Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 34 страниц)

– Меня все боятся меньше, чем тебя, – он подмигнул мне, и я закатила глаза так сильно, что едва не вывихнула глазные мышцы.

Мы спустились с чердака и аккуратно, стараясь не шуметь, закрыли тяжелую дубовую крышку люка. В коридоре было по-прежнему тихо, темно и пустынно. Но теперь эта тишина не казалась угрожающей. Она была умиротворенной. Сонной. Я остановилась у лестницы, ведущей в женское крыло, и повернулась к Лайаму. Слова прощания застряли в горле.

– Спасибо, – выдавила я наконец. – За помощь. За то, что не струсил. И за то, что не стал забирать котят.

– Я же обещал, – ответил он, глядя на меня сверху вниз. – Я всегда держу слово.

То, как он произнес мое имя – низко, тягуче, делая ударение на первом слоге, – отозвалось в солнечном сплетении горячей волной. Он постоял еще секунду, глядя на меня с каким-то непонятным, сложным выражением в серых глазах. А затем сделал шаг ближе. Я замерла, не в силах пошевелиться.

Его пальцы коснулись моей щеки. Легко, почти невесомо. Он убрал выбившуюся прядь волос за ухо, и его подушечки скользнули по моей коже, оставляя за собой дорожку электрических искр.

– С тебя свидание, – прошептал он, и я почувствовала, как его дыхание касается уголка моих губ. – Завтра. В оранжерее. В полночь. Не забудь.

И ушел. Растаял в темноте, не оборачиваясь, оставив меня стоять в пустом коридоре, прижимать пальцы к пылающей щеке и слушать, как где-то глубоко внутри, сминая все барьеры и защиты, рушится моя собственная, личная, тщательно выстроенная стена.

Глава 22

Воскресенье ворвалось в нашу с Мирой комнату оглушительным, паническим грохотом двери, которую распахнули с ноги так, будто за невидимой чертой уже полыхал адский пожар. Я, конечно, ждала этого. Я сидела на кровати, сгорбившись над тяжелым, как могильная плита, учебником по маг-анатомии, уже битых двадцать минут тупо гипнотизируя один и тот же абзац про строение сердечных желудочков у оборотней. Буквы расплывались в глазастых, дрожащих тараканов, не желая складываться в слова, потому что каждую секунду, каждый чертов удар моего собственного загнанного сердца я ждала именно этого звука – звука возвращения Миры.

И вот она ввалилась. Не вошла, не проскользнула, а именно ввалилась, как раненый зверь в спасительное логово, таща за собой не просто сумку, а целый мешок, туго набитый домашними пирожками, от которых в воздухе мгновенно разлился густой, умопомрачительный дух печеного теста, капусты и картошки. Запах дома. Запах уюта. Но он совершенно не вязался с ее лицом. С тем самым выражением, которое я выучила наизусть за годы нашей дружбы, как учат смертельный приговор. Глаза бегали, как два пойманных в силки мотылька – влажные, отчаянные, с красными прожилками на белках. Пухлые губы искусаны в кровь, превращены в безобразную, вспухшую рану. А пальцы, тонкие и нервные пальцы некромантки, не просто теребили край форменной мантии, они рвали его, вытягивали нитки, скручивали ткань в жгуты, вымещая на ней всю ту бурю, что клокотала у нее в груди.

Она даже не поздоровалась. Какие к дьяволу приличия, когда рушится мир?

– Ну что⁈ – выпалила она с порога, и ее голос, обычно звонкий и беспечный, словно птичья трель, сейчас напоминал треснувший колокол. Он вибрировал, звенел и дрожал на одной, опасно высокой ноте, балансируя между безумной надеждой и липким, животным ужасом. В этом коротком вопросе было всё: мольба, страх, ожидание чуда и готовность немедленно рухнуть в бездну отчаяния. – Нашла⁈

Я очень медленно, с нарочитой плавностью захлопнула книгу. Звук получился глухой, как ком земли о крышку гроба. Я подняла на нее глаза. Мира застыла в дверном проеме, и вся ее поза кричала громче любых слов: она была провинившимся до мозга костей ребенком, которого сейчас высекут розгами, но который всё еще ждет помилования. В ее огромных, затравленных глазах плескался такой океан глупой, иррациональной, почти оскорбительной для реальности надежды, что у меня на секунду, всего на одну жалкую секунду, по-настоящему сжалось сердце. Оно скрутилось в болезненный, колючий комок прямо в груди, перекрыв дыхание. Кольнула совесть, напоминая о нашей дружбе, о всех тех передрягах, из которых мы вытаскивали друг друга за шкирку.

