Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 34 страниц)

– Он будет жить с нами? – спросила я, заранее зная ответ.

– Ну… да? – Мира состроила самую обезоруживающую из своих улыбок. – Он занимает совсем мало места! И он очень тихий! Почти бесшумный! И он ест только мышей, а мышей я буду ловить сама, честное слово!

– Где? – спросила я. – Где ты будешь ловить мышей? В нашей комнате? То есть у нас еще и мыши заведутся?

– Ну… не обязательно в нашей! – Мира замахала руками. – Я могу в подвале ловить! Или на кухне! Или…

Я ничего не сказала. Просто посмотрела на Миру долгим, недобрым взглядом, в который вложила всю свою усталость – многочасовую, изматывающую, накопившуюся за целый день. Все свое возмущение – праведное, кипящее, готовое прорваться. И все свои невысказанные угрозы – смутные, но оттого не менее пугающие. Мира стушевалась, спряталась за своего филина – буквально подвинулась так, чтобы огромная птица оказалась между нами. Но Архимед даже не моргнул. Сидел, смотрел на меня желтыми глазищами и, я могла поклясться, ухмылялся. Если филины вообще умеют ухмыляться. А этот – определенно умел.

Я махнула рукой. Сил на споры не было. Ни на споры, ни на угрозы, ни на что-либо еще. Я стянула мантию – она упала на пол бесформенной кучей, и у меня не было сил ее поднять. Скинула сапоги – они полетели в разные углы комнаты. Стянула ленту с волос, и они рассыпались по плечам спутанной гривой. И рухнула на кровать лицом в подушку. Подушка пахла лавандой – Мира, как всегда, щедро сбрызнула все своим дурацким успокаивающим настоем. Обычно меня это раздражало. Сегодня – нет.

Завтра. Все разборки – завтра. Все споры – завтра. Все угрозы, требования и ультиматумы – завтра. Сейчас – только сон. Темный, глубокий, без сновидений.

Последнее, что я услышала перед тем, как провалиться в темноту, было тихое, утробное угуканье Архимеда и счастливый шепот Миры, доносившийся откуда-то издалека, уже с той стороны яви: «Видишь, ей понравился, она даже не ругалась! Ты ей понравился, я же говорила!»

Я не стала ее разубеждать. Просто закрыла глаза, чувствуя, как усталость накрывает меня тяжелой, душной волной. И прежде чем темнота поглотила меня окончательно, перед внутренним взором мелькнула последняя картина – не Архимед, не Мира, не грант. Лайам. Его серые глаза. Его улыбка. Его дрожащие пальцы. И его тихое, интимное, проникающее под кожу: «Спасибо, Эйра. За все».

Я улыбнулась в подушку и позволила себе провалиться в сон. Завтра будет новый день. Новые тренировки. Новые испытания. Но сегодня – сегодня я заслужила этот покой.

Глава 27

Неделя превратилась не просто в марафон – она стала вязким, душным, бесконечным болотом, в котором я тонула, гребла из последних сил и уже не видела берега. Время перестало быть временем: оно свернулось в тугую пружину, где утро плавно перетекало в ночь без единого просвета, а единственными ориентирами оставались стопки пергаментов, растущие на моем столе, и круги под глазами, которые с каждым днем становились все глубже и темнее. Я вставала затемно, когда за окном еще висела густая, словно чернильная, предрассветная мгла, и даже птицы не решались нарушить эту вязкую тишину. Ложилась далеко за полночь, когда даже самые стойкие студенты академии уже видели десятый сон, и между этими двумя точками – подъемом и падением в кровать – существовала в режиме, который Мира, моя соседка по комнате и по совместительству главный летописец моего медленного превращения в нежить, метко и безжалостно окрестила «Эйра-зомби-Тайл».

