Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 34 страниц)

Глава 31

Лайам ap'Шайн не спал всю ночь. Не просто лежал без сна, а горел – медленно, мучительно, словно городская площадь, подожженная с четырех углов. Он лежал на кровати, закинув руки за голову, так долго, что локти затекли и превратились в две тугие, ноющие точки боли, но он даже не думал менять позу. Спать? Забыться? Нет, только не это. Сейчас его телом владела одна сплошная, пульсирующая реальность, от которой он не хотел и не мог сбежать.

Потолок над ним был неровным, древним, покрытым сеткой микроскопических трещин, и по этому старому камню, словно призраки, пробегали тени – длинные, корявые, дрожащие. Ветви старого дуба за окном, того самого, что посадили еще при основании Академии, хлестали по стеклу, гонимые порывами предрассветного ветра. Каждый раз, когда ветка чиркала по стеклу, раздавался звук, похожий на скрежет ногтей, и этот звук проходил сквозь него, заставляя мышцы на животе непроизвольно сокращаться.

Он скосил глаза вниз, на свои руки. Костяшки пальцев, эти орудия разрушения, которыми он так гордился в кулачных боях, саднили тупой, распирающей болью. Он перевязал их наспех, буквально вгрызаясь зубами в край бинта, пока шел по темному коридору общежития, не желая идти к целителям и объяснять, откуда взялись эти ссадины. Стягивать повязку так, чтобы она не слетела, и одновременно морщиться от того, как грубая ткань прилипает к сочащейся сукровице. «Ничего, – подумал он тогда, сплевывая вязкую слюну в темноту. – Заживет, как на собаке». Теперь же, в тишине своей комнаты, он видел, как сквозь серый, пропитавшийся кровью бинт, проступают ржавые разводы.

Он осторожно, кончиком языка, провел по внутренней стороне щеки. Металлический привкус все еще держался. На скуле, прямо под глазом, расцветал синяк – не просто желтовато-фиолетовое пятно, а целая вселенная боли, меняющая цвет в зависимости от того, как падал свет луны. Корнелиус, этот напыщенный индюк в последней стадии падения, задел его локтем, когда Лайам рывком вздернул его обратно, вжимая в стену. Удар был слабым, случайным, конвульсивным, но острый шип локтевого сустава попал точно в скуловую кость. От столкновения кости с костью в голове Лайама на секунду вспыхнула белая ослепительная искра, и теперь это место пульсировало отдельно от лица, будто к нему пришили чужой, горячий кусок плоти.

Но вишенкой на этом торте из кровоподтеков были ребра. Он чувствовал, как справа, чуть ниже подмышки, расползается огромное, черничное пятно. Один из приятелей Монтгомери, здоровый лось с шеей борца, все же достал его ботинком в тот момент, когда Лайам был занят основным блюдом – методичным, хирургически точным избиением Корнелиуса. Удар пришелся вскользь, но тяжелый армейский берц скользнул по ребрам, сдирая кожу даже через рубашку, и оставил после себя ощущение, будто внутри что-то треснуло. При вдохе, глубоком и яростном, это место отзывалось острой, перехватывающей дыхание болью. Но это была хорошая боль. Честная. В отличие от той, что творилась у него в голове.

Физическая боль была просто помехами, шипением радиоэфира. Она не шла ни в какое сравнение с тем вулканом, что извергался у него в черепной коробке. Он прокручивал вчерашний разговор с Эйрой снова и снова, как заезженную пластинку, но каждая новая итерация не приносила успокоения, а только усиливала ярость.

Он вспоминал не просто текст, а гиперреалистичную, осязаемую копию. Вспоминал влажный блеск ее покрасневших глаз – не тех, что сияют от счастья, а тех, что высохли от пролитых украдкой слез. Вспоминал, как дрожала тонкая голубая жилка на ее виске, когда она говорила о том обеде, ставшем для нее пыткой. Ее усталый голос, лишенный обычных интонаций, ставший плоским и глухим, словно из него выкачали весь воздух. И ее пальцы.