Но видение накатило мгновенно, смывая жалость ледяной волной. Перед внутренним взором вспыхнул чердак. Не темный и страшный, а залитый призрачным, колдовским лунным серебром. Я снова, как наяву, увидела изумрудные глаза Багиры – эти бездонные, разумные озера, в которых светилась вековая мудрость и дикая, первобытная нежность. Я увидела их – крошечных, полупрозрачных котят, этих призрачных комочков, жавшихся друг к другу в гнезде из старых, пропахших пылью мантий. Они были беспомощны, как одуванчики на ветру. И я снова услышала голос Лайама, его неожиданно твердый, низкий, лишенный всякой насмешки голос, разрезавший тишину чердака: «Я не собираюсь разлучать мать с новорожденными». И в эту секунду, сидя на кровати под прицелом умоляющего взгляда Миры, я приняла решение. Окончательное. Бесповоротное. Жестокое и спасительное одновременно.

– Нет, – сказала я. И мой собственный голос прозвучал так твердо и сухо, как треск ломаемой кости. Так, что я сама себе удивилась. В нем не было ни капли сомнения. Это был голос не подруги, а палача, зачитывающего приговор. – Не нашла. Я обыскала всю Академию, Мира. Слышишь? Всю. От подвалов до астрономической башни. Каждый закуток, каждую щель. Ее нигде нет.

Воздух в комнате будто выкачали. Мира сдулась. Это было видно невооруженным глазом: это не метафора, это физический процесс. Она словно проколотый воздушный шарик, из которого со свистом выходит жизнь. Плечи, которые она до этого держала, сгорбились и обмякли, превращая ее в старуху. Сумка с дурацкими пирожками, символом нормальной жизни, с глухим стуком соскользнула с онемевших пальцев на пол, рассыпав по половицам мучную пыль. Она сделала два нетвердых, ватных шага и рухнула на край своей кровати, как подкошенная. Пальцы обеих рук зарылись в волосы, сжали голову, словно пытаясь удержать рассыпающееся на куски сознание, и она начала раскачиваться, тихо, почти беззвучно подвывая.

Мне нужно было добить. Добить, чтобы у нее не осталось надежды на дальнейшие поиски. Чтобы эта история закончилась здесь и сейчас.

– Может, она вообще ушла за территорию, – добавила я, и мой ровный, спокойный, почти равнодушный голос разрезал ее тихие всхлипы, как скальпель целителя. Я говорила это, глядя ей прямо в затылок, не позволяя себе дрогнуть. – Кошки так делают. Даже магические. Особенно магические. Их тянет к свободе. Почуяла что-то в городе – запах магии, зов дикой нечисти, что угодно – и сбежала, повинуясь инстинкту. Или нашла себе убежище в лесу за стенами, какое-нибудь дупло в вековом дубе, где магия фонит сильнее. Ты же знаешь, нечисть не любит оставаться на одном месте. Они кочевники по своей природе. Это не домашняя киска.

– Ты… ты правда думаешь, что она ушла? Просто ушла? Не попала в ловушку, не разбилась? – Мира резко вскинула голову. Ее лицо было залито слезами, по щекам разбегались мокрые дорожки, но в опухших глазах снова затеплился этот проклятый, слабый, дрожащий огонек надежды, который мне нужно было потушить во что бы то ни стало. Она вцепилась в меня взглядом, и мне пришлось приложить титаническое, немыслимое усилие, чтобы не отвести глаз. Чтобы смотреть в эту бездну отчаяния прямо и честно, как смотрят в лицо смерти.