Это прозвище прилипло ко мне намертво, и, честно говоря, я его полностью заслужила. Домашние задания сыпались на голову, как камнепад в горах – внезапно, неумолимо и с грохотом, от которого не спрятаться. Профессор Вязель, старый сухарь с глазами цвета болотной ряски и голосом, напоминающим скрип несмазанной двери, задал эссе по редким ядовитым растениям Мертвых Топей. Не просто эссе – нет, это было бы слишком милосердно для его предмета. Он потребовал двенадцать страниц, не меньше, причем каждое растение должно было быть проиллюстрировано от руки, с подробной подписью всех ядовитых желез, с описанием симптомов отравления на всех стадиях и, разумеется, со ссылками на первоисточники из закрытой секции библиотеки. Я провела в той секции столько времени, что библиотекарь, древний маг по имени Тобиас, начал здороваться со мной как со старой знакомой и даже оставлял мне на столе подшивку «Вестника токсикологической магии» за прошлый век, зная, что она мне понадобится.

Профессор Норд, преподаватель анатомической магии, пошел еще дальше в своем садизме. Он потребовал полный, исчерпывающий, выворачивающий душу наизнанку анализ энергетических потоков при регенерации костной ткани. С графиками. Со схемами, где каждая линия должна быть выверена по линейке и подтверждена расчетами. Со сравнительными таблицами, где я должна была сопоставить регенерацию у человека, эльфа, дварфа и какого-то редкого вида болотных ящериц, которые, как выяснилось, могут отращивать хвост за считанные часы. Я рисовала эти графики до рези в глазах, до дрожи в пальцах, перерисовывала, когда линия уходила не туда, и тихо ненавидела всех ящериц мира.

А декан Морган – великий и ужасный декан Морган, чье имя произносили шепотом даже старшекурсники, – будто сговорившись с остальными преподавателями, объявил во вторник утром, что все студенты-целители обязаны сдать дополнительный зачет по полевой медицине. Он стоял на кафедре в Большом зале, высокий, седовласый, с лицом, высеченным из гранита, и голосом, который разносился под сводами, как раскат грома, и вещал: «Практика в Мертвых Топях – это не прогулка по парку, леди и джентльмены. Это не пикник с бутербродами и пледами. Это место, где ваша магия будет проверена на прочность, а ваши нервы – на разрыв. И я не допущу, чтобы кто-то из вас отправился туда неподготовленным. Зачет состоится в пятницу. И поверьте, я буду спрашивать строго».

Зал взорвался приглушенным стоном ужаса, но под взглядом Моргана этот стон моментально угас, как свеча на ветру. Никто не осмелился возразить. Никто не осмелился даже пикнуть. Я сидела на своей скамье, сжимая в руках учебник по экстренной диагностике, и чувствовала, как внутри все холодеет. Еще один зачет. Еще одна гора материала, который нужно выучить, переварить, разложить по полочкам в голове, и без того трещащей от перегрузки.

Я сидела в библиотеке до самого закрытия. Вдыхала запах старой бумаги и свечного воска, слушала, как за окном завывает осенний ветер, и писала, писала, писала до тех пор, пока буквы не начинали расплываться перед глазами. Когда Тобиас вежливо, но непреклонно выпроваживал меня, потому что даже магические лампы требовали отдыха, я перебиралась в свою комнату. Там, при свете маленькой переносной лампы – она горела теплым, янтарным светом и тихо потрескивала, – я продолжала работать. Склонялась над столом, поджав под себя ноги, грызла кончик пера и шептала формулы исцеления, пока язык не начинал заплетаться.

И все это время за мной наблюдали два огромных, круглых, немигающих желтых глаза. Архимед – новый филин Миры – восседал на специальной жердочке, которую соседка соорудила из старой вешалки и куска войлока, и смотрел на меня с выражением глубочайшего, вселенского неодобрения. Это была величественная птица: пестрая, с огромными пушистыми лапами и клювом, способным, кажется, перекусить мое перо пополам. Когда я слишком громко шелестела страницами или, упаси богиня, роняла учебник на пол, Архимед издавал такой возмущенный, гортанный ух, что у меня волосы на затылке вставали дыбом. Это был не просто звук. Это была целая тирада, переведенная с совиного на человеческий. «Как ты смеешь, жалкое двуногое, нарушать мой царственный покой в час, когда все порядочные филины видят сны о сочных мышах? Прекрати этот ворох бумаг немедленно!»