Тонкие, изящные пальцы целительницы, которые могли собрать по атомам разорванную плоть, сейчас беспомощно крошили хлебную корку, теребили край скатерти, выдавая ту степень отчаяния, которую она так старалась скрыть за вежливой улыбкой.

«Я отказала ему, Лайам. Но мать уже считает дни до помолвки. У меня больше нет союзников в собственном доме. Я для них не дочь. Я пешка, которая должна пройти в дамки».

Эта фраза, произнесенная почти шепотом, стала спусковым крючком. Не сама фраза, а то, как она была произнесена – с абсолютным, бездонным приятием своей обреченности. И тогда в его животе зародилась та самая, черная, холодная ярость. Не безумная горячка боя, а расчетливое, остро отточенное лезвие. Он сделал, что мог.

Выбил из Корнелиуса согласие отступить. Видел страх в его заплывших глазах, слышал, как сломалась его гордость с влажным хрустом. Но достаточно ли этого? Что, если леди Монтгомери, эта светская гиена с ледяным сердцем, решит, что слово сына ничего не стоит? Что, если мать Эйры продолжит давить, превращая жизнь своей дочери в золоченую клетку? Эти мысли жрали его, оставляя на сердце глубокие борозды.

Он заснул только под утро, когда сизый, тяжелый рассвет начал разбавлять чернила ночи. Сон был тяжелым, рваным, без сновидений, словно он провалился не в отдых, а в глубокий обморок.

А когда проснулся – резко, будто от удара током, первое, что пронзило его сознание раскаленной иглой, было: «Сегодня зачет». Тот самый. Тот, к которому они готовились три недели. Тот, от которого зависело всё – его допуск к практике, её исследовательский грант, их совместная работа в Мертвых Топях. Этот зачет был не просто экзаменом, это был их с Эйрой рубеж, который они должны были взять штурмом. Он не мог провалиться. Он скорее бы умер. Не имел права.

Зачет проходил в малом зале целительского корпуса, где всегда пахло стерильной горечью лечебных зелий и вековой пылью магических фолиантов. Комиссия сияла золотым шитьем на парадных мантиях. Ректор ap'Сайриш, старый лис, чьи глаза всегда искрились под кустистыми бровями, излучал опасное, всезнающее спокойствие.

Декан Морган, сухой, педантичный, с вечно поджатыми губами, был главным скептиком. И профессор Вязель, рассеянный гений-практик, который смотрел на студентов сквозь толстые линзы очков так, словно видел их скелеты насквозь.

Лайам стоял перед ними в безупречно выглаженной форме боевого факультета, высокий, подтянутый, словно клинок, готовый вылететь из ножен. Волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб и тот самый, наливающийся лиловым синяк на скуле, который он даже не попытался скрыть – замазывать его было бы трусостью.

Профессор Вязель бросил на него недоуменный, изучающий взгляд поверх очков и уже открыл рот, чтобы спросить, не нужна ли студенту медицинская помощь до начала испытания, но ректор ap'Сайриш едва заметно качнул головой, и профессор промолчал. Ректор лишь усмехнулся в свои роскошные седые усы, прекрасно понимая, что такие синяки на лице боевого мага – это не результат падения с лестницы, а скорее подпись под чьим-то приговором.

– Итак, студент ap'Шайн, – начал декан Морган, сухо щелкнув замком кожаной папки. Звук эхом разнесся под сводами зала. – Сегодня вы должны продемонстрировать базовые целительские навыки, достаточные для оказания первой помощи в полевых условиях. Теория и практика. Без скидок на основной профиль. Вы готовы?

– Готов, – ответил Лайам, и его голос, низкий и вибрирующий, прозвучал с такой непоколебимой твердостью, что декан на мгновение замер, встретившись с ним взглядом. В глазах боевика не было ни страха, ни бравады – только абсолютная, спокойная уверенность хищника, который знает, что жертва уже в ловушке.

Теория пошла легко, словно нож сквозь масло. Он отвечал четко, расставляя слова, как фигуры на тактической карте, не запинаясь, не делая пауз для раздумий. Лайам видел, как брови декана Моргана – того самого, что всегда сомневался в способности боевиков к тонкой магии, считая их грубой силой, способной лишь разрушать, – поползли вверх, теряясь где-то под начесом седых волос.

