему, – сказала я, подаваясь вперед. Стул подо мной скрипнул в ответ. – Ты не просто целитель, Лайам. Ты боевой маг, который должен уметь лечить. Но ты еще и боевой маг, который будет получать ранения. Настоящие. Не учебные муляжи в библиотеке, – я постучала пальцем по раскрытому учебнику, – а реальные травмы в полевых условиях. Грязь. Кровь. Боль. Паника. И ты должен уметь справляться с ними сам, без подсказок, без страховочной сети, без преподавателя за спиной. Ты – и твоя магия. Больше никого.

Он смотрел на меня, и в его глазах разгорался азарт. Тот самый, который я видела на турнирах, когда он выходил на полигон против сильного противника. Тот самый, от которого у зрителей перехватывало дыхание, а у противников – подкашивались колени. Огонь. Чистый, яркий, жадный до победы огонь.

– И что ты предлагаешь? – спросил он. Голос прозвучал ниже, чем обычно, с хрипотцой предвкушения. Он уже знал, что я скажу. Он уже был готов.

– Полигон, – ответила я. Коротко. Жестко. Как отдавала приказ. – Сегодня вечером. Как стемнеет. Мы смоделируем реальные боевые условия. Я хочу посмотреть, какие травмы ты можешь получить и насколько быстро ты сможешь их вылечить. Предупреждаю сразу, – я подняла палец, – это не библиотека, Лайам. Это не уютный зал с мягким светом и чаем на подоконнике. Это будет больно. Это будет грязно. Это будет мокро от пота, крови и болотной жижи, которую я наколдую для антуража. Это будет по-настоящему.

Он усмехнулся. Медленно. Предвкушающе. Так, как усмехается хищник, почуявший добычу. Так, как усмехается человек, который только что нашел достойную задачу. Уголки губ поползли вверх, открывая зубы, и я на мгновение забыла, что нужно дышать.

– Звучит как приглашение на свидание, – сказал он. Голос – мед, бархат и искры.

– Звучит как твой единственный шанс не провалить практику, – отрезала я, вставая. – Идем. У нас мало времени.

Я развернулась и пошла к выходу, не оборачиваясь. За спиной послышался шорох – он поднимался, собирал вещи, закрывал учебник. И еще – тихий смешок. Теплый. Довольный. От которого у меня мурашки побежали по позвоночнику.

Вечер опустился на Академию тяжелым бархатным покрывалом. Небо над башнями стало густо-синим, почти черным, и на нем проступили первые звезды – колючие, яркие, как осколки льда. Луна еще не взошла, и это было к лучшему: чем темнее, тем реалистичнее будет тренировка.

Мы вышли на полигон, когда часы на главной башне пробили девять. Тренировочное поле боевого факультета было пустым – все студенты разошлись по общежитиям: кто готовиться к завтрашним занятиям, кто просто спать после долгого дня. Только магические фонари горели по периметру, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Огонь в них был не живой, а зачарованный – ровный, голубоватый, без дыма и треска. От этого тишина казалась еще глубже, еще зловеще.

Пахло озоном от недавних заклинаний – должно быть, днем здесь тренировались старшекурсники, отрабатывая боевую магию. Пахло землей – влажной, холодной, осенней. Пахло разогретым металлом магических мишеней, которые стояли в дальнем конце поля, тускло поблескивая в свете фонарей. И еще чем-то неуловимым, отчего воздух казался плотным, наэлектризованным. Предвкушением. Ожиданием.

Лайам стоял в центре полигона, разминая плечи. Движения были плавными, текучими – он не просто разогревал мышцы, он настраивался на бой. Я видела, как он поводит головой из стороны в сторону, разгоняя кровь, как перекатываются мышцы под тканью рубашки. Он скинул мантию еще у входа, оставшись в простой белой рубашке и темных штанах, заправленных в высокие сапоги. Рукава закатаны до локтей. Предплечья – жилистые, сильные – уже блестели от проступившей испарины, хотя он еще ничего не делал. Просто стоял. Просто дышал. Просто был.