Мира, моя дорогая, несносная, невероятно добрая соседка, души не чаяла в этой птице. Она нашла Архимеда месяц назад на подоконнике библиотеки – мокрого, взъерошенного, со сломанным крылом. Выхаживала его, как ребенка, не спала ночами, поила какими-то травяными отварами и разговаривала с ним тихим, убаюкивающим голосом. И теперь этот филин платил ей безграничной, почти собачьей преданностью. Он сидел у нее на плече, пока она готовилась к занятиям, и мелодично угукал ей в ухо. Он терся своей круглой головой о ее щеку – зрелище одновременно умилительное и пугающее, потому что клюв у него был размером с мой большой палец. А однажды я застала Миру за пошивом крошечного жилета из темно-зеленого бархата с вышитыми серебряными рунами защиты. Архимед позировал, выпятив грудь, и смотрел на меня с таким превосходством, что я чуть не сделала книксен. С тех пор он щеголял в этом жилете по всей комнате, и, надо признать, выглядел в нем более презентабельно, чем некоторые студенты на экзаменах.

Но сейчас было не до умиления. Сейчас был марш-бросок через учебный ад, где каждый предмет дышал мне в затылок раскаленным пламенем дедлайнов. Финишная прямая маячила где-то в густом, ядовитом тумане, и я даже не была уверена, что доживу до нее. Я чувствовала себя загнанной лошадью, которая уже не различает дороги, а просто переставляет ноги, потому что надо.

И среди всего этого хаоса, среди этой лавины пергаментов и магических формул, были наши занятия с Лайамом. Каждый вечер. В одно и то же время. Без исключений. Без выходных. Без поблажек. Это было единственное, что держало мое расписание в каком-то подобии порядка – и одновременно единственное, что взрывало мой мозг с регулярностью хорошо отлаженного заклинания.

Я не понимала его. Абсолютно. Категорически. До зубовного скрежета, до желания запустить в него чем-нибудь тяжелым, до бессильного, почти истерического смеха, который подкатывал к горлу каждый раз, когда он уходил.

Понедельник начался как праздник. Я пришла в библиотеку на десять минут раньше, чтобы разложить муляжи и схемы – мы проходили стадии заживления глубоких колотых ран, тема сложная и кровавая, требующая максимальной концентрации. Каково же было мое изумление, когда я увидела Лайама, уже сидящего за нашим столом в дальнем углу, вдали от любопытных глаз. Перед ним лежал раскрытый учебник, аккуратно исписанный конспект и три остро заточенных карандаша. Он поднял на меня глаза – серые, с серебристыми искорками, которые появлялись там, когда он был серьезен, – и кивнул, как примерный ученик.

– Я повторил теорию, – сказал он без тени улыбки. – Стадии гемостаза, воспаления, пролиферации и ремоделирования. И записал вопросы. Почему при колотых ранах выше риск анаэробной инфекции? И как именно твоя целительская магия запускает каскад регенеративных процессов на клеточном уровне?

Я замерла с муляжом в руках. У меня буквально отвисла челюсть. Он не только выучил материал – он выучил его так, как я не ожидала даже от самых прилежных студентов-целителей. С прицелом на глубинное понимание, с желанием докопаться до сути. Мы работали два часа подряд. Я объясняла, он слушал – впитывал каждое слово, как губка. Когда я попросила его показать технику остановки артериального кровотечения на муляже, он выполнил ее с первой попытки. Чисто. Аккуратно. Без единой ошибки. Его пальцы двигались уверенно и точно, хотя я знала, что всего две недели назад он путал последовательность зажимов.

– Отлично, Лайам, – сказала я, и голос мой прозвучал искренне, тепло. – Ты делаешь невероятные успехи. Я серьезно.

Он кивнул. Просто кивнул, поблагодарил коротким «спасибо, Эйра», собрал свои вещи и ушел. Просто встал и ушел, оставив меня сидеть с открытым ртом и странным, зудящим чувством неудовлетворенности. Никаких подколов. Никаких попыток коснуться моей руки, передавая карандаш. Никаких намеков на ужин вдвоем. Я смотрела ему вслед, пока его широкая спина не скрылась за книжными стеллажами, и пыталась понять, почему меня это так задело. Ведь это именно то, чего я хотела, верно? Серьезных занятий без дурацких шуток. Так почему же внутри скребется разочарование, маленькое, противное, как мышь под половицей?