«Потрясающе», – читалось в этом движении. Лайам рассказывал про энергетические потоки, сравнивая их с руслами рек в сезон дождей, объяснял стадии регенерации, словно читал балладу о сотворении мира, перечислял классификацию ран и технику их лечения. Он жонглировал терминами, которые еще месяц назад мог бы выговорить только с пятой попытки, путаясь в ударениях и шипящих. «Эпителиальная регенерация», «гемостатическая стабилизация», «капиллярное восстановление четвертого порядка». Слова слетали с его губ, словно он говорил на них с рождения.

Он ссылался на страницы учебника, которые Эйра, раскрасневшаяся от возмущения его тупостью, заставляла перечитывать по три раза, грозясь стукнуть его этим же учебником по голове. А потом он вставил пару замечаний про особенности лечения в болотистой местности с повышенным содержанием метана и некротической флорой – то, что она объясняла ему буквально вчера, черкая схемы на полях его конспекта. Ее интонации, ее словечки, ее логика – всё это говорило сейчас его устами.

– Впечатляет, – пробормотал профессор Вязель, снимая очки и протирая их замшевой тряпочкой. Он был настолько ошарашен, что сделал пометку в своем журнале с такой силой, что грифель карандаша хрустнул.

Практика прошла еще лучше. Лайам подошел к учебному муляжу. Это был не просто манекен, а сложнейший артефакт с имитацией глубокой резаной раны бедренной артерии и внутреннего кровотечения. Иллюзорная кровь, густая и алая, заливала стол. В воздухе даже появился характерный запах железа.

Лайам закрыл глаза, отсекая внешний мир. Он представил себе не рану, а голос. Голос Эйры, мягкий, обволакивающий, раздающийся не снаружи, а внутри его головы: «Не дави, Лайам. Представь, что твоя магия – это вода. Не камнепад, не огненный смерч, не твои любимые ударные волны. Это теплая, спокойная, летняя вода. Она омывает рану, входит в каждую клетку, а не бьет в нее молотом».

И он не давил. Впервые в жизни он не пытался подчинить материю своей воле грубой силой. Он отпустил поток – мягкий, ровный, золотистый, мерцающий, словно расплавленный солнечный свет, льющийся сквозь пальцы. Он почувствовал, как его собственная ярость, перегретая, опасная, трансформируется в тепло. Рана на муляже, которая секунду назад зияла уродливым провалом, начала затягиваться прямо на глазах. Ткани сплетались, словно нити в руках невидимого ткача, сосуды срастались, и через несколько мгновений поверхность стала идеально гладкой. Ни шрама. Ни рубца. Только чистая, розовая, новая кожа. Идеально.

В зале повисла абсолютная тишина. Декан Морган долго смотрел на муляж, и его лицо напоминало маску из папье-маше, которая трескается от неверия. Он смотрел на Лайама, потом на свои записи, потом снова на муляж, словно ожидал, что рана сейчас разойдется обратно, как будто магия боевика была обманом, шулерским трюком. Ректор ap'Сайриш улыбался открыто, по-отечески, сложив руки на объемном животе и явно наслаждаясь триумфом своего студента. Профессор Вязель кивнул.

– Поздравляю, студент ap'Шайн, – произнес ректор, и голос его прозвучал как финальный аккорд симфонии. – Зачет сдан. Блестяще. Вы допущены к практике в Мертвых Топях.

Лайам вышел из зала, и как только тяжелая дубовая дверь захлопнулась за его спиной, отсекая его от начальства, он почувствовал, как внутри разливается что-то горячее, пьянящее, почти наркотическое. Победа. Он сделал это. Он доказал не им – он доказал ей и себе, что боевой маг может лечить. Что его руки, привыкшие ломать кости и метать огонь, способны даровать жизнь. Он не подвел ее. Ее старания, ее бессонные ночи за учебниками, ее бесконечные терпеливые объяснения на пальцах, когда он рычал от бессилия, не в силах понять, как заставить течь энергию «ласково», – все было не зря. И теперь впереди была практика.

