Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 34 страниц)

Мария Сoник
Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы

Глава 1

Когда секретаря на месте нет, а дверь в кабинет ректора приоткрыта ровно настолько, чтобы в щель можно было разглядеть край ковра ручной работы из шерсти горного василиска – жди беды. Это не примета, не суеверие первокурсников. Это аксиома, высеченная на скрижалях Академии высшей магии кровью и слезами предыдущих поколений студентов. Либо меня сейчас с позором вышвырнут вон, предварительно аннулировав диплом и лишив магической лицензии, либо предложат нечто настолько абсурдное, настолько выходящее за рамки моего тихого, травяного мирка, что отказываться будет нельзя. Даже если каждая клеточка тела будет вопить: «Беги, Эйра, спасайся!».

Я замерла перед массивной дубовой дверью, опираясь ладонью о холодный мрамор косяка. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание, а легкие горели огнем после марш-броска по бесконечному лабиринту административного крыла. Мои выходные туфли – единственная пара, купленная не для теплицы, а для «приличного вида», – предательски цокали по полированным плитам пола, разнося эхо под готическими сводами. Каждый удар каблука звучал как выстрел, объявляющий о моей панике на всю Академию.

За спиной, словно шлейф дыма от неудачного зелья, тянулся гул. Не тихий, уютный гул библиотеки, а липкий, жадный шепот, который преследовал меня от самой арки целительского крыла.

– Глядите, это же Эйра! С травяного! – фыркнул кто-то сбоку, и я краем глаза заметила стайку первокурсниц в идеально сидящих мантиях боевого факультета. – Вырядилась, как на казнь. Мантию нацепила.

– Тихо ты, дура! – шикнула на нее подруга, но так громко, что слышали даже горгульи на карнизе. – Видела ее лицо? Белая, как мел. Точно накосячила. Может, отравила кого своими травками? С нее станется, она вечно в оранжерее сидит, там столько ядовитого…

– Четыре года тише воды, ниже травы была, а тут – бац! – вызов к самому ap'Сайришу. Лично. Без объяснения причин. – Третий голос звучал злорадно. – Может, за неуспеваемость? Хотя какая у целителей неуспеваемость… Они ж просто корешки перебирают да припарки лепят.

– Или за нарушение формы! Смотрите, она даже мантию надела, а у нее складка на спине топорщится. Позор-то какой.

Щеки залил жгучий, предательский румянец. Я сделала вид, что оглохла, хотя от злости и несправедливости закусила губу до боли. За четыре года в этом серпентарии, гордо именуемом Академией, я выучила главный закон выживания: если ты тихоня с целительского, которая предпочитает общество сонных пиявок и шелест страниц компании сокурсников, тебя замечают лишь в двух случаях. Первый – когда кому-то срочно нужно вправить вывихнутое плечо после того, как боевики перестарались на спарринге. Второй – когда ты сама, совершенно непостижимым образом, вляпываешься в историю.

Вот только я не вляпывалась. Моя жизнь была выверена, как дозировка снотворного порошка. Лабораторные до темноты, библиотека до хрипоты в горле от чтения, редкие вылазки в город с такими же тихими подругами-гербалистками. И вдруг – это. Записка с гербовой печатью, врученная мне в шесть утра лично в руки старостой общежития. Он смотрел на меня с таким священным ужасом, будто я уже была ходячим мертвецом. Я не спала всю ночь, перебирая возможные грехи: может, просрочила редкий фолиант по демонологии на два дня? Или неправильно списала ингредиенты для личного проекта?

Я толкнула тяжелую створку приемной. В нос ударил запах воска, старого пергамента и горьковатого, пряного имбиря. Стол господина Торна – цербера приемной и личного секретаря ректора – пустовал. Это было настолько же противоестественно, как если бы солнце взошло на западе. Господин Торн сидел на своем посту неотлучно, казалось, он даже спал с открытыми глазами, сверля взглядом каждого входящего. На столе сиротливо дымилась фарфоровая кружка с чаем, и от нее поднимался тонкий пар, а рядом лежала раскрытая книга учета посетителей. Перо валялось на полу, словно его бросили в панике.