– Я думаю, что искать ее дальше – безумие. Клиническое, – отчеканила я стальным тоном, и вот тут я не врала ни на грамм. Это была чистая, ледяная, отрезвляющая правда. – На нас и так уже смотрели косо. Пока тебя не было, вчера, я имела глупость наткнуться на ночного охранника в мужском крыле. В полночь, представляешь? И он спросил, что, дьявол меня раздери, я там забыла. Пришлось врать, как последней идиотке, лепетать про лунатизм и плохую память, что заблудилась. Он не поверил, я видела по глазам. Если мы продолжим рыскать по всей Академии, как две охотничьи собаки, взявшие след, нас вычислят в два счета. А дальше, – я сделала паузу, многозначительную, похоронную, – прощай, диплом. Прощай, карьера. Прощай, вся наша жизнь. Ты готова рискнуть всем, даже мной, ради призрачной надежды найти кошку, которая сама решила уйти?

Это был удар ниже пояса. Упоминание меня, моей судьбы, было запрещенным приемом, но он сработал. Мира вздохнула. Этот вздох был глубже, чем легкие, – казалось, он вырвался из самой ее души. Я видела, как внутри нее ломается хребет желания немедленно бежать и искать. Здравый смысл, который я так безжалостно ей навязывала, душил ее инстинкты. Она боролась с собой, с той своей частью, что была бесшабашным, импульсивным некромантом, и с пониманием, что я чертовски, убийственно права.

– Ты права, – наконец произнесла она. Звук был глухой, утробный, без надрыва, словно она говорила откуда-то из-под толщи воды. Слова давались ей с трудом, будто она выталкивала из горла острые камни. – Ты, как всегда, права. Я дура. Конченная, безответственная дура. Завела нечисть, не подумала, что она может сбежать, как любое живое существо, поставила под удар нас обеих… Прости меня, Эйра. Пожалуйста, прости.

– Прощаю, – ответила я. И на этот раз мое сердце даже не шевельнулось. Это тоже была правда, но какая-то стерильная, как операционная палата. Я прощала ее, но я не была с ней до конца откровенна. Я уже носила в себе этот секрет, и он лежал на душе свинцовым слитком. – Но больше так не делай. Никогда. Пожалуйста.

– Не буду, – пообещала она, шмыгнув носом и вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони, как маленькая девочка. Она зажмурилась, глубоко вздохнула, а когда открыла глаза, в них уже не было слез. Вместо них загоралось что-то другое. Что-то лихорадочное, маниакальное. Знакомый, опасный огонек, который всегда предвещал, что тишина в нашей комнате – это затишье перед бурей. Ее губы дрогнули, растянулись в улыбке, сначала робкой и неуверенной, а потом всё шире, обнажая зубы. – Знаешь что⁈ – выпалила она, вскакивая с кровати так резко, что пружины жалобно взвыли. – Я сделаю новую зверушку!

Я уставилась на нее, чувствуя, как мои брови ползут вверх, а в душе закипает раздражение. Этого не может быть. Только не снова.

– Что? – переспросила я ледяным тоном, в котором звякнули льдинки.

– Новую зверушку! – Она уже металась по комнате, как торнадо, размахивая руками и чуть не сшибая вещи с полок. – Маленькую, супер-симпатичную, абсолютно ручную, которая никогда, слышишь, никогда не сбежит, потому что будет привязана ко мне магической нитью! Я как раз на каникулах прочитала про одну потрясающую, запретную технику! Мы можем создать магического питомца из подручных материалов! Немного некромантии, самую капельку для каркаса! Немного иллюзий для шерстки и блеска глазок! Совсем чуть-чуть трав из твоих запасов для запаха!..

– Мира, нет. – Мой голос прозвучал, как удар хлыста.