Он нашел ее в столовой. Гигантский зал гудел растревоженным ульем – время обеда. В воздухе стоял дурманящий запах мясной похлебки с тмином и свежеиспеченного хлеба. Эйра сидела за своим любимым дальним столом у стрельчатого окна, в окружении бастиона из растрепанных учебников, которые грозили похоронить под собой тарелку с остывшим супом.

Она была полностью погружена в работу и что-то быстро записывала в конспект острым, летящим почерком, от усердия высунув кончик языка. На кончике ее носа засохла крошечная капля чернил. Рядом с ней, закинув ноги на соседний стул, сидела Мира, ее неизменная подруга-ассистентка. Своенравная, с копной рыжих, вечно растрепанных волос, она скармливала с руки своему ручному филину Архимеду кусочки сдобной булки.

Архимед, раздувшийся от важности и обжорства, благосклонно принимал подношения, смешно вращая круглой головой. Но стоило Лайаму возникнуть на пороге столовой, словно материализовавшемуся призраку, как филин издал низкое, предупреждающее «угу-угу» и нахохлился так, что стал похож на пушистый шар с глазами-блюдцами. Эйра, почуяв неладное по поведению питомца, подняла голову – и замерла. Окаменела.

Он видел, как жизнь замерла в ее глазах, как дыхание сбилось на полувдохе. Он приближался, лавируя между столов, и с каждым его шагом жужжание голосов в столовой стихало, словно кто-то плавно убавлял громкость. Ее взгляд, сначала расфокусированный, сфокусировался на его лице с пугающей быстротой. Он прошелся по синяку на скуле, который сейчас, при дневном свете, выглядел особенно ужасающе, свежий и сочный. По разбитым, грубо перебинтованным костяшкам пальцев. По едва заметной припухлости на нижней губе, которую он сам не заметил утром, но которая сейчас, стоило ему облизать губы, отозвалась кисловатым вкусом запекшейся крови. Ее рот приоткрылся, и он увидел, как вопрос, словно бабочка, бьется о ее губы, пытаясь вырваться наружу: «Что случилось⁈ Где ты был⁈ Кто посмел это сделать⁈ Кто⁈ Я вылечу, дай только…»

– Не спрашивай, – сказал он, останавливаясь прямо перед ней. Его низкий голос прозвучал отрывисто и хрипло, перекрывая остатки гула. Кто-то за соседним столом уронил вилку, и звон металла о камень прозвучал как выстрел.

– Лайам, твое лицо… – выдохнула она, непроизвольно привставая и протягивая руку, словно хотела дотронуться до синяка, погладить, забрать боль. Но он перебил ее. Резко. Радостно.

– Я сдал.

Она моргнула. Мира, которая до этого сидела с открытым ртом, забыв про булку, поперхнулась воздухом. Эйра просто непонимающе уставилась на него.

– Что? – прошептала она. Ее мозг, перегруженный страхом за него, отказывался переключаться на что-то другое.

– Зачет. По целительству. Я сдал. Допущен к практике в Мертвых Топях. – И тут он улыбнулся. Широко, ослепительно, искренне. Это была не та жесткая усмешка, от которой кровь стыла в жилах у его врагов, а настоящая, мальчишеская, счастливая улыбка, которая молодила его лет на пять и открывала в нем того Лайама, каким он был до войны, до потерь, до крови. – Твой грант в безопасности, Тайл. Твой гениальный план сработал. Можешь больше не волноваться и не грызть карандаши по ночам.

– Ты сдал, – повторила она, словно пробуя эти слова на вкус. И тут по ее лицу начало разливаться что-то невероятное. Это было похоже на восход солнца в безлунную ночь. Тревога, страх, непонимание – все смыло волной чистой, незамутненной радости. Изумление. И гордость. Да, черт возьми, гордость, переполнявшая ее до краев. Она была горда за него, этого невозможного, грубого, упрямого боевого мага, который сумел сотворить чудо. За них. За то, чего они добились вместе, стиснув зубы и вцепившись друг в друга, как два бойца, прикрывающих друг другу спину.