В кабинете горел мягкий, янтарный свет. И оттуда, сквозь щель в тяжелой, обитой бархатом двери, доносилось негромкое, чуть фальшивое напевание. Ректор ap'Сайриш напевал что-то ритмичное, похожее на морскую песенку.

Я замерла, нервно теребя край мантии. Правила этикета гласят: ждать секретаря. Даже если секретарь провалился в Тартарары. Стучать к ректору без доклада – это социальное самоубийство, сравнимое с попыткой обнять василиска. Но если ректор знает, что я приду, и поет там с таким энтузиазмом, может, он ждет, что я проявлю инициативу? Или это ловушка?

– Заходите, заходите, дитя мое! Не стойте столбом, сквозняк нагуляете! – раздался мелодичный, но властный голос из-за двери. Напевание стихло. – Чай стынет!

Я вздохнула так глубоко, словно собиралась нырять в бездну, мысленно пожелала себе стальных нервов и переступила порог.

Кабинет ректора Вэлиана ap'Сайриша был точной копией его владельца: роскошный, опасный и с двойным дном. Тяжелые портьеры из темно-синего бархата, расшитые серебряной нитью, были сдвинуты с математической точностью так, чтобы утреннее солнце заливало светом только массивный стол черного дерева, оставляя остальное пространство в интригующем полумраке. На столе царил идеальный, почти хирургический порядок: стопки бумаг выровнены по линейке, перья заточены в одну линию, чернильница блестит, как черное зеркало. Воздух был густым от запаха фолиантов, теплого воска и имбиря – такого резкого и пряного, что кружилась голова.

И сам ректор.

Если бы лисы умели превращаться в людей и получать степень магистра темных искусств, они выглядели бы именно так. Острые, точеные черты лица, чуть раскосые глаза цвета янтаря с золотыми искрами, которые, казалось, видели твои самые постыдные секреты насквозь. Благородная седина, тронувшая виски в смоляных волосах, и улыбка. Та самая знаменитая улыбка ap'Сайриша, от которой у первокурсников отказывали колени, а у матерых преподавателей начинали трястись поджилки.

– Эйра! Звезда моя! – Он всплеснул руками и поднялся из-за стола с такой сияющей, ослепительной радостью, словно я была его блудной дочерью, вернувшейся после столетних скитаний. – Проходи, проходи, садись! Как добралась? Не устала? Чай? Имбирный! Я помню, ты любишь имбирный. Свежайший, с личной плантации господина Торна, я специально распорядился!

Я застыла на персидском ковре, вцепившись в лямку сумки так, что та жалобно скрипнула. Ректор никогда не пил со мной чай. Ректор вообще вряд ли знал о моем существовании до сегодняшнего утра. А уж мои вкусовые предпочтения мог помнить разве что библиотечный призрак, который вечно клянчил у меня заварку от бессонницы.

– З-здравствуйте, ректор ap'Сайриш, – выдавила я, осторожно, словно шла по минному полю, присаживаясь на самый краешек предложенного кресла с высокой резной спинкой. – Я… по вызову?

– Знаю, знаю, птичка моя! – Он махнул рукой с длинными, аристократическими пальцами, и чашка тончайшего костяного фарфора с дымящимся чаем материализовалась прямо передо мной на инкрустированном перламутром столике. Аромат имбиря ударил в нос. – Ты, верно, сгораешь от любопытства? Терзаешься в догадках? Трепещешь?

– Есть немного, – честно призналась я, косясь на чай с подозрением. Вдруг там не имбирь, а сыворотка правды замедленного действия?

– Эйра, – ректор вдруг сложил руки на груди и посмотрел на меня с такой отеческой теплотой и гордостью, что мне захотелось обернуться. Может, за моей спиной стоит призрак какой-нибудь великой целительницы? – Ты – наша жемчужина. Твой дипломный проект по регенерации мягких тканей с использованием слюны болотной саламандры… это прорыв! Я ознакомился на досуге. Детально. Твой подход к активации фибробластов на клеточном уровне – это нечто революционное для твоего уровня! А твои скрытые, глубоко запрятанные таланты в боевой магии… Скромничаешь, дитя. Скромничаешь.