– Мира, ДА! – взревела она с каким-то безумным весельем, бросаясь к своему столу. Ящики вылетали из пазов с грохотом. На столешницу летели жутковатые ингредиенты: пожелтевшие кости мелких грызунов, перья ворона-падальщика, мотки серебряной проволоки, поблескивающие во мрак. – Он будет ма-а-аленьким, – она показала размер ладонями, чуть ли не приплясывая от нетерпения. – Вот такусеньким! И пушистым, как одуванчик! И с крылышками, как у летучей мыши! Я назову его Пушок! Представляешь, Эйра, у меня будет свой Пушок!

– Это будет Пушок-нежить, – мрачно, с ледяным сарказмом заметила я, с отвращением глядя на этот вертеп безумия. – От него будет разить мертвечиной и формалином за милю. Его перья будут осыпаться трупной пылью. Он будет пугать первокурсников до икоты и седых волос, и нас точно выгонят за создание незарегистрированной немертвой сущности!

– Ну и пусть! – крикнула она с вызовом и восторгом, уже раскладывая берцовые косточки в пентаграмму. – Пусть он будет ужасным и немнож-жечко мертвым! Зато он будет только моим! Понимаешь? Моим! Он будет смотреть только на меня, любить только меня и никогда, никогда, НИКОГДА меня не бросит! Не то что некоторые!

Я лишь махнула рукой, чувствуя, как во мне закипает бессильная злоба. Спорить с Мирой в таком состоянии – это то же самое, что пытаться голыми руками остановить несущийся с гор лавинный поток. Самоубийство. Некроманты. Что с них, одержимых смертью и жизнью, взять? Вечно им неймется, вечно им надо кого-то воскрешать, призывать, создавать, давать дурацкие имена и наполнять мир своими жуткими творениями. Пусть делает что хочет. Пусть. Лишь бы в этот раз ее рукотворный кошмар не сбежал, не мутировал и не принес кошмарное потомство на каком-нибудь забытом пыльном чердаке под лунным светом.

– Ладно. Черт с тобой. Делай своего Пушка, – бросила я резко, поднимаясь с кровати. Каждая мышца ныла от напряжения, хотелось бежать прочь из этого дурдома. – Только в этот раз, умоляю, позаботься о нормальной, бронированной, титановой клетке! И о защитных рунах, да таких, чтобы от них фонило за километр. И о том, чтобы он, мать твою, не был невидимым. Я не хочу наступать на него ночью.

– Будет сделано, мой генерал! – рявкнула она в шутливом военном приветствии, уже нависая над столом с раскаленной до красна проволокой в руке. Ее глаза горели огнем творческого безумия.

Разговор был окончен. Приговор подписан.

Я резким, злым движением сорвала плащ с крючка. Тяжелая, прорезиненная ткань хлестнула воздух. Я накинула его на плечи, чувствуя, как меня душит внезапная клаустрофобия, и вылетела в коридор, с грохотом захлопнув за собой дверь. Мне нужно было проветриться. Немедленно. Срочно. Вымыть из ноздрей запах пирожков, воска для свечей и поднимающейся некромантии. Мне нужно было подумать. Потому что впереди, за этим проклятым порогом, было воскресенье. А воскресенье означало…

Я сама не заметила, как перебирая ногами, словно в лихорадочном трансе, дошла до главного выхода из Академии. Солнцестояние было в самом разгаре, солнце висело в зените, заливая древнюю брусчатку внутреннего двора жидким, расплавленным золотом. Студенты сновали туда-сюда цветными пятнами, их смех и гомон сливались в бессмысленный, раздражающий гул. Кто-то спешил в город за покупками, кто-то возвращался с прогулки с букетами полевых цветов. Я шла сквозь эту толпу, как призрак, рассеянно кивая знакомым, не узнавая их лиц, и вдруг с ужасом и отвращением поняла, что мое тело делает что-то странное, неподконтрольное мне. Что-то постыдное.

Мое сердце замирало.