– Сдал, – подтвердил он, глядя в ее глаза. – Я же обещал.

И тут, в полной, звенящей тишине переполненной столовой, где замерли даже официантки с подносами, он сделал это. Повинуясь не разуму, не расчету, а абсолютному, безрассудному, уничтожившему все барьеры порыву, он наклонился.

Движение было стремительным, но плавным. Он взял ее лицо в свои ладони – горячие, шершавые, с запахом металла и бинтов – и поцеловал. Не в щеку. В губы. Быстро, легко, почти невесомо, но это был поцелуй.

Он коснулся ее губ своими, сухими, обветренными, на долю секунды задержался, чувствуя их мягкость и тепло, и втянул в себя ее выдох. Он почувствовал, как она вздрогнула всем телом, словно через нее пропустили разряд молнии. Почувствовал, как ее ресницы дрогнули и коснулись его кожи. И от этой секунды, спрессованной в алмаз, у него закружилась голова так, словно он шагнул в пропасть.

Он отстранился так же резко. Ее глаза, огромные, полные сияющей влаги, смотрели на него в упор, а щеки заливал густой, как вишневый сок, румянец.

– Увидимся на практике, Тайл, – сказал он, и его голос сел, превратившись в низкое, вибрирующее рычание. – Готовься. В Мертвых Топях будет действительно жарко.

Он развернулся и пошел к выходу. Быстро, не оборачиваясь. Его длинная черная мантия била по икрам, а спина была прямая, как древко копья. Он чувствовал, как горят собственные щеки – он, Лайам ap'Шайн, который не краснел ни от пощечин, ни от оскорблений, ни от откровенных провокаций! – и как в спину ему упираются десятки, сотни изумленных, выпученных, завистливых и шокированных взглядов.

В столовой повисла та самая, оглушительная, вакуумная тишина, которая бывает перед взрывом. Он успел дойти до двери, схватиться за массивную бронзовую ручку, когда эта тишина взорвалась. Шепот, переросший в возгласы, смех, свист, улюлюканье – все смешалось в один оглушительный, какофонический гул, который, казалось, сотрясал витражи. Кто-то пронзительно присвистнул. Кто-то закричал: «Шайн, ты совсем с катушек слетел⁈ Прямо при всех!»

Мира, наконец очнувшись, с грохотом уронила булку прямо в тарелку с супом, окатив себя и учебник брызгами, а Архимед, взлетев с насеста, истошно заугукал, хлопая крыльями и роняя перья в жертвенный костер всеобщего безумия.

Лайам не обернулся. Он толкнул дверь и вышел в прохладный полумрак коридора. Прислонился спиной к холодному камню стены, закрыв глаза и тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в губах, которые все еще помнили вкус ее губ. Внутри разливалось странное, пьянящее, ни с чем не сравнимое чувство абсолютного, безбашенного счастья. Он сделал это. Он сдал зачет. Он поцеловал ее – в губы, при свидетелях, перед всей Академией. Теперь каждый в этом проклятом замке знал, что Эйра Тайл – не просто его преподаватель по целительству, не просто друг или партнер по проекту. Она – его. А он – ее.

А она? Она сидела в эпицентре хаоса, прижимая кончики дрожащих пальцев к своим губам. Ей казалось, что она все еще чувствует его вкус – вкус соли, ветра и немыслимой нежности, прорвавшейся сквозь панцирь грубости. Ее глаза, затянутые пеленой слез счастья, смотрели на дверь, за которой он исчез. Она не слышала, как Мира, хохоча в голос, трясет ее за плечо и кричит что-то про «самую горячую пару года». Она не замечала, как архимед уселся ей на голову, вцепившись когтями в волосы. Она все еще была там, в том моменте.

– Ну вот, – прошептала она, и голос ее, сорванный, дрожащий от эмоций, звучал как самая счастливая молитва. – Теперь они все решат, что мы вместе.

– А вы вместе? – завопила Мира, подпрыгивая на месте и хитро, со знанием дела, прищурившись.

