Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 34 страниц)

Он вздрогнул всем телом, услышав мой голос. Его глаза резко распахнулись. Он увидел меня, стоящую у его постели, и в его затуманенном лихорадкой взгляде промелькнула целая гамма чувств – дикое, неверящее удивление, мгновенная, ослепительная радость, глубокое смущение от своей беспомощности и, наконец, что-то похожее на чувство вины, которое заставило его отвести взгляд в сторону.

– Эйра? – прохрипел он, пытаясь приподняться на локтях, но тут же обессиленно рухнул обратно на подушки. – Что ты… что ты здесь делаешь? Как ты узнала?

– Пришла навестить и начать лечить самого упрямого, безмозглого и безответственного пациента во всей моей будущей медицинской практике, – отчеканила я ледяным тоном, деловитым жестом поправляя манжеты платья и приближаясь к кровати. – Как ты мог, Лайам? Почему ты мне не сказал?

– Не хотел, чтобы ты видела меня таким, – прошептал он, отворачиваясь к стене. – Не хотел, чтобы ты волновалась.

– Идиот. – Это слово сорвалось с моих губ, как удар хлыста. Я больше не могла сдерживать рвущуюся наружу смесь гнева и щемящей нежности.

– Ты это уже говорила, – попытался он улыбнуться, но его потрескавшиеся, пересохшие губы лишь скривились в болезненном подобии усмешки.

Я не удостоила его ответом. Просто подошла вплотную к кровати, присела на край, продавив старый матрас, и по-хозяйски положила свою прохладную ладонь ему на пылающий лоб. Его кожа обжигала. Температура была просто чудовищно высокой – гораздо выше, чем я предполагала, слушая Райана. Под пальцами я чувствовала, как его магические каналы, истощенные и пустые, хаотично вибрируют. Он действительно вычерпал себя до донышка. Опасная, глупая бравада.

– Молчи, – приказала я, убирая руку и открывая свою сумку. – Я сейчас приготовлю отвар. Не тот, что дал Райан, а правильный, сложный. С корой ивы, мать-и-мачехой, грудным сбором и противовоспалительными чарами. Потом поставлю холодный компресс. Потом проведу сеанс энергетической подпитки. И только попробуй мне сказать, что тебе это не нужно.

Мои руки уже выхватывали из сумки нужные пучки трав, ступку, маленький походный котелок. Но его горячие, сухие, чуть шершавые пальцы вдруг неожиданно сомкнулись на моем запястье. Это движение было настолько слабым, почти невесомым, что я замерла на месте. Я посмотрела на него. Его глаза, блестящие от лихорадочного жара, смотрели на меня с выражением такой глубокой, такой пронзительной благодарности, смешанной с усталостью, что у меня мгновенно перехватило горло, а сердце пропустило удар.

– Эйра, – прошептал он, облизывая сухие губы. – Пожалуйста. Просто побудь со мной. Вот так, рядом. Просто держи меня за руку. Этого достаточно. Этого более чем достаточно.

Я смотрела на его бледное, измученное лицо, на синие тени под потускневшими глазами, на его длинные, красивые пальцы, которые сейчас были такими беззащитными на моем запястье, и чувствовала, как внутри меня что-то рушится и одновременно возрождается. Весь мой гнев, весь мой страх, вся моя ярость – всё это схлынуло, оставив после себя только звонкую, кристально чистую нежность.

Я медленно выдохнула, и с этим выдохом ушло всё напряжение. Я отложила ступку в сторону, крепко, но бережно сжала его пылающую ладонь обеими руками и поднесла ее к своим губам, чтобы согреть своим дыханием его ледяные пальцы.

– Хорошо, – сказала я, и мой голос дрогнул. – Хорошо, Лайам. Я здесь. Я остаюсь. И я никуда не уйду. Обещаю тебе. Клянусь своей магией.