Я отошла на безопасное расстояние – метров на пятнадцать, не меньше – и достала планшет с заметками. Перо, привязанное к планшету тонким шнурком, само прыгнуло в руку, готовое записывать. Я прокашлялась, заставляя голос звучать ровно и профессионально, хотя внутри все вибрировало от напряжения.

– Начинай. Покажи мне стандартный боевой комплекс. Я буду фиксировать, где ты открываешься и какие травмы можешь получить. Не сдерживайся. Работай в полную силу. Представь, что вокруг – реальные противники.

Он кивнул – коротко, резко, по-военному. И сорвался с места.

Я смотрела – и не могла оторвать взгляд. Это было… завораживающе. Гипнотически. Невозможно. Он был быстрым – быстрее, чем я помнила, быстрее, чем должен быть человек, не использующий ускоряющих чар. Каждое его движение было выверенным, точным, смертоносным. Ни одного лишнего жеста. Ни одного бесполезного взмаха. Только чистая, отточенная годами тренировок эффективность.

Воздух вокруг него искрился от магии. Я видела, как с его пальцев срываются силовые волны – золотистые, полупрозрачные, похожие на раскаленный воздух над костром. Они рассекали пространство с тихим, вибрирующим гулом, и когда одна из них ударила по ближайшему манекену, тот отлетел на десять метров, развалившись на куски. Щепки, металлические крепления, клочья набивки – все взметнулось в воздух и рухнуло на землю беспорядочной кучей.

Я делала пометки в планшете, но руки дрожали. Перо выводило слова, но почерк был неровным, дерганым, совсем не таким, как обычно. Не от страха – я не боялась. Я знала, что Лайам не причинит мне вреда, даже случайно. От восхищения. От чистого, жадного, перехватывающего дыхание восхищения. Он был великолепен. Он был смертоносен. Он был прекрасен в своей ярости, в своей мощи, в своем безудержном движении.

– Стоп! – крикнула я, когда он закончил комплекс. – Подойди.

Он подошел, тяжело дыша. Грудь вздымалась и опадала часто-часто, как кузнечные мехи. На лбу блестела испарина, собираясь в капли и срываясь вниз по вискам. Рубашка прилипла к телу, стала почти прозрачной от пота, и я отчаянно, изо всех сил старалась не смотреть на то, как рельефно проступают мышцы под тканью. На то, как очерчивается каждая линия плеч, груди, живота. На то, как бьется жилка на шее. Профессионализм, Эйра. Профессионализм. Ты здесь ради науки, а не ради того, чтобы пялиться на него, как девчонка на ярмарке.

Я прокашлялась и ткнула пальцем в его левое плечо. Палец уперся в твердую, горячую мышцу. Я тут же отдернула руку, надеясь, что он не заметил моей заминки.

– Вот здесь, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал сухо, – ты открываешься для колющего удара. Видишь? Ты уводишь корпус слишком широко, и противник с копьем или клинком успеет ударить тебя прежде, чем ты завершишь разворот. А здесь, – я указала на правое бедро, не прикасаясь на этот раз, – открытая зона для режущего. Если враг окажется слева и снизу, он рассечет тебе бедренную артерию. Представь, что ты в Мертвых Топях. Вокруг болотные твари. Темнота. Вонь. Крики. И ты только что получил глубокую резаную рану на бедре. Кровь хлещет. Что ты делаешь?

– Продолжаю бой, – ответил он, не задумываясь. Голос был хриплым от одышки.

– Нет, – отрезала я. – Ты истекаешь кровью. Бедренная артерия перерезана. Если ты продолжишь бой, ты потеряешь сознание через две минуты. Через пять минут ты умрешь от кровопотери. Твоя магия тебе не поможет, потому что ты даже заклинание не успеешь дочитать до конца. Что ты делаешь?

Он замолчал. Я видела, как он прокручивает в голове варианты. Его серые глаза стали совсем темными, почти черными в свете фонарей. Челюсть сжалась. Желваки заходили под кожей. Один вариант. Второй. Третий. Я прямо чувствовала, как скрипят шестеренки у него в голове, перебирая возможные решения. Боевые рефлексы, вбитые годами тренировок, кричали: «Бей! Двигайся! Атакуй!» Но логика – новая, непривычная, еще не укоренившаяся логика целителя – шептала другое.