Эйра наконец опустила руку от губ и посмотрела на подругу. Слезы все-таки потекли по щекам, смывая чернильную точку с носа, но это были слезы облегчения. Она ничего не ответила. Просто продолжала смотреть на массивную дубовую дверь. И улыбалась так, как никогда не улыбалась за все свои годы в этой Академии. Это была улыбка победителя, поймавшего свою судьбу за хвост.

Глава 32

Утро раскололось надвое не звоном будильника и не криком петуха из соседней деревни – утро разорвало в клочья острым, пронзительным ощущением падающей тишины. А затем – удар. Тяжёлый, когтистый, нахальный удар по макушке, от которого перед глазами вспыхнули искры. Я распахнула глаза, хватая ртом воздух и инстинктивно выставив вперёд руку с уже засветившимся на кончиках пальцев слабеньким целительским импульсом – так, на всякий случай, чтобы отогнать невидимого врага. Но враг был видим, пернат и абсолютно невыносим. Архимед. Филин Миры, порождение бездны, перьевой демон, притворяющийся безобидной домашней птицей, снова спикировал мне на голову с балдахина кровати, как коршун на полевую мышь. От неожиданности я взвизгнула так, что с соседней кровати подскочила Мира, а сам виновник торжества, гулко угукнув мне прямо в лицо с видом оскорблённого достоинства, швырнул на скомканное одеяло толстый конверт. Тот шлёпнулся с тяжёлым, увесистым звуком, будто внутри лежал не лист бумаги, а кусок свинца. На кремовой плотной бумаге алела сургучная печать деканата – перекрещённые жезл и ветвь омелы, символ нашего факультета.

Первая мысль была трусливой и подлой: «Письмо от матери». Нутро сжалось в ледяной комок. Отношения с семьёй у нас были, мягко говоря, натянутыми. Каждое послание из дома напоминало мне о том, что я пошла не по той дорожке, которую для меня прочили. Но, приглядевшись к чётким, каллиграфическим буквам, я выдохнула с облегчением, почти граничащим с эйфорией. Это был не мамин вензель с вычурными завитушками. Это был приказ деканата. Уже спасибо, Архимед, пернатый ты вестник апокалипсиса. Я готова была расцеловать его в клюв, но он, надменно сверкнув жёлтыми глазищами, перелетел на плечо хозяйки.

Я судорожно, ломая ногти, сорвала печать и впилась глазами в строчки. Сон слетел с меня мгновенно, как шелуха, смытая потоком ледяной воды. Строчки прыгали перед глазами, но смысл доходил до мозга частями, как удары молота по наковальне.

«Всем студентам четвёртого курса целительского факультета надлежит явиться на полигон боевого факультета к восьми часам утра. Вы будете распределены по группам боевиков пятого курса, проходящих полевую практику с боевым применением заклинаний высокого уровня опасности. Ваша задача – оказание первой помощи в условиях, приближенных к реальному бою, при обширных ранениях, ожогах и магических травмах. Явка строго обязательна. Опоздание будет приравнено к неявке с соответствующими последствиями. Профессор Вязель».

Я перечитала приказ дважды. Потом ещё раз. И ещё, вчитываясь в каждое слово так, словно от этого зависела моя жизнь. Потому что она действительно зависела. Моя, и чья-то ещё.

Сердце пропустило удар. В груди образовалась звенящая пустота, которая через мгновение заполнилась бешеным, птичьим стуком. Удар, ещё удар, ещё – кровь прилила к лицу, а кончики пальцев, всё ещё сжимавшие приказ, похолодели. Полевая практика. С боевиками. Настоящая. Не та кукольная комедия, что была у нас на третьем курсе, где мы лечили тряпичные муляжи, пропитанные краской, имитирующей кровь, и ставили диагнозы по статичным, нарисованным от руки картинкам в затхлом подвале нашего корпуса. Нет, эта практика будет проходить там, где настоящая, обжигающая боль, где реальные заклинания, разрывающие плоть и дробящие кости, и где реальная, смертельная опасность дышит в затылок каждому, кто выходит на этот пропитанный магией песок.