Вторник стал днем, когда я чуть не разбила муляж о его голову. Я объясняла технику лечения термических ожогов – многослойную, ювелирную, требующую нежного, почти любовного обращения с обожженной тканью. Он слушал, кивал, задавал правильные вопросы. А потом, когда я наклонилась над столом, чтобы показать угол наложения охлаждающей повязки, он вдруг подался вперед. Это было стремительное, текучее движение хищника. Воздух между нами сгустился, нагрелся, пропитался запахом мяты и озона – его запахом, свежим и электрическим, от которого у меня всегда сбивалось дыхание.

– У тебя ресница упала, – произнес он низким, бархатным голосом, который проникал под кожу и вибрировал где-то в позвоночнике. – Вот здесь.

Его палец коснулся моей щеки. Легко, почти невесомо, но это прикосновение обожгло сильнее, чем любой ожог, который мы разбирали. Подушечка его пальца была теплой и слегка шершавой – боевые мозоли, догадалась я краем сознания, – и по моей коже от точки соприкосновения разбежались электрические искры. Я замерла. Абсолютно, совершенно замерла, как кролик перед удавом, как бабочка, пришпиленная к бархату. Мои мысли превратились в белую, шипящую пустоту.

– Лайам, – процедила я сквозь зубы, отодвигаясь так резко, что стул протестующе скрипнул по каменному полу. Голос предательски дрогнул, и я возненавидела себя за эту слабость. – Мы на занятии. Ты, кажется, забыл.

– А я разве мешаю? – Его губы изогнулись в той самой медленной, невыносимо обаятельной улыбке, от которой у меня подкашивались колени, а сердце начинало скакать где-то в горле. – Просто ресница. Обыкновенная ресница. Ты же целитель, Эйра, и должна знать, что инородные тела на лице – это негигиенично. Бактерии, инфекции, воспаления. Я, можно сказать, о твоем драгоценном здоровье забочусь. Исключительно в медицинских целях.

– О моем здоровье заботится мой иммунитет, – отрезала я, сжимая в руках учебник так, что побелели костяшки. – А ты заботься о своем зачете. Будь любезен, повтори технику охлаждения еще раз. И попробуй на этот раз не касаться пациента там, где не нужно.

Он пожал плечами с видом оскорбленной невинности, но в глазах у него плясали те самые черти, которых я уже научилась распознавать. Он взял муляж и повторил технику. Идеально. Безупречно. С первой попытки. Его пальцы двигались с отточенной грацией, будто он занимался целительством всю жизнь, а не пару недель. И в его лице не было ни тени насмешки – только предельная концентрация. Будто и не было этого прикосновения, от которого у меня до сих пор горела щека, будто он не превратил мой пульс в бешеный барабанный бой. Я смотрела на него и ненавидела. Ненавидела за то, что он такой непредсказуемый. И за то, что даже сейчас, в гневе, я не могла отвести от него глаз.

Среда принесла передышку – но какую-то странную, тревожную, заставившую меня волноваться еще больше. Лайам пришел уставший. От него пахло потом, кожей и металлом – запах тренировочного зала, запах боя. На скуле у него наливался багрово-фиолетовый синяк, настоящий боевой трофей, а на предплечье красовалась свежая, глубокая царапина, все еще сочащаяся кровью. Я ахнула, прежде чем успела взять себя в руки.

– Это что такое? – спросила я, хватая его за руку без всяких церемоний. – Ты не мог залечить это сам?

– Тренировка с Вейландом, – пожал он плечами, будто речь шла о легкой царапине, а не о ране, которая нуждалась в чистке. – Он сегодня был в ударе. И я решил, что это отличная возможность для тебя попрактиковаться на живом материале. Ты же все время жалуешься на муляжи.