Я моргнула. Раз. Второй. Мир не перевернулся. Ректор не исчез в клубах серного дыма. Значит, я не сплю, и это – реальность.

– Ректор, – я заставила свой голос звучать ровно, хотя внутри нарастал гул тревоги, – простите мою дерзость, но произошла чудовищная ошибка. У меня нет талантов в боевой магии. Я целитель. Чистокровный. Стерильный. Дистиллированный. Я даже заклинание «светлячок» кастую через пень-колоду, потому что оно требует минимального выброса боевой энергии. У меня ее просто нет.

– Вот именно! – Он ткнул в меня указательным пальцем с победным видом, словно я только что доказала теорему Ферма. – Чистой воды целитель. Без единой примеси боевого дара. Нулевой коэффициент агрессии. Минимальный урон окружающей среде. Идеальный вариант!

Я открыла рот, чтобы задать самый важный вопрос: «Идеальный для чего⁈ Для опытов по скрещиванию с мандрагорой⁈», но челюсть моя клацнула впустую, не издав ни звука.

Дверь кабинета с грохотом распахнулась.

С такой силой, что тяжелая дубовая створка смачно врезалась в стену, и с ближайшей полки с жалобным звоном слетела хрустальная ваза с белыми лилиями, разбившись вдребезги о мраморный пол. Осколки брызнули фонтаном, и в воздухе разлился сладкий, удушливый аромат цветов, смешанный с запахом… озона. Грозовой свежести.

– Прошу прощения за опоздание, я… – Голос, низкий, с легкой хрипотцой, которая цепляла за нервы, словно смычок по виолончели, заполнил собой каждый кубический сантиметр кабинета.

Я резко обернулась, и в груди у меня что-то оборвалось с мерзким, скрежещущим звуком.

В дверях стоял ОН.

Лайам ap'Шайн. Живое воплощение всех моих детских кошмаров. Король боевого факультета, гроза демонических легионов, рекордсмен по разрушенным полигонам и единственный человек в этой вселенной, чья наглая, самоуверенная ухмылка заставляла мои кулаки сжиматься до хруста в костяшках, а желание врезать ему по этой красивой морде становилось почти невыносимым.

Он был высок. Слишком высок для нормального человека. Широкие плечи, казалось, раздвигали сам дверной проем. Темные волосы были взлохмачены, словно он только что вышел из центра урагана (что, зная его, было вполне вероятно), и непослушные пряди падали на лоб, придавая ему безумный, дикий вид. Но самое страшное – его глаза. Цвета грозового неба, пронзительные, светло-серые с темным ободком, они смотрели на мир с ленцой хищника, который точно знает, что добыча никуда не денется.

На нем была простая белая рубашка, рукава которой он небрежно закатал до локтя, открывая сильные предплечья, покрытые сеткой тонких, белесых шрамов – географическая карта его бесчисленных побед. И он, конечно же, улыбался. Своей коронной улыбкой, от которой у всех встречных девиц начинали сладко ныть зубы, а у меня – нестерпимо чесались ладони.

Его взгляд скользнул по разбитой вазе, равнодушно зацепился за ректора, а потом – тяжело, ощутимо, словно физический толчок – рухнул на меня. И замер.

Время словно свернулось в тугую пружину. Я почувствовала, как воздух в кабинете стал плотным, вязким. На долю бесконечного, тягучего мгновения мне показалось, что в его серых глазах мелькнуло что-то абсолютно чуждое его обычному нахальству. Не просто удивление. Глубокое, хищное удовлетворение. Предвкушение. Охотничий азарт, смешанный с какой-то дикой, пугающей нежностью, от которой у меня похолодели кончики пальцев.

– О, – сказал он. Всего одно короткое слово, но тон, каким оно было произнесено, заставил меня внутренне подобраться, словно перед броском. – А тут уже гости. И какие гости.

– Лайам, мальчик мой! – Ректор всплеснул руками с таким видом, словно только что выиграл в лотерею второй джекпот подряд. – Проходи, не топчись на осколках! Мы как раз тебя обсуждали. Садись, садись, чувствуй себя как дома.