– Что там? – сонный, хрипловатый голос Миры разрезал тишину комнаты. Она выглядывала из-под одеяла, растрёпанная, словно одуванчик, а Архимед уже восседал у неё на плече и с самым невозмутимым видом чистил перья, будто это не он минуту назад изображал из себя крылатую бомбу.

– Практика, – выдохнула я, и собственный голос показался мне неожиданно чужим. Спокойным. Слишком спокойным для того урагана, что творился у меня внутри. – Сегодня утром. На полигоне. С боевиками пятого курса.

– Ого, – Мира села на кровати, сбрасывая остатки сна. Глаза её расширились, стали похожи на две плошки. – Эйра, это же… Это же та самая практика? Полевая? С настоящими ранениями?

– Она самая, – кивнула я, поднимаясь с кровати и набрасывая на плечи халат. Движения мои были механическими, выверенными, как у автомата. Годы тренировок и зубрёжки брали своё.

– Ты волнуешься? – спросила она почти шёпотом, словно боялась спугнуть мою решимость.

Я замерла на мгновение с расчёской в руке. Волновалась ли я? О, боги, да! Где-то глубоко внутри, под толщей спокойствия и ледяной сосредоточенности, дрожал и бился испуганный зверёк. Но я не давала ему выхода. Потому что внутри было кое-что другое, гораздо более сильное и горячее. Это было не просто желание. Это была звенящая, первобытная, голодная жажда. Звенящее, расплавленное, горячее предвкушение настоящего дела. Я не спала ночами, корпя над трактатами по полевой хирургии. Я до рези в глазах переписывала конспекты с описанием экстренной помощи в боевых условиях. Я знала наизусть биографии всех целителей, что работали бок о бок с боевыми магами во время Великой войны, сшивая разорванные магией ткани и вытаскивая бойцов с того света. Я знала теорию от корки до корки, я глотала её, давясь и захлёбываясь. И вот теперь, когда теория должна была столкнуться с кровавой, грязной и жестокой реальностью, я не имела права на страх.

– Нет, – отрезала я, завязывая пояс халата тугим, почти боевым узлом. Глаза мои, отразившиеся в зеркале, горели сухим, лихорадочным блеском. – Я не волнуюсь. Я готова. Я ждала этого три года.

Полигон боевого факультета встретил нас не привычным расслабленным гулом тренировок и ленивыми криками инструкторов. Сегодня воздух здесь был другим: густым, наэлектризованным, с металлическим привкусом на языке. Пахло разогретым песком, озоном от недавно прочитанных заклинаний и чем-то ещё, неуловимым, от чего волоски на руках вставали дыбом. Вместо учебных мишеней, истыканных деревянными болтами, всё пространство полигона было разлиновано защитными контурами. Над песком висела полупрозрачная, мерцающая дымка силового купола, рассчитанного на то, чтобы сдержать случайный выброс силы. Вдоль края поля, словно изваяния, застыли преподаватели и инструкторы в полном магическом облачении, и лица у них были сосредоточенные, мрачные, лишённые обычной скуки.

В центре этого продуваемого всеми ветрами манежа, разбившись на неровные группы, стояли они. Боевики пятого курса. Высокие, широкоплечие, затянутые в тёмную, усиленную защитными чарами форму. Они были серьёзны и молчаливы, как стая гончих перед травлей. В воздухе вокруг них висело почти физическое ощущение силы, сжатой пружины, готовой разжаться в любую секунду. Их амулеты мерцали, на наручах поблёскивали зарядные кристаллы.

А наша группа целителей, наоборот, жалкой, бесформенной кучкой жалась у самого края полигона, возле развёрнутого на скорую руку временного медицинского пункта. Пара походных коек, зачарованные ширмы для конфиденциальности, ящики с бинтами, склянками и амулетами диагностики. Мы выглядели как стайка испуганных куропаток, попавших на плац к ястребам. Кто-то нервно перебирал свои наборы, кто-то тихо перешёптывался, бледнея от каждого громкого звука.