– Я не жалуюсь! – огрызнулась я, уже запуская диагностическое заклинание. Теплый золотистый свет заструился с моих пальцев, окутывая рану. – Я просто говорю, что на живом человеке магия течет иначе. И это не значит, что ты должен калечить себя ради моего образования!

Я работала молча, сосредоточенно, залечивая сначала царапину – она затянулась на глазах, оставляя после себя полоску бледно-розовой новой кожи, – а потом и синяк на скуле. Он исчезал медленно, слоями, меняя цвет с фиолетового на желтый, а потом на здоровый, загорелый. Лайам сидел смирно, как примерный пациент, но его глаза… Его глаза следили за каждым моим движением. Я чувствовала этот взгляд на своих пальцах, на запястьях, на лице – тяжелый, обволакивающий, пристальный. И снова эта проклятая двусмысленность. Он изучал мою технику? Или изучал меня? Я не смела поднять глаз, боясь того, что увижу в его зрачках. Боясь, что он увидит в моих. Тишина звенела между нами натянутой струной, и когда я закончила, он просто сказал «спасибо», улыбнулся уголками губ и ушел. И я осталась в этой звенящей тишине, прижимая пальцы к груди, где бешено колотилось сердце.

Четверг стал днем, когда я достигла точки кипения. Мы сидели над муляжом грудной клетки, и я показывала ему технику непрямого массажа сердца – требовавшую силы, ритма и точного положения рук. Я поправляла его ладони, лежащие на груди манекена, и в этот момент он накрыл мои пальцы своими.

– Знаешь, – произнес он задумчиво, поглаживая большим пальцем мою кисть, – у тебя очень красивые пальцы. Тонкие. Изящные. Длинные. Как у пианистки.

Я вырвала руку, как ошпаренная. Щеки заполыхали так, что, наверное, осветили бы весь наш темный угол.

– Я не играю на пианино! – прошипела я. – И ты это прекрасно знаешь!

– Жаль, – его голос сочился притворной печалью, но уголки губ подрагивали от сдерживаемого смеха. – Я бы обязательно сходил на твой концерт. Купил бы букет. Стоял бы у сцены и бросал цветы. Белые розы. Тебе пошли бы белые розы.

– Лайам, сосредоточься на технике массажа сердца! Мы говорим о жизни и смерти пациента! О реанимации! О том, что у тебя есть четыре минуты, пока мозг не начал умирать! Какие, к демонам, розы⁈

– Я сосредоточен, – он поднял на меня взгляд, и в нем горел такой откровенный, такой обезоруживающий огонь, что у меня перехватило дыхание. – На тебе. И на технике. Я, знаешь ли, могу быть многозадачным. Это обязательный боевой навык. Следить за противником, оценивать поле боя, уклоняться от заклинаний и одновременно думать о том, какие цветы тебе подарить.

В этот момент во мне что-то щелкнуло. Красная пелена гнева застлала глаза. Не раздумывая, чисто рефлекторно, я схватила со стола тяжелый учебник по анатомии и швырнула в него. Книга, вращаясь в воздухе, полетела прямо в его самодовольное лицо. Он поймал ее одной рукой – разумеется, поймал, он же боевой маг с лучшей реакцией на всем проклятом курсе, – и рассмеялся. Искренне, заразительно, запрокинув голову назад, так что кадык на его шее дернулся, а с губ сорвался чистый, вибрирующий звук, от которого у меня мурашки побежали по рукам. Смех разлетелся по пустой библиотеке, отразился от высоких сводов и вернулся ко мне, окутывая теплом.

И я, вместо того чтобы разозлиться еще больше, вдруг почувствовала, как уголки моих губ предательски ползут вверх. Помимо моей воли. Против всех моих ментальных блоков. Я подавила улыбку чудовищным усилием воли, прикусила щеку изнутри до боли, заставляя лицевые мышцы замереть. Но он заметил. Конечно, заметил. Он всегда, всегда все замечал – каждую мою запинку, каждый вздох, каждую микро-эмоцию, промелькнувшую на лице.