Глава 45

Время остановилось. Нет, оно не просто замедлилось – оно схлопнулось, сжалось до размеров этой комнаты, до четырех стен, пропитанных запахом трав, болезни и чего-то щемяще-родного. Всё время до возобновления занятий я провела в комнате Лайама. Буквально. С того самого момента, как дрожащая реальность вытолкнула меня за порог его двери, и я увидела его – бледного, горячего, беспомощного, словно сломанная птица, – я перестала существовать для внешнего мира. Я даже не думала уйти. Сама мысль об этом казалась предательством, ударом в спину. Моё место было здесь. Рядом с ним. Навсегда.

Первый день стал моим личным адом и моим искуплением одновременно. Температура пылала в нём, как адское пламя, пожирающее его изнутри. Я никогда не видела Лайама таким: всегда собранный, язвительный, сильный до зубовного скрежета, а теперь – восковая кожа, пересохшие губы, ресницы, дрожащие на ввалившихся щеках. Его лихорадочный сон был беспокойным, рваным; он то проваливался в беспамятство, то выныривал из него с диким, захлебывающимся кашлем. Каждый приступ звучал так, будто его грудную клетку рвали изнутри когтями – он сотрясал всё его тело, выворачивая лёгкие наизнанку, и в эти моменты я умирала вместе с ним. Умирала от собственного бессилия.

Я не просто лечила его. Я боролась за него. Замешивала травяные отвары с какой-то первобытной яростью: нежные лепестки ромашки, золотистый липовый цвет, горькая кора ивы – мои пальцы помнили каждую пропорцию наизусть, но сейчас я вкладывала в это зелье нечто большее. Я вливала в каждую каплю свою волю, свою любовь, свой страх. Меняла холодные компрессы на его пылающем лбу каждые полчаса; вода в тазу нагревалась почти мгновенно, впитывая его жар. Я сидела на краю кровати, положив руки ему на грудь, и направляла энергию – мою магию, текучую, тёплую, золотистую, словно жидкий солнечный свет. Она струилась сквозь мои ладони, проникала под его кожу, обволакивала каждое воспалённое волокно, и я физически ощущала битву внутри него – моя целительная сила сталкивалась с тьмой инфекции, разбивая её на тысячи осколков. Я чувствовала, как его дыхание, прежде свистящее и поверхностное, становилось ровнее, глубже. Как чудовищный жар, сжигавший его заживо, медленно, нехотя, отступал, словно дикий зверь, которого загнали в угол. И когда на рассвете второго дня он наконец открыл глаза – по-настоящему открыл, осознанно, а не в бреду – я едва не разрыдалась от облегчения.

На второй день ему стало лучше. Заметно лучше. Он уже мог сидеть в постели, опираясь на подушки, и выглядел почти как прежний Лайам, только очень уставший и какой-то прозрачный. Он попытался шутить, и эта попытка прозвучала как самая прекрасная музыка.

– Знаешь, быть пациентом у лучшего целителя Академии определенно имеет свои преимущества, – прохрипел он, и в его голосе, несмотря на слабость, проскользнули знакомые искорки.

Я оторвалась от помешивания очередного отвара – на этот раз укрепляющего, с имбирём и мёдом – и приподняла бровь.

– Преимущества? – переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал строго, хотя внутри всё пело от его улыбки. – Лайам, ты пугаешь меня до полусмерти, не предупреждаешь, что валяешься с температурой, под которой можно плавить металл, и называешь это преимуществом? Ты вообще представляешь, что я пережила за эти сутки?

– Ну, – он улыбнулся шире, и улыбка всё ещё была слабой, но уже абсолютно настоящей, живой, его собственной. – Зато ты здесь. Со мной. Наедине. Разве это не преимущество? Четыре стены, ты, я и полная изоляция от внешнего мира. Я бы сказал, что это моя лучшая болезнь.

Я закатила глаза так сильно, что, казалось, они вот-вот выкатятся на пол, но сдержать ответную улыбку не смогла. Она предательски расползлась по лицу, тёплая и глупая. В такие моменты я ненавидела его обаяние. И обожала его.