Я стояла в стороне от общей паники, полностью погружённая в свой собственный ритуал. Пальцы, холодные, но совершенно не дрожащие, перебирали содержимое моей медицинской сумки. Тактильно, наощупь, я знала здесь каждый предмет. Рулон эластичного бинта, пропитанного обезболивающим и кровоостанавливающим составом. Флакон с едко пахнущим антисептиком, способным выжечь любую инфекцию на магическом уровне. Три тускло светящихся флакона с регенерационными зельями разной степени силы – от лёгкого, для ссадин, до концентрированного, способного заново срастить мышечную ткань. И, наконец, моя гордость – портативный диагностический артефакт в форме монокля, который я настроила лично под себя.

– Тайл! – резкий, как удар хлыста, окрик профессора Вязеля заставил меня поднять голову. Профессор стоял с планшетом в руках и сверялся со списком. – Курс четвёртый, группа три! Ваше место – в группе номер четыре! Старший группы – боевик пятого курса ap'Шайн!

Имя ударило под дых. Лайам ap'Шайн. Словно по команде, мои глаза нашли его в толпе. Он уже стоял на поле, на полшага впереди троих других боевиков. Его группа. Его стая. Высокие, широкоплечие парни с такими же нашивками на вороте, что и у него. Но смотрела я только на него. И он смотрел на меня.

Я медленно, чеканя шаг, словно выходила не на песок полигона, а на паркет бального зала, направилась к группе номер четыре. Поправила ремень сумки на плече, убедившись, что она не болтается и не мешает движениям, и остановилась ровно в двух шагах от Лайама. Достаточно близко, чтобы видеть его лицо во всех деталях. И увиденное заставило меня внутренне содрогнуться.

Он молчал. В его стальных, обычно насмешливых или скучающих серых глазах плескался самый настоящий, животный, ничем не прикрытый ужас. Чистый, концентрированный, липкий страх, от которого у него на висках выступила испарина. Его лицо было белее мела, побелев ровно настолько, что тёмная щетина на подбородке стала казаться почти чёрной. Я никогда не видела его таким. Надменного, дерзкого, вспыльчивого Лайама ap'Шайна, который в столовой швырялся подносами, а в коридорах мог снести плечом кого угодно, сейчас буквально трясло от ужаса. Его люди – я мельком узнала рыжего здоровяка Грега, того самого, что разрушил наше так называемое «свидание» в городской кофейне, а также ещё двоих, Маркуса с татуировкой на шее и молчаливого блондина Кайла, – недоумённо переглядывались за спиной своего командира.

– Тайл? – голос Лайама прозвучал хрипло, надтреснуто, как треснувший колокол. Казалось, слова застревали у него в горле, и он выталкивал их с невероятным усилием. – Что ты… что ты здесь делаешь?

Я чуть склонила голову набок, глядя ему прямо в глаза. Мой голос был ровным, как линия горизонта. Я не позволю ему увидеть мой страх. Я вообще не позволю ему увидеть хоть что-то, кроме спокойной уверенности профессионала.

– Прохожу практику, ap'Шайн, – ответила я чётко, выделяя его фамилию. – А ты что думал? Наша группа прикреплена к твоей. Я же говорила тебе, помнишь? Полевая медицина – это мой основной профиль. Это то, чем я занимаюсь.

– Я думал… – он запнулся и шагнул ко мне, резко, порывисто, почти вплотную. Парни за его спиной напряглись. Лайам наклонился ко мне, снижая голос до отчаянного, срывающегося шёпота, который предназначался только для моих ушей. От него пахло озоном, кожей и дикой, неконтролируемой паникой. – Я думал, практика будет позже, Эйра! Я был уверен, что это будет на следующей неделе, в Мертвых Топях, на совместных учениях! Я думал, у нас есть ещё время! Я думал, что успею подготовиться, уговорить тебя перевестись в другую группу, сделать хоть что-то! А это… это полигон! Сегодня! Здесь не игрушки, здесь будут применять настоящие заклинания, тяжёлые, боевые! Здесь будут настоящие ранения, кровь, оторванные конечности, магические ожоги, здесь может убить, Эйра, понимаешь? Убить!