– Да неужели обсуждали? – Лайам шагнул в кабинет, и пространство вокруг него словно подстроилось под его фигуру, признавая в нем хозяина положения. Он двигался с текучей грацией боевого мага высшего ранга – бесшумно, хищно, так, что любое его движение казалось либо началом атаки, либо началом танца. – И что же хорошего вы обо мне говорили, ректор? Надеюсь, хвалили мою скромность и усидчивость?

– Только хорошее! Исключительно! – заверил ректор, лучезарно улыбаясь. – Эйра, душа моя, вы ведь знакомы с Лайамом? Ваши семьи, кажется, соседствуют в пригороде? Росли на соседних улицах, играли в одних канавах?

Я выдавила из себя улыбку. Судя по тому, как насмешливо дернулся уголок губ Лайама, вышла она похожей на оскал умирающей гиены.

– Мой старший брат имел несчастье учиться с ap'Шайном в одной школе, – процедила я сквозь зубы, чувствуя, как желваки на скулах напрягаются. – Мы иногда… пересекались. К моему глубочайшему сожалению.

– Пересекались, – эхом повторил Лайам, и его голос вдруг обрел бархатистую, обволакивающую интонацию, от которой у меня по спине прошел табун мурашек размером с бизонов. Он с королевской грацией опустился в соседнее кресло, так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло, и, развернувшись ко мне всем корпусом, нагло, изучающе оглядел с головы до ног. – Привет, Эйра. А ты выросла. И изменилась. Очень сильно.

У меня нервно дернулся глаз. Я прекрасно знала, что ни на миллиметр не изменилась за последние четыре года. Та же дурацкая коса, туго затянутая на затылке, те же скромные сережки-гвоздики, то же вечно сосредоточенное лицо, которое на первом курсе прозвали «лицом хирурга перед вскрытием».

– А ты – ни капли, – мой голос прозвучал на удивление ровно и холодно, хотя внутри меня уже кипела магма, готовая излиться потоком лавы. – Все так же вламываешься без стука, игнорируя существование дверей, петель и элементарных правил приличия.

– А зачем мне стучать, если я знаю, что меня здесь ждут? – Он склонил голову набок, и непослушная прядь пепельных волос упала на лоб. Он выглядел до омерзения… сногсшибательно. – Или не ждут, Эйра? Что думаешь?

Ректор деликатно, но громко кашлянул в кулак.

– Голубки мои. Давайте оставим выяснение отношений на потом. У нас есть дело государственной важности. Архисложное. Деликатное.

Я перевела взгляд с самодовольной, до зубовного скрежета красивой физиономии Лайама на хитрую, лисью морду ректора, и пазл в моей голове сложился со звуком захлопнувшейся крышки гроба. Меня втянули в авантюру. Спланированную. Продуманную. И этот боевой индюк с глазами цвета шторма, судя по тому, как довольно он щурился, был в курсе плана с самого начала. И он не просто был в курсе. Он был его автором.

– Какое еще дело? – спросила я, и мой голос сорвался на рычание. То самое, давно забытое раздражение, которое просыпалось во мне каждый раз, когда Лайам ap'Шайн появлялся в радиусе видимости, вскипело в крови с новой силой. Руки зачесались не просто врезать ему, а запустить в него чем-нибудь тяжелым. Желательно той самой чернильницей с ректорского стола.

Ректор потер ладони с таким азартом, словно собирался объявить победителя в скачках. Лайам откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди, и под тонкой тканью рубашки предательски перекатились мышцы. Я вдруг остро пожалела, что оставила в общежитии флакон с успокоительной настойкой валерианы на спирту. Сегодня она мне бы понадобилась не для сна, а для того, чтобы не совершить убийство в кабинете ректора.

– Дело простое, как огурец в рассоле, – сверкнул глазами ректор. – Эйра, солнышко, ты, разумеется, в курсе, что наш боевой факультет является гордостью королевства? Они способны уничтожить орду демонов, снести горный хребет и прожечь дыру в реальности. Но.