Мы говорили. Боже, как мы говорили. Болезнь словно сломала все барьеры, все искусственные преграды, которые мы выстроили между собой за годы учёбы, за статусами «целительница» и «боевой маг», за дурацкой привычкой делать вид, что мы всего лишь друзья детства. Часы текли, как густой мёд – медленно, тягуче, сладко. За окном серый осенний свет сменялся закатным золотом, а мы всё говорили и говорили, и не могли наговориться.

Я рассказывала ему о родителях. О том, о чём никогда и никому не рассказывала. О матери, леди Тайл, которая с самого моего детства имела перед глазами чёткий, выверенный образ идеальной дочери – фарфоровой леди в бальных платьях, с безупречными манерами и единственным стремлением удачно выйти замуж. И которая никак, ну никак не могла смириться с тем, что её дочь предпочитает лабораторный халат, испачканный реактивами, самым дорогим нарядам. Каждое моё возвращение домой на каникулы превращалось в поле битвы: «Эйра, выпрями спину!», «Эйра, зачем тебе эта магия, если от неё пахнет лекарствами?», «Эйра, лорд такой-то проявил к тебе интерес, а ты опять сидишь в своей башне!». Я выплёскивала всё это Лайаму – горечь, разочарование, детскую обиду на то, что родная мать не принимает меня такой, какая я есть.

Я рассказала и об отце. О лорде Тайле, который вечно прятался за «Вестником Магических Новостей», создавая вокруг себя непроницаемый кокон молчания. Но иногда – очень редко, за ужином, когда мать выходила из столовой, – он опускал газету, смотрел на меня поверх очков и говорил что-то такое… что-то, от чего у меня перехватывало горло. «У тебя талант, дочка. Не закопай его в угоду чужим ожиданиям». Одна фраза. Всего одна. Но из неё становилось ясно: он видит меня. Он понимает. Просто он так же заперт в своём молчании, как я в своей лаборатории. Просто он не знает, как это показать.

Лайам слушал. Он вообще умел слушать – я поняла это только сейчас, в этой звенящей тишине его комнаты, когда мы остались вдвоём против всего мира. Он не перебивал, не пытался вставить своё «а вот у меня…», не давал непрошеных советов. Он просто слушал. Кивал. Иногда задавал вопросы – точные, глубокие, показывающие, что он не просто пропускает мои слова мимо ушей, а пропускает их через себя. И от этого внутри разливалось странное, непривычное, щемящее тепло.

Потом настала его очередь. И он рассказывал. Впервые за всё время нашего знакомства – по-настоящему, без своих вечных шуточек и бравады. О своём отце, лорде ap'Шайне – человеке-скале, человеке-легенде, который привык требовать от своих сыновей совершенства. Особенно от младшего. «Наследник – это Рэйнар, – говорил он, – а ты, Лайам, должен доказать, что ты не просто тень своего брата». И Лайам доказывал. С самого детства. Лучшие оценки, лучшие результаты на тренировках, победы на турнирах – всё это было не ради себя. Это было ради того, чтобы однажды отец посмотрел на него не с привычным холодным ожиданием, а с гордостью.

– Быть вторым, Тайл, это проклятие, – сказал он, глядя в потолок, и в его голосе не было ни капли жалости к себе, только усталая констатация факта. – Ты не наследник. Ты не продолжатель рода. Ты – «младший», запасной вариант. И всё, что у тебя есть – это шанс доказать обратное. Каждый день. Каждую минуту.

Он рассказал, почему пошёл на боевой факультет. Не потому, что это престижно или круто. А потому, что только там – на полигоне, в учебном бою, когда в ушах свистит ветер, а в крови кипит адреналин – он чувствовал себя живым. По-настоящему живым. Не «младшим сыном лорда ap'Шайна», не «братом Рэйнара». А просто Лайамом. Собой.