Каждый раз, когда я проходила мимо окна, выходящего на главную аллею. Этот предательский, мышечный орган замирал в груди, делал мучительную паузу, словно перед прыжком в пропасть. Каждый раз, когда за спиной раздавались четкие, тяжелые мужские шаги, вторившие эхом от каменных сводов, оно пропускало удар. Каждый раз, когда в толпе мелькала высокая, широкоплечая фигура со светлыми волосами, выгоревшими на солнце до цвета пшеницы, мое глупое, предательское, ничтожное сердце замирало, застывало на мгновение ледяной глыбой, а потом срывалось в бешеный, оглушительный галоп, колотясь где-то в горле, мешая дышать. Я задерживала дыхание, впивалась взглядом в лица прохожих, и мир вокруг замирал.

Это был не он. Вон тот парень в черной мантии – всего лишь угрюмый третьекурсник с артефакторики, у которого вечно обожжены брови. А тот, у фонтана, что так уверенно держится за плечи какой-то хохочущей девицы – какой-то незнакомый старшекурсник с факультета стихийников. Я выдыхала, чувствуя, как кровь отливает от щек, как отпускает внутренняя пружина. Я ругала себя последними словами. Самыми грязными и оскорбительными. Я шла дальше, но через минуту, через полминуты, дьявол подери, через десять секунд все повторялось снова. Это был бесконечный, изматывающий круг пытки.

Я ненавидела это чувство. Всей душой, всем своим рациональным, целительским разумом. Я ненавидела то, как мое собственное тело, моя физиология, предавала меня с потрохами, реагируя на саму гипотетическую возможность его появления. Это было унизительно. Оскорбительно. Это было до одури глупо. Это было… совершенно, абсолютно, категорически не в моем характере. Не в характере Эйры Тайл.

Я – лучшая студентка целительского факультета. Та, что сшивает разорванные сухожилия и залечивает проклятия пятой степени, не моргнув и глазом. Та, что три чертовых года с каменным лицом и ледяным презрением избегала Лайама ap'Шайна. Та, что клялась на крови и собственной гордости, что никогда, ни за что на свете не поддастся его дешевому, павлиньему обаянию. Та, что называла его за глаза не иначе как «самоуверенным болваном», «наглым павлином с манией величия» и «ходячей катастрофой». И вот она я. Иду по коридору, как сомнамбула, и мое сердце, мое чертово сердце замирает от одной только мысли, что он может появиться.

Потому что сегодня было воскресенье. А в пятницу ночью, в царстве пыли и лунного серебра, стоя на том самом чердаке, когда воздух искрил от нашей близости, он прошептал мне в самое ухо, обжигая дыханием: «С тебя свидание. Не забудь». И я не забыла. Я, к своему жгучему, выворачивающему наизнанку стыду, не могла думать ни о чем другом все выходные. Ни о чем. Я прокручивала в голове его слова на бесконечном повторе, эту его ленивую, опасную улыбку, то, как его длинные пальцы сомкнулись на моем запястье стальным браслетом, как его горячее дыхание коснулось моей щеки, когда он прижал меня к стене, спасая от патруля. Я вспоминала это, когда ела, когда смотрела в окно, когда лежала без сна, глядя в потолок. Его глаза в полумраке казались почти черными, бездонными, как сама тьма, и они обещали то, о чем я боялась даже думать.

Я злилась на себя. Яростно, исступленно. Я злилась на него за то, что он, как вирус, как проклятое заклинание, так прочно и беспардонно поселился в моих мыслях, вытеснив все остальное. Но злость не помогала. Она горела, но не давала света, она плавила мозг, но не сжигала его образ. Сердце все равно замирало, стоило мне выйти в коридор. Оно жило своей, отдельной жизнью, игнорируя все приказы рассудка.

У главных ворот я наконец остановилась. Солнце припекало макушку, легкий, почти летний ветер шевелил волосы, выбивая непослушные пряди из тугой косы, щекотал разгоряченную кожу. Я стояла на верхней ступени и смотрела на широкую аллею, ведущую в город, на изумрудную траву газонов, и не знала, чего я жду больше. Я не знала, жду ли я с замиранием сердца, что он появится – вон там, из-за той старой липы, залитый солнечным светом, – или же я до дрожи в коленях боюсь этого.