Ректор сделал драматическую паузу.

– Они абсолютно, катастрофически беспомощны в вопросах целительства. Лечить они не умеют. Ломать – да. Собирать обратно – нет. И у нас нарисовалась проблема. Щекотливая. Один из лучших студентов, надежда Академии, будущий архимаг, не может сдать базовую целительскую аттестацию. Он даже обычную царапину не затянет, у него мана идет по контуру разрушения, а не восстановления. Позор. Фиаско. Крах репутации.

Внутри меня все рухнуло. Сердце, желудок, надежда на спокойный семестр.

– Нет, – сказала я твердо, как гранитная плита.

– Эйра, радость моя, ты даже не дослушала предложение! – всплеснул руками ректор.

– Я уже все поняла, ректор. И мой ответ: «Нет». Нет, нет и еще раз нет. Я лучше буду до конца жизни выпаривать слизь с жабьих бородавок.

– Эйра, это вопрос престижа Академии! – Ректор воздел руки к расписному потолку. – Если наш лучший боевик провалит целительство, магический совет нас засмеет! Скажут, что мы выпускаем однобоких калек, неспособных даже себе пальчик перевязать! Мальчика отчислят с боевого, отправят на переквалификацию в счетоводы!

– Пусть учит некромантию, – отрезала я, чувствуя, как от злости у меня начинают пылать уши, словно два сигнальных маяка. – Там все ходят полумертвые, никакой разницы между ним и поднятым зомби никто не заметит. Ему идеально подойдет.

Лайам хмыкнул. Низко, утробно, довольно. Я кожей ощутила, как его взгляд прожигает во мне дыру.

– Эйра, дитя мое, – ректор вздохнул с такой хорошо отрепетированной, театральной печалью, что ему позавидовал бы любой лицедей, – я бы ни за что не стал просить, если бы у меня был выбор. Но его нет. Ты – единственная. Твои методы нестандартны. Твой дипломный проект показал, что ты умеешь достучаться даже до безнадежных случаев. Ты умеешь объяснять так, что даже тупой камень поймет, как фотосинтезировать.

– Достучаться⁈ – взвилась я, сжимая подлокотники кресла так, что дерево жалобно скрипнуло. – Ректор, да я не достучусь! Я его прибью! Возьму атлас по анатомии – а он у меня тяжелый, в твердом переплете из кожи молодого дракона! – и заколочу его до смерти! И это будет не учебный процесс, а уголовное преступление с летальным исходом!

– Это тоже неплохой вариант, – внезапно подал голос Лайам. Спокойно. Буднично. Будто мы обсуждали меню на ужин.

Я резко, как от удара током, повернулась к нему всем телом. Он улыбался. Медленно, лениво, смакуя момент, как гурман смакует редкое вино. Это была не его обычная наглая ухмылка. Это было что-то гораздо более интимное и пугающее. Взгляд сытого хищника, который загнал добычу в угол и теперь предвкушает долгую, мучительную игру.

– Что ты лыбишься, как ненормальный? – рявкнула я, теряя остатки выдержки. – Ты вообще в курсе, что речь идет о тебе? О тебе, бездарный дровосек с атрофированным инстинктом самосохранения? Или ты настолько туп, что не осознаешь масштаб катастрофы, в которую нас пытаются затянуть?

– В полном курсе, – он невозмутимо кивнул, даже не думая обижаться на «дровосека». – И, честно признаться, Эйра, я в полнейшем, абсолютном восторге от того, как развиваются события.

Я замерла. Мир вокруг покачнулся.

– В восторге⁈ – выдохнула я. – Ты что, головой ударился на тренировке? Тебя же публично опозорят перед всей Академией! Вышвырнут с факультета! Твоя карьера полетит в бездну!

Лайам медленно, плавно, с той самой убийственной грацией крупного хищника, поднялся с кресла. Он обошел чайный столик, отделявший нас друг от друга, и остановился прямо передо мной. Слишком близко. Я была вынуждена запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо, и чувствовала себя маленькой, хрупкой мышью, попавшей в силки. От него пахло озоном, ледяной свежестью заклинания и почему-то мятной жвачкой – резкий, мужской, кружащий голову коктейль.