– А теперь… – он повернул голову и посмотрел на меня. Его глаза, серые, как грозовое небо, были серьёзными до жути. – Теперь я чувствую себя живым, когда ты рядом. Только когда ты рядом, Тайл. Ты – моя точка опоры. Моя магия, которую я не могу объяснить.

Я ничего не ответила. А что тут можно ответить, когда твоё сердце разрывается от чувств, которые ты так долго душила? Я просто взяла его за руку – его горячую, сухую, большую ладонь – и сжала в своей. Я держала её так, пока его дыхание не выровнялось, а веки не сомкнулись. Я держала её, пока он спал, и молилась всем богам, чтобы этот момент никогда не заканчивался.

К четвёртому дню Лайам почти выздоровел. Мой личный триумф. Температура спала окончательно, кашель отступил, щёки порозовели, а в глазах зажёгся тот самый несносный, дерзкий огонёк. И, конечно же, он тут же порывался встать и отправиться на тренировку. Я застала его у шкафа – он, пошатываясь от слабости, пытался натянуть тренировочную тунику.

– Ты совсем с ума сошёл? – Я упёрла руки в бока, перегородив ему путь к двери. – Ты едва на ногах стоишь, а туда же – боевой маг, покоритель полигонов! А ну марш обратно в постель.

– Тайл, я в полном порядке, – он попытался обойти меня, но его повело в сторону. – Мне нужно размяться, мышцы атрофируются!

– Если ты сейчас же не вернёшься в кровать, я лично привяжу тебя к ней целительскими чарами, – пригрозила я, и в моём голосе звенел металл. – И поверь, я знаю такие узлы, которые не развяжет ни один боевой маг. Будешь лежать и смотреть в потолок до самого бала.

Он расхохотался. Тем самым смехом – раскатистым, открытым, немного хрипловатым, от которого у меня всегда теплело в груди и подгибались колени. И, к моему удивлению, послушался. Забрался обратно под одеяло, ворча что-то про «диктатора в халате», но в глазах его плясали черти. Он остался.

В тот вечер, последний перед возобновлением занятий, мы сидели на его кровати. Плечом к плечу. Окно было распахнуто, и прохладный вечерний воздух, напоенный запахом прелой листвы и далёкого дождя, врывался в комнату. Мы смотрели на закат – полыхающий, кроваво-алый, словно само небо решило устроить прощальный спектакль. Его рука лежала на моей – тяжелая, тёплая. Я чувствовала тепло его пальцев, и оно было другим – не горячечным, не лихорадочным, не болезненным. Оно было обычным. Здоровым. Правильным. Его большим пальцем он лениво поглаживал мою ладонь, вырисовывая на ней невидимые узоры.

И в этот момент я поняла. Поняла окончательно и бесповоротно, с той кристальной ясностью, которая приходит только в самые важные моменты жизни. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я не хочу возвращаться в серую, регламентированную реальность, где мы видимся только урывками между лекциями, обмениваемся дежурными фразами и делаем вид, что мы – просто друзья. Я не хочу делать вид, что он для меня – всего лишь ученик на полигоне, всего лишь друг детства, всего лишь брат моего брата. Этого было катастрофически мало.

Я хочу, чтобы он был моим. Полностью. Без остатка. Каждой клеточкой своего тела, каждым ударом сердца, каждой мыслью. Моим.

Но я ничего не сказала. Трусиха. Я просто положила голову ему на плечо, вдохнула его запах – сандал, мята и что-то ещё, чистое, как горный воздух – и закрыла глаза. Пусть этот момент длится вечно. Пожалуйста. Пусть он никогда не кончается.

Занятия возобновились в понедельник. Я шла по главному коридору Академии, вымощенному древним камнем, и что-то было не так. Это чувство накрыло меня сразу же, как только я переступила порог. Я ощущала его кожей – назойливое покалывание, как перед грозой. Шепотки за спиной. Быстрые, липкие взгляды, которыми обменивались студенты, стоило мне пройти мимо. Группа третьекурсниц у окна резко замолкла, едва я поравнялась с ними, и сделала вид, что изучает трещину в стене. Парни с боевого факультета хмыкали, многозначительно переглядываясь.