– Ты улыбнулась! – объявил он с таким ликующим торжеством, будто выиграл не межфакультетский турнир, а войну с целым королевством. Он ткнул пальцем в воздух, указывая на уголок моих губ. – Вот здесь! Здесь была улыбка! Я видел! Я могу поклясться своей боевой шпагой!

– Тебе показалось. – Мой голос прозвучал сухо, как осенний лист под ногой. – У тебя галлюцинации от переутомления. Тебе нужно больше спать.

– Нет, не показалось. – Он наклонился ближе, упираясь ладонями в стол, и его лицо оказалось непозволительно, катастрофически близко. Его палец завис в миллиметре от моей щеки, не касаясь, но я чувствовала тепло его кожи, как миниатюрное солнце. – У тебя была улыбка. Она жила здесь секунду. И исчезла. Как солнечный зайчик. Как падающая звезда. И я загадал желание.

– Занятие окончено, – объявила я, резко вставая. Стул с грохотом отъехал назад. Я собирала бумаги дрожащими руками, не глядя на него. – Завтра в то же время. И не опаздывай. У нас последняя тренировка перед твоей практикой.

– Я буду ждать, – сказал он, и его голос вдруг потерял все насмешливые нотки. Он стал глубоким, серьезным, проникновенным. – Я всегда жду, Эйра. Разве ты не заметила?

Я не ответила. Я схватила свои вещи и практически выбежала из библиотеки. Потому что если бы я осталась еще на минуту, если бы он сказал еще хоть слово, я бы… я не знаю, что бы я сделала. Расплакалась? Рассмеялась? Бросилась к нему в объятия? Все сразу? Я не знала, и это пугало меня до чертиков.

Пятница стала днем идеального, почти неестественного спокойствия. После бури четверга я ожидала новых атак, но Лайам снова превратился в образцового ученика. Собранный, серьезный, внимательный. Ни одной шутки, ни одного лишнего взгляда, ни одного движения. Мы работали над глубокими резаными ранами – теми, что оставляют после себя болотные твари: неровные края, риск сепсиса, повреждение сухожилий. Я показывала послойное сшивание тканей, и он повторял за мной шаг за шагом, час за часом, пока не добился идеального, безупречного шва. Его лицо было маской спокойствия и концентрации. Ничего лишнего. Я должна была радоваться – наконец-то спокойное, продуктивное занятие! – но вместо этого внутри меня росло и ширилось странное, грызущее, холодное беспокойство. Что с ним? Почему он такой тихий? Не заболел ли? Не случилось ли чего на очередной безумной тренировке? Я поймала себя на том, что украдкой разглядываю его лицо в поисках новых синяков, вдыхаю воздух в поисках запаха крови, прислушиваюсь к его дыханию в поисках хрипов. Я волнуюсь за него, осознала я с холодным, липким ужасом. Я искренне, по-настоящему волнуюсь за этого несносного, непредсказуемого, сводящего с ума боевого мага. Это открытие ударило под дых, и я разозлилась на себя с такой силой, что едва не порвала схему, которую держала в руках.

Суббота. Полигон. Финальная тренировка.

Я решила устроить ему настоящий экзамен. Не просто повторение техник в тепличных условиях библиотеки, а полноценную симуляцию боевых действий в Мертвых Топях. Мы включили тренировочные артефакты, создающие иллюзии монстров, звуки, запахи. Полигон превратился в кусочек гиблого болота: хлюпающая под ногами почва, стелющийся туман, разрывающие воздух боевые заклинания. Я стояла у края поля, защищенная прозрачным барьером, с планшетом в руках и фиксировала каждую потенциальную травму, каждую ошибку, каждую открытую позицию. Лайам двигался как вихрь, как размытая тень, как смертоносный клинок. Он уклонялся от магических снарядов, которые с визгом проносились в сантиметрах от его головы, перекатывался, блокировал, контратаковал. Его тело было совершенным орудием войны, и я на мгновение залюбовалась этой смертоносной, дикой грацией, прежде чем одернула себя.

И посреди всего этого хаоса, уворачиваясь от иллюзорной когтистой лапы, он вдруг крикнул:

– Эйра! А что ты делаешь завтра вечером?