Наконец он сказал – медленно, неуверенно, как будто пробуя слова на вкус:

– Я должен остановить кровь. Быстро. Прямо на поле боя. Прямо во время схватки.

– Покажи.

Он опустился на колено. Земля под ним была холодной, усыпанной мелким щебнем, который тут же впился в ткань штанов. Он не заметил. Положил руку на бедро – туда, где по моему сценарию должна была зиять рана, – и закрыл глаза. Ресницы – темные, длинные – дрогнули. Я подошла ближе, не сводя с него глаз.

Его пальцы дрожали. Я видела это отчетливо – мелкая, предательская дрожь, которую он не мог контролировать. То ли от напряжения после боевого комплекса, то ли от усилия, с которым он пытался переключить магию с боевого режима на целительский. Боевая магия Лайама была подобна огненному шторму – яростная, разрушительная, не признающая полутонов. Целительская требовала противоположного – мягкости, терпения, нежности. Переключиться между ними было все равно что с разбегу нырнуть в ледяную воду. Шок. Сопротивление. Боль.

Золотистый свет заструился из его ладони – неровный, пульсирующий, то затухающий, то вспыхивающий слишком ярко. Он шипел сквозь зубы, и я видела, как напряжены мышцы его челюсти, как побелели костяшки пальцев на второй руке, сжатой в кулак. Боевой маг внутри него сопротивлялся. Не хотел лечить. Хотел разрушать. Это была борьба – настоящая, изнурительная борьба с самим собой.

Я опустилась рядом с ним на колени. Щебень впился в колени, но я не обратила внимания. Положила свою ладонь поверх его – осторожно, легко, как опускают крыло бабочки.

– Не дави, – сказала я тихо, почти шепотом. – Ты не врага атакуешь, Лайам. Ты лечишь себя. Слышишь? Это не бой. Это исцеление. Представь, что твоя магия – это вода. Теплая, спокойная, текучая. Она не бьет, не разрушает, не вспарывает. Она омывает рану. Мягко. Бережно. Как ручей омывает камешек на дне.

Он выдохнул. Долгий, прерывистый выдох, похожий на стон облегчения. Поток магии под моей ладонью дрогнул – и стал ровнее. Золотистый свет, прежде дерганый и хаотичный, потек спокойно, размеренно, окутывая его бедро теплым сиянием. Я чувствовала, как магия пульсирует под кожей – не яростно, а успокаивающе, как сердцебиение уставшего зверя, который наконец-то лег отдохнуть.

Когда он убрал руку, на месте воображаемой раны не осталось и следа. Даже ткань штанов, которую я предусмотрительно разрезала заклинанием, срослась обратно – целительная магия заодно восстановила и ее. Он поднял на меня глаза, и в них была такая гордость, такая чистая, незамутненная радость, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня, как смотрит ребенок, впервые проехавший на велосипеде без поддержки. Как смотрит щенок, принесший хозяину первую пойманную палку. Как смотрит мужчина, который только что одержал самую важную победу в своей жизни – победу над собой.

– Получилось, – сказал он. Голос дрогнул.

– Получилось, – подтвердила я, и улыбка сама собой расползлась по моему лицу. Я не пыталась ее сдержать – это было бессмысленно. – Но это только начало. Давай еще раз. Теперь с колющим ранением в плечо.

Мы тренировались до глубокой ночи.

Полигон опустел окончательно. Магические фонари горели уже не в полную силу – они были настроены на закатное затухание и сейчас светили вполсилы, отбрасывая длинные, размытые тени. Луна наконец взошла – огромная, бледно-золотая, похожая на слепой глаз, уставившийся на нас с небес. Звезды сыпали ледяным светом. Ветра не было, и тишина стояла такая глубокая, что звенело в ушах.