Сначала я списывала это на паранойю. В конце концов, меня не было в Академии несколько дней, а внезапное исчезновение целительницы в разгар учебного семестра – это повод для любопытства. Я убеждала себя в этом, ускоряя шаг. Но потом мой слух выхватил из гула голосов обрывок разговора. И земля ушла у меня из-под ног.

– … да точно тебе говорю, я сам видел, как она выходила из его комнаты на рассвете! В халате! А глаза красные, как будто всю ночь не спала…

– … да ладно, Тайл и ap'Шайн? Эйра Тайл, эта заучка-целительница, и он? Серьёзно?..

– … а что, не видно разве? Они уже, говорят, живут вместе. Четыре дня она оттуда не вылезала…

Я замерла посреди коридора, и поток студентов обтекал меня, как река обтекает камень. Живут вместе? Не вылезала? Мои внутренности скрутило в тугой ледяной узел. Что? Они знают? Откуда? Вся Академия знает?

Я нашла Лайама в обеденной зале. Мой взгляд зацепился за него мгновенно, словно у меня было встроенное устройство для его обнаружения. Он сидел за дальним столом, в окружении своей обычной свиты – Грег, здоровяк с вечной улыбкой; Маркус, смуглый и молчаливый; Кайл, рыжий и вездесущий. Они что-то оживлённо обсуждали, но Лайам не участвовал в разговоре. Он смотрел на меня. Увидел, улыбнулся своей невыносимой, обезоруживающей улыбкой и небрежно помахал рукой, словно это был самый обычный день. Я направилась к нему, и каждый шаг давался с трудом, будто я шла по колено в вязкой патоке. Я старалась, чтобы лицо оставалось спокойным, светским, непроницаемым, но внутри у меня бушевал вулкан. Лава стыда, страха и злости подкатывала к горлу.

– Можно тебя на минутку? – процедила я, и голос предательски дрогнул, выдавая напряжение.

Он поднялся мгновенно, улыбка исчезла, уступив место внимательной сосредоточенности. Мы отошли к высокому стрельчатому окну, за которым шумел ветер.

– Ты в курсе, что вся Академия от последнего первокурсника до магистра считает, что мы встречаемся? – зашипела я, понижая голос до свистящего шепота.

– В курсе, – ответил он. Просто. Спокойно. Его глаза весело блеснули, и это спокойствие взбесило меня ещё больше.

– И ты так спокоен⁈ – Я вцепилась пальцами в его рукав. – Лайам, они говорят… они говорят, что я жила в твоей комнате! Что мы… что мы… – я запнулась, не в силах произнести это вслух. – Что мы спим вместе! Понимаешь? Моя репутация, репутация моей семьи…

– Ну, строго говоря, ты действительно жила в моей комнате, – заметил он тоном заправского философа, и уголок его рта дёрнулся в усмешке. – Четыре дня. Я считал. Даже записывал. Хочешь, покажу график твоего пребывания?

– Я лечила тебя! – взорвалась я. – Ты был при смерти, идиот ты самоуверенный! Это было по строгим медицинским показаниям!

– Конечно, – согласился он, и улыбка стала ещё шире, обнажая ровные белые зубы. – По медицинским. Именно так я всем и говорю. Чисто терапевтические процедуры. Лечебные компрессы, травяные сборы и длительные тактильные контакты.

– Ты… ты им говорил⁈ Ты рассказывал? – в моём голосе зазвенел ужас.

– Ни слова, клянусь, – он картинно прижал руку к груди, туда, где билось сердце. – Клянусь своей стихией. Я никому и ничего не рассказывал. Даже в бреду, Тайл, я хранил нашу тайну.

– Тогда откуда они знают⁈ – почти крикнула я.