Его голос перекрыл грохот заклинаний, и я поперхнулась от возмущения.

– Готовлюсь к твоему зачету! – заорала я в ответ, перекрикивая вой иллюзорного болотного духа. – И к своему экзамену по анатомии! У меня нет времени на глупости, Лайам! Защита слева, слева, демон тебя раздери!

Он ловко поставил щит и ушел в перекат, а когда поднялся на ноги, снова посмотрел на меня. И в этот раз во взгляде не было веселья. Только серьезность.

– А если я скажу, что это не глупость?

Он приземлился на край барьера, когда симуляция закончилась. Тяжело дыша, грудь ходит ходуном, пот блестит на лбу и висках, рубашка прилипла к мощному торсу, обрисовывая каждый мускул. Воздух вокруг него плавился от остаточного магического жара. Он смотрел на меня в упор, и в его серых глазах полыхало северное сияние. Будто я была единственным человеком во всем мире, во всех королевствах, во всех измерениях.

– Я скажу, что ты пытаешься отвлечь меня от занятия, – ответила я, сжимая планшет до побелевших пальцев, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – И это срабатывает. Ты этого добиваешься?

– А если я скажу, что занятие уже закончено? – Он кивнул на башню с часами. – Девять вечера. Мы пашем два часа без перерыва. Ты сама вдалбливала мне в голову, что отдых – это важнейшая часть подготовки бойца. Что уставший маг допускает ошибки.

Я открыла рот, чтобы возразить, привести железный аргумент, и… закрыла. Он был прав. Снова. Абсолютно, неоспоримо прав.

– Ладно, – сдалась я, выдыхая и опуская планшет. – Занятие окончено. Завтра вечером – последняя, генеральная репетиция перед твоей практикой. Иди в общежитие, ap'Шайн. Восстанови силы. Это приказ целителя.

– Слушаюсь, мисс Тайл. – Он шутливо отдал честь, приложив два пальца к виску, но в его голосе не было насмешки. Была теплота. Уважение. И что-то еще, глубокое и невысказанное. Он развернулся и направился к выходу с полигона.

Я смотрела ему в спину, и внутри меня бушевала буря. Раздражение боролось с нежностью, страх – с восторгом, здравый смысл – с чем-то темным, горячим, запретным, что расцветало внутри пышным, ядовитым цветком. Он был непредсказуем. Он был невыносим. Он был как удар молнии в ясном небе. Он сводил меня с ума своей способностью переключаться за секунду: от идеального студента – к наглому провокатору, от смертоносного воина – к заботливому парню, который вчера, когда я закашлялась, уставшая и замерзшая, молча принес мне чашку горячего травяного чая. Он просто поставил ее передо мной и вернулся к муляжу, не сказав ни слова. Я заметила. Я все заметила.

И именно это бесило меня больше всего. Не его шутки. Не его прикосновения, от которых моя кожа вспыхивала огнем. А то, что я не могла его предсказать. То, что я не могла построить защиту. То, что каждый вечер, идя на занятие, мое сердце начинало биться чаще, потому что я не знала, чего ожидать. Лайама-ученика? Лайама-воина? Лайама-искусителя? Лайама, который смотрит так, будто я – центр его вселенной?

И то, что где-то глубоко внутри, в том потаенном, темном месте, куда я запрещала себе заглядывать, мне это безумно, отчаянно нравилось. Нравилось это головокружение. Нравилось не знать, что будет через минуту. Нравилось ждать. Нравилось гадать, каким он будет сегодня. Нравилось чувствовать себя живой, а не зомби-Тайл.

Я тряхнула головой, отгоняя опасные мысли, и быстрым шагом направилась к общежитию. Завтра воскресенье. Последняя тренировка. А потом – Мертвые Топи. Его практика. Моя практика. Мы снова будем вместе. В реальном деле, где нет места заигрываниям и шуткам. Где на кону будут стоять настоящие жизни. Там я смогу спрятаться за профессионализмом, за дисциплиной, за холодным расчетом.

По крайней мере, я отчаянно, всем сердцем на это надеялась.