А мы все отрабатывали и отрабатывали. Ранение в грудь – проникающее, с повреждением легкого. Лайам задыхался, но упрямо клал руку на грудь и заставлял магию исцелять разорванные ткани. Ранение в бок – глубокое, с внутренним кровотечением. Он побледнел, сжал зубы до скрежета, но довел заклинание до конца. Ранение в ногу – раздробленная кость, которую нужно было сращивать, сантиметр за сантиметром. Он ругался сквозь зубы такими словами, которые я не слышала даже от портовых грузчиков, но не останавливался. Ожог. Ушиб. Глубокая царапина от когтей болотной твари – ее я имитировала с помощью учебного артефакта, старого, дребезжащего, который создавал иллюзию рваной раны с реалистичной болью. Лайам шипел, ругался, иногда срывался, и тогда его магия вспыхивала слишком ярко, причиняя еще большую боль, а я заставляла его начинать заново. Снова. Снова. Снова.

Но он не жаловался. Ни разу. За всю ночь – ни одной жалобы, ни одного упрека, ни одного косого взгляда. Просто смотрел на меня своими серыми глазами, полными решимости, и делал. Падал – и вставал. Ошибался – и исправлял. Уставал так, что руки тряслись, – и все равно поднимал ладонь, зажигал золотистый свет и лечил. Лечил себя. Учился. Рос.

Когда часы на башне пробили полночь – низкий, гулкий звон, поплывший над Академией, – я скомандовала остановиться. Голос охрип. В горле першило. Ноги гудели так, будто я сама прошла весь этот ад вместе с ним. Лайам рухнул на скамейку у края полигона – тяжело, всем весом, так, что доски жалобно застонали. Его рубашка была мокрой насквозь, хоть выжимай. Волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями, по вискам текли струйки пота. На руках – на предплечьях, на ладонях – красовались несколько настоящих царапин и синяков, результат неудачного падения на щебень. Он был измотан. Выжат. Опустошен. Но в его глазах – в этих невозможных серых глазах – все еще горел огонь.

– Ты жестокая, – выдохнул он, откидывая голову на спинку скамейки. Грудь все еще вздымалась часто, но дыхание уже выравнивалось. В голосе не было обиды. Только усталость – глубокая, до костей. И что-то еще, что я не смогла сразу распознать. Что-то теплое, почти нежное. Благодарность? Восхищение? Удивление от того, что он выдержал?

– Я эффективная, – поправила я, протягивая ему флягу с водой. Фляга была холодной – я захватила ее из общежития, и она успела остыть на вечернем воздухе. – Завтра повторим. И послезавтра. И каждый день до твоей практики. Ты понял?

Он взял флягу – и наши пальцы соприкоснулись. Его пальцы были горячими, шершавыми, дрожащими от напряжения. Мои – холодными, тонкими, с чернильными пятнами на подушечках. Я вздрогнула. От прикосновения по руке пробежал электрический разряд – острый, жгучий, совершенно неожиданный. Он заметил. Я видела по его глазам – он заметил, как я дернулась, как расширились мои зрачки, как приоткрылись губы. Но он ничего не сказал. Только улыбнулся. Той самой улыбкой – медленной, теплой, чуть кривоватой, – от которой у меня всегда подкашивались колени. Даже сейчас, когда я стояла на твердой земле, я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

– Спасибо, Эйра, – сказал он тихо. Голос прозвучал интимно, почти интимно, как будто мы были не на пустом полигоне под луной, а где-то в гораздо более уединенном месте. – За все.

– Не за что, – ответила я, отворачиваясь. Отвернулась резко, слишком резко, чтобы это выглядело естественно. Заправила выбившуюся прядь за ухо. Поправила планшет, хотя он и так висел ровно. – Мне просто нужен твой успех. От этого зависит мой грант. Ничего больше.

– Конечно, – сказал он, и я услышала в его голосе смех. Тихий, бархатный, обволакивающий. – Только грант. Ничего личного. Разумеется.

Я не ответила. Просто пошла к выходу с полигона, чувствуя, как горят щеки, как колотится сердце, как дрожат колени. И всю дорогу до общежития я спиной чувствовала его взгляд. Теплый. Пристальный. Нежный. Не отрывающийся ни на секунду.