Он пожал плечами. Движение было небрежным, но взгляд стал острым, пронзительным. Он наклонился ближе, сокращая расстояние между нами до интимных, опасных сантиметров. Я чувствовала тепло его дыхания на своей щеке.

– Может, догадались, – прошептал он, и его голос вибрировал, отдаваясь в моём солнечном сплетении. – Может, Райан проболтался. Мой брат любит пускать пыль в глаза в тавернах. Может, у этих древних стен действительно есть уши. А может… – он выдержал паузу, и его серые глаза впились в мои, – … может, это судьба, Тайл. Может быть, это настолько очевидно и правильно, что всем вокруг это ясно, кроме тебя. Может, сама магия мира пытается до тебя достучаться, а ты упорно отрицаешь очевидное.

Я открыла рот, чтобы возразить – чтобы сказать ему, как он не прав, как это глупо, как это опасно – и закрыла его. Потому что в моём арсенале закончились аргументы. Потому что он был прав. Он ничего не рассказывал, но все знали. И он, в отличие от меня, не был этим расстроен. Он не был напуган. Он стоял здесь, в эпицентре сплетен, и выглядел так, будто это была лучшая, самая потрясающая новость за весь семестр. Его глаза сияли тихим, собственническим торжеством.

– Ты невыносим, – выдохнула я, сдаваясь. В моём голосе не было злости, только бесконечная, усталая нежность.

– Ты тоже, – ответил он и легко, невесомо коснулся пальцами моей ладони. – Но я к этому уже привык. Более того, я на это подсел, как на сильнейшее зелье. Без тебя у меня начинается ломка.

В другом конце столовой, в тени массивной мраморной колонны, украшенной лепниной, стояла Лейла. Она видела всё. Каждое движение, каждый жест, каждый взгляд. Её идеально уложенные белокурые волосы, её безупречный наряд, её аристократическая осанка – всё это контрастировало с той бездной, что разверзлась в её душе.

Глаза метали молнии, чистые, яростные, тёмные. Пальцы с такой силой сжимали край серебряного подноса, что побелели костяшки, а ногти оставляли царапины на металле. Она смотрела на Лайама и Эйру – на то, как они стоят в потоке света у окна, как он наклоняется к ней так близко, что их дыхание смешивается, как она краснеет, заливаясь этим своим целительским румянцем, – и внутри Лейлы закипала ярость.

Такая горячая, такая чёрная и концентрированная, что дышать становилось трудно. Это был не просто гнев отвергнутой женщины. Это была гремучая смесь из уязвлённой гордости, зависти и жгучего, невыносимого чувства несправедливости. Как эта серая мышь посмела? Как она посмела забрать то, что по праву принадлежало ей, Лейле? Лайам ap'Шайн – лучшая партия Академии – и эта знахарка в мятом халате?

– Не переживай, милая, – раздался вкрадчивый, скользкий, как мокрый шёлк, голос прямо над её ухом.

Лейла резко обернулась. Рядом, словно материализовавшись из воздуха, стоял высокий парень с неприметным, смазанным лицом. Из тех, что вечно трутся на задворках боевого факультета – тихие, незаметные крысы, которые всё видят, всё слышат и коллекционируют секреты, как другие коллекционируют артефакты. Она не помнила его имени, но он всегда, с какой-то пугающей закономерностью, оказывался рядом, когда происходило что-то… интересное.

– О чём ты? – процедила она, не удостоив его взглядом. Её взгляд был прикован к паре у окна.

– О них, – он небрежно, даже лениво кивнул в сторону Лайама и Эйры. – Трагическая история. Девичьи грёзы, разбитые о суровую реальность. Ты же знаешь про спор?

Лейла замерла. Слово «спор» ударило её, как хлыстом. Она медленно, очень медленно повернула голову.

– Какой. Ещё. Спор? – произнесла она по слогам, и каждое слово упало ледяным кристаллом.

Парень ухмыльнулся. Медленно, противно, со смаком, растягивая момент и наслаждаясь произведённым эффектом. Его маленькие глазки блестели от предвкушения.