Вчера он не пришел. И в пятницу, после нашего сумасшедшего, опасного ночного приключения, он просто ушел, бросив меня одну в пустом темном коридоре, даже не обернувшись. Сегодня был последний день выходных. Последний шанс. Если он хотел потребовать свое обещанное, вытребованное, почти вырванное силой свидание, он должен был появиться сегодня. Сейчас. Или никогда.

Я стояла у ворот, делая вид, что просто любуюсь погодой, подставив лицо солнцу, как ящерица. И сердце снова замерло, пропуская роковой удар, когда за моей спиной раздались шаги. Тяжелые, уверенные, такие знакомые до мурашек вдоль позвоночника. Шаги, которые я узнала бы из тысячи.

– Привет, Эйра.

Я резко обернулась, и плащ взметнулся за спиной черным крылом. Он стоял всего в двух шагах, небрежно засунув руки в карманы своих идеально скроенных брюк. И улыбался. Не нагло, не вызывающе, не с той раздражающей усмешкой, от которой у меня сводило зубы. А мягко, тепло, почти пронзительно нежно, одними уголками губ. Солнце, будто по его личному заказу, освещало его светлые, густые волосы, и они горели расплавленным червонным золотом, а его серые, стальные глаза смотрели на меня так, будто он тоже ждал этой встречи все выходные. Будто он не спал ночами, так же глядя в потолок и проклиная каждую минуту разлуки.

– Ты опоздал, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, сухо, с оттенком металла. Но предательское сердце, этот проклятый сгусток мышц, уже колотилось где-то в горле, перекрывая кислород, выдавая меня с головой, с потрохами, со всеми моими жалкими тайнами.

– Я ждал, пока ты выйдешь, – ответил он, и его голос обволакивал, как темный бархат. – Стоял за колонной с самого утра. Не хотел навязываться. Вдруг ты передумала. Вдруг та ночь на чердаке была для тебя просто сном.

– Я никогда не передумываю, – солгала я. Бесстыже, нагло, глядя ему прямо в глаза.

– Знаю, – сказал он, и улыбка стала шире, обнажив ровные зубы. В его глазах заплясали веселые искорки. – Поэтому я и не торопился. Я давал тебе время осознать неотвратимость нашей прогулки. Ну что, идем? Ты обещала мне прогулку. Обещала свидание.

Я вздохнула. Тяжело, протяжно, словно смиряясь с пожизненным заключением. Чувствуя, как внутри борются жгучее, знакомое до боли раздражение и что-то еще – что-то теплое, живое, опасное, нежелательное, распускающееся бутоном под сердцем.

– Идем, – сказала я, обреченно качнув головой. – Но только одна прогулка, Лайам. И ты молчишь. Это были мои условия.

– Я уже слышал это условие, – он усмехнулся, делая один плавный, текучий шаг ближе. Теперь между нами было меньше полуметра. Я чувствовала запах его кожи – смесь сандала, свежего ветра и чего-то грозового. – И я его помню наизусть. Молчать. Не бесить. Не хватать за руки.

– Именно, – подтвердила я, вздернув подбородок.

– А можно хотя бы за руку? – спросил он, и его серые глаза потемнели, став похожими на штормовое море.

– Нет.

– Жаль, – выдохнул он без единой капли сожаления, облизав нижнюю губу. – Безумно жаль. Но я все равно согласен.

Он сделал приглашающий жест рукой, и мы пошли по аллее, ведущей в город, плечом к плечу. Солнце светило нам в спины, рисуя на брусчатке две длинные тени, которые почти соприкасались. Ветер трепал наши волосы, смешивая их – светлые и темные пряди. И я поймала себя на страшной, обжигающей, крамольной мысли. Я поймала ее и не стала отбрасывать. Идти с ним рядом… приятно. Невыносимо, раздражающе, пугающе до чертиков – но приятно. Правильно.

И сердце мое, глупое, предательское, бешеное сердце, больше не замирало в тревожном ожидании. Оно билось ровно, глубоко, мощно и спокойно, словно наконец-то оказалось на своем единственно верном месте. Рядом с ним.