В общежитие я вернулась за полночь. Коридоры были пусты, только эхо моих шагов разносилось под сводчатыми потолками. Магические светильники на стенах горели тускло, в ночном режиме, заливая все призрачным голубоватым сиянием. Ноги гудели от усталости, голова кружилась – то ли от недосыпа, то ли от пережитого напряжения, то ли от мыслей о Лайаме. Перед глазами все еще стояла картина: он, опускающийся на колено и залечивающий воображаемую рану. Его сосредоточенное лицо. Его дрожащие пальцы. Его торжествующий взгляд, когда у него получилось. И его голос – «Спасибо, Эйра» – тихий, интимный, проникающий под кожу.

Я была горда. Горда за него. Горда за себя. Горда за то, что мы – команда. Что мы можем вот так: он – сила, я – знание. Он – меч, я – карта. Он – огонь, я – вода. Вместе мы сможем пройти через Мертвые Топи. Вместе мы сможем все.

Я открыла дверь в комнату, ожидая тишины и покоя. Ожидая, что Мира спит, уткнувшись носом в подушку, и я смогу тихо раздеться в темноте, натянуть одеяло до подбородка и рухнуть в сон. Все разборки – завтра. Все разговоры – завтра. Все что угодно – завтра.

Вместо этого меня встретили два горящих желтых глаза.

На спинке Мириной кровати сидел филин. Огромный. Пушистый. Неестественно огромный – такого размера, что его голова почти касалась потолочной балки. С клювом, который мог бы перекусить мой палец, не подавившись. С перьями цвета грозового неба – темно-серыми, с серебристыми прожилками, похожими на молнии. И с глазами – круглыми, немигающими, горящими чистым, концентрированным, абсолютно потусторонним светом. Он смотрел на меня не мигая, и в его взгляде было что-то такое, отчего мне захотелось немедленно выйти, закрыть дверь с другой стороны и провести остаток ночи в коридоре. На холодном полу. Без подушки. Зато в безопасности.

– Это еще что? – спросила я, чувствуя, как внутри закипает знакомая смесь ужаса и обреченности. Голос прозвучал глухо, как из бочки.

Мира, которая до этого мирно сидела на кровати, скрестив ноги по-турецки, и что-то вышивала на новом ошейнике – ярко-красном, с золотыми кисточками, – подняла на меня невинные глаза. Те самые глаза, перед которыми я не могла устоять с первого курса.

– Это Архимед, – сказала она так, будто это все объясняло. Будто одного имени было достаточно, чтобы рассеять все мои сомнения. – Мой новый питомец.

– Архимед, – повторила я мертвым голосом. – Филин. По имени Архимед.

– Он умный! – возмутилась Мира, прижимая вышивку к груди. – Он будет приносить мне почту! И защищать от злых духов! И находить потерянные вещи! И распознавать яды в еде! И…

– Ты обещала, – перебила я. Медленно. Раздельно. Как зачитывают приговор. – Ты обещала, что больше никакой нечисти, никаких тварей, никаких питомцев в нашей комнате. После той истории с огненной саламандрой, которая подожгла мои конспекты. После ядовитой жабы, которая сбежала и распугала весь этаж. После болотного духа, который выл по ночам и не давал мне спать неделю. Ты. Мне. Обещала.

– А это не нечисть! – Мира прижала руки к груди, и ее глаза наполнились слезами – настоящими, крупными, готовыми вот-вот пролиться. – Это фамильяр! Совершенно легальный! Зарегистрированный в деканате, с лицензией и личным номером, и допуском к проживанию в общежитии, и всем-всем-всем! Я его честно купила у старшекурсников! У них целый питомник в восточной башне! Они сказали, что он ручной и ласковый!

Я перевела взгляд на филина. Филин перевел взгляд на меня. Мы смотрели друг на друга – женщина, измотанная до предела, и гигантская хищная птица, способная свернуть шею волку. И я точно знала – эта птица понимает все, что я думаю. Все мои страхи. Все мои сомнения. Все мое раздражение. И ей плевать. Глубоко. Абсолютно. Величественно плевать.

Архимед моргнул – медленно, поочередно каждым глазом, как будто подмигивая мне с издевкой. Затем расправил крылья – размах был такой, что они задели обе стены комнаты, – и издал звук. Низкое, утробное угуканье, от которого у меня завибрировало в груди.