– Лайам ap'Шайн заключил пари со своим братцем, Райаном. Около месяца назад, в таверне «Три Дракона». Очень неосмотрительно с их стороны – там такие тонкие стены, что слышно каждое слово. Если наш красавчик Лайам сумеет заставить эту целительскую недотрогу, Эйру Тайл, влюбиться в него по уши и, вишенка на торте, станцевать с ним на весеннем балу первый танец – он выигрывает желание. Любое. А если нет – он проигрывает. Ставки там, говорят, очень высоки. Всё очень просто. И очень грязно.

В голове Лейлы что-то щёлкнуло. Даже не щёлкнуло – взорвалось ослепительной, белой вспышкой озарения. Все детали пазла, которые раньше казались разрозненными и жестокими, вдруг сложились в единую, кристально чёткую картину. Его внезапный интерес к этой серости. Его «случайные» встречи. Это представление с ухаживаниями. Это всё было не по-настоящему. Это была игра.

– Спор? – переспросила она, пробуя это слово на вкус, и оно отозвалось сладостью на языке. – Он с ней только из-за спора? Всё это – подстава?

– Ну, я, конечно, не знаю всех деталей из первых уст, – парень театрально пожал плечами, – но Райан, его брат, очень красочно описывал это в таверне пару недель назад, будучи изрядно навеселе. Он ещё смеялся, что Лайам наконец-то нашёл себе развлечение поинтереснее тренировок. Так что не переживай, красавица. Не рви сердце раньше времени. После бала эта грязная игра закончится. Он получит свой выигрыш, поиграет с этой целительской мышью, как кошка с полумёртвой добычей, и выбросит её, как использованный носовой платок. Всё, как обычно. А ты сможешь подобрать то, что останется от твоего ненаглядного, и утешить его. Уверен, он будет в этом нуждаться.

Лейла медленно улыбнулась. Это была жуткая улыбка – хищная, холодная, полная расчётливого, злого торжества. Её глаза, только что пылающие яростью, загорелись новым огнём – огнём ледяного, терпеливого предвкушения. Ярость не ушла, она трансформировалась в оружие.

– Спор, значит, – прошептала она, растягивая слова. Её голос был тихим, но в нём звенела такая сталь, что парень-сплетник невольно сделал полшага назад. – Интересное кино. Очень интересное. Ну-ну. Посмотрим, как запоёт эта маленькая целительская сучка, когда узнает правду. Посмотрим, какой у неё будет взгляд, когда она поймёт, что для него она – всего лишь строчка в списке пари. Я лично позабочусь о том, чтобы это было… эффектно.

Она развернулась так резко, что её юбка взметнулась колоколом, и вышла из столовой, чеканя шаг. Оставив парня стоять у колонны. Он проводил её взглядом, полным змеиного удовлетворения, и тихо, гадко усмехнулся, прежде чем бесшумно раствориться в густеющей толпе студентов.

Я не слышала этого разговора. Ни единого слова. Я стояла у окна с Лайамом, и весь мир сузился до его серых глаз и наших переплетённых пальцев. Я пыталась осознать колоссальный, тектонический сдвиг, произошедший в моей жизни: вся Академия, все эти сотни студентов и магистров, считают нас парой. Меня и Лайама.

И, что самое ошеломляющее, самое пугающее и самое чудесное – меня это не ужасало. Вместо холодного страха где-то глубоко внутри, в том самом потаённом уголке сердца, который я так долго и старательно игнорировала, запирала на замок и заваливала грудой учебников, – там распускался бутон. Тёплый, золотистый, сияющий, полный жизни и предвкушения.

Бутон того, чему я наконец перестала сопротивляться. Бутон любви, которая была сильнее моих страхов. И я ещё не знала, что этой любви очень скоро предстоит пройти испытание самым жестоким, самым подлым предательством, какое только можно вообразить. Я просто стояла, дышала им и была счастлива. Впервые за долгое, бесконечно долгое время.