– В том-то и дело, Эйра, – его голос вдруг потерял все насмешливые нотки и опустился до бархатистого, вибрирующего полушепота, который резонировал у меня где-то глубоко в солнечном сплетении, – что я сам попросил ректора назначить тебя моим наставником.

Тишина в кабинете стала абсолютной. Звонкой. Я слышала только собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, и далекий перезвон магических колокольчиков на башне Астрономии.

Ректор за спиной Лайама внезапно проявил живейший интерес к узору на столешнице, делая вид, что он здесь вообще не при чем. Просто залетный наблюдатель.

Лайам наклонился ко мне, нарушая все мыслимые и немыслимые границы личного пространства. Его лицо оказалось так близко, что я могла разглядеть золотистые искорки в глубине его серых, грозовых глаз. И в этих глазах плясали бесы. Много бесов. Целая оргия бесов.

– Ты… что ты сказал? – прохрипела я, ненавидя себя за то, как жалко и сдавленно прозвучал мой голос.

– Я поставил условие, – прошептал он, и его горячее дыхание коснулось моей щеки, посылая электрические разряды по всему телу. – Либо ты, Эйра с целительского, учишь меня своему ведьмовскому искусству, либо я не сдаю экзамен, и меня вышвыривают вон. Ректору пришлось согласиться. У него просто не осталось выбора.

Сердце пропустило удар. Потом еще один. Потом понеслось вскачь, словно стадо диких лошадей по прерии.

– Зачем? – спросила я, едва шевеля пересохшими губами. – Зачем тебе это, Лайам? Мы же друг друга на дух не переносим. Ты издевался надо мной всю начальную школу. Ты привязывал мои косы к стулу! Ты подкидывал мне в портфель лягушек! Мы враги!

Он усмехнулся. И в этой усмешке было столько опасной, мужской нежности, столько собственнического, горячего огня, что у меня ослабли колени.

– А вот это, – его палец неожиданно коснулся моего подбородка, приподнимая его еще выше, заставляя смотреть прямо в его хищные глаза, – ты и должна будешь узнать, моя маленькая целительница. Подумай. Догадайся. У тебя будет много, очень много времени на размышления. Наедине со мной.

Я открыла рот, чтобы высказать ему все, что я о нем думаю: припомнить и лягушек, и косы, и тот случай с испорченным зельем на третьем курсе, и объяснить, в какие конкретно глубины Тартарара он может идти со своими догадками. Но ректор, словно почувствовав, что сейчас случится взрыв, торопливо кашлянул, разрушая гипнотическое наваждение момента:

– Кхм-кхм… Эйра, драгоценная моя. Разумеется, ты имеешь полное право отказаться. Абсолютное. Нерушимое. – Он выдержал паузу, и его лисьи глаза блеснули холодным, расчетливым огнем. – Но в таком случае… твоя повышенная стипендия за особые успехи в целительстве… и тот самый грант на исследование редких болотных трав Мертвых Топей, который ты с таким трудом выбила в прошлом семестре… Сама понимаешь, бюджет Академии пересматривается на следующей неделе. И деньги уходят туда, где есть результат и польза для престижа. А личные проекты студентов, которые не идут навстречу администрации… ну, они часто остаются без финансирования. Увы.

Я перевела тяжелый, полный ненависти взгляд на ректора. Старый, хитрый, безжалостный лис. Он знал, на что давить. Он бил точно в цель. Грант на Мертвые Топи был моей мечтой. Моим пропуском в мир Большой Науки. Без него я – никто.

Потом я снова посмотрела на Лайама. Он стоял в шаге от меня, засунув руки в карманы брюк, такой высокий, красивый, самодовольный и до одури бесячий. И смотрел на меня так, словно вся его жизнь была шахматной партией, и сейчас он сделал коронный ход, поставив мне шах и мат.

Я шумно, с присвистом, выдохнула воздух сквозь сжатые зубы и закрыла глаза.

Мне конец.

Мне просто полный, безоговорочный конец.