Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 34 страниц)

Глава 10

Когда мы свернули на главную улицу, ведущую к центру, где уже было больше народу, где торговцы надрывали глотки, выкрикивая свои товары, а экипажи цокали копытами по мостовой, я не выдержала первой.

Остановилась так резко, что он чуть не налетел на меня, но успел среагировать с той самой молниеносной, кошачьей грацией, которой так гордился – сместился в сторону в последний момент, оказавшись прямо напротив. Я почувствовала движение воздуха, когда он проскочил мимо, и запах мяты ударил в нос с новой, одуряющей силой.

– Лайам, – сказала я, глядя на него снизу вверх. Солнце светило ему в спину, и его волосы горели расплавленным золотом, отчего он казался каким-то неестественно, невозможно красивым, словно сошедшим с парадного портрета в Большом зале. Словно его нарисовали маслом на холсте и повесили на самом видном месте, чтобы все смотрели и восхищались.

Я ненавидела, когда он был красивым. Это отвлекало. Это путало мысли. Это заставляло забывать, почему я вообще должна его ненавидеть, почему я поклялась себе держаться от него подальше.

Он остановился тоже, встал напротив, приподняв бровь в своем привычном, коронном жесте. Эта бровь была его главным оружием – когда она приподнималась, он мог выразить целую гамму чувств: от насмешки до удивления, от скепсиса до заинтересованности. Сейчас там читалось легкое недоумение и молчаливая, уверенная готовность спорить до конца.

– Я слушаю. Очень внимательно.

– Ты не пойдешь со мной к родителям, – отчеканила я, глядя ему прямо в переносицу.

– Я и не собирался. – Он сказал это так легко, так быстро, так непринужденно, что я на секунду растерялась. Я готовилась к долгому, изнурительному спору, подбирала железные аргументы, репетировала в голове целые тирады, а он просто согласился. Это выбило меня из колеи. Выбило оружие из рук.

– Ты не пойдешь со мной в лавку, – продолжила я, стараясь вернуть голосу твердость.

– А вот это обидно. – Он прижал руку к груди в театральном, утрированном жесте, изображая смертельную рану в самое сердце, но глаза его смеялись. В них плясали солнечные зайчики, и это было так невыносимо, так раздражающе мило, что я поспешно отвела взгляд. – Я хотел поздороваться с госпожой Эллен. Она показалась мне очень приятной женщиной. У нее хороший вкус в книгах и отличное чувство юмора. Мы почти подружились.

– Ты не знаком с госпожой Эллен! Ты просто заходил в ее лавку один раз! Один! Это не делает вас знакомыми!

– Познакомлюсь ближе. – Он улыбнулся – открыто, тепло, солнечно, совсем не так, как улыбался обычно на факультете, где его улыбка была оружием массового поражения, которым он разил наповал. Сейчас в ней было что-то настоящее, что-то почти беззащитное, что-то, от чего у меня предательски потеплело в груди, и я поспешила подавить это чувство. – Она мне понравилась. Она сказала, что эти книги – настоящая редкость, что она специально для тебя их искала через своих поставщиков в столице и что ты заслуживаешь их больше всех, кого она знает. Я с ней полностью согласен.

Я закрыла глаза и сделала глубокий, судорожный вдох. Медленный, размеренный, чтобы успокоиться. Спокойствие. Только спокойствие. Он пытается меня вывести, он давит на жалость, на благодарность, на что угодно, лишь бы добиться своего. Не поддаваться. Не вестись. Не показывать слабость.

Но он прав. Госпожа Эллен сказала, что он заходил. Спрашивал. Интересовался. И это… это было… Я открыла глаза и посмотрела на него в упор, стараясь, чтобы мой взгляд был твердым, непроницаемым, как каменная стена.

– Лайам, послушай. – Я говорила медленно, четко, почти по слогам, чтобы он понял: я не шучу. – Я ценю, что ты хочешь учиться. Правда. Я понимаю, что ты оказался в сложной ситуации, и что тебе нужна помощь, и что от этой помощи, возможно, зависит что-то важное для тебя. Но сегодня – мой день.

Я сделала паузу, давая словам осесть, проникнуть сквозь его броню.

– Я ждала эти книги три года. Три долгих года, понимаешь? – Я посмотрела ему прямо в глаза, ища в них хоть проблеск понимания. – Я их искала в каждой лавке в городе, в каждой библиотеке Академии, я писала письма в другие города, в столицу, на север, на юг, в частные коллекции. Я почти потеряла надежду. И сегодня – тот самый день, когда я их наконец получу. И я хочу спокойно забрать их, подержать в руках, полистать, вдохнуть запах старых страниц. Потом пойти к родителям, пообедать с ними, рассказать маме о новостях, выслушать папины советы, которые я не просила, но которые всё равно выслушаю, потому что он мой папа. И вернуться в Академию. Без сцен. Без… тебя.

Он смотрел на меня, и я видела, как меняется его лицо. Медленно, едва заметно, но я видела – потому что за эти месяцы я научилась читать его, хотя и не хотела этого. Насмешка уходит из глаз, словно кто-то стирает ее влажной тряпкой. Исчезает ленивая расслабленность из плеч. Появляется что-то другое – серьезное, почти задумчивое. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто все это время смотрел на закрытую обложку, а сейчас наконец открыл книгу.

– Я понимаю, – сказал он тихо, и его голос вдруг стал мягче, без обычной издевательской нотки, без той бархатистой опасности, которая обычно в нем пряталась. – Про книги. Я правда понимаю, что значит ждать что-то годами. У меня тоже есть то, чего я жду. Может, не книги, но…

Он замолчал, не договорив. Отвел взгляд в сторону, на витрину кондитерской, где были выставлены свежие пирожные с кремом. Его профиль на фоне золотых букв вывески был четким, красивым, и в нем было что-то… грустное. Тоска, которую он обычно так тщательно прятал за насмешками и улыбками.

– Тогда зачем ты здесь? – спросила я, и в моем голосе прозвучало что-то, похожее на отчаяние. Я устала. Я смертельно устала от этого противостояния, от этих игр, от его постоянного присутствия, которое путало все мои мысли, от его взглядов, от его запаха, от того, как он заполнял собой всё пространство вокруг, не оставляя мне места для воздуха.

Он помолчал. Долго. Так долго, что я успела сосчитать до двадцати, потом до тридцати, потом сбилась. Он смотрел куда-то в сторону, потом снова на меня. В его взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

– Потому что если я не приду сейчас, ты найдешь тысячу причин, чтобы отложить занятия. – Он говорил медленно, словно взвешивая каждое слово, словно каждое из них стоило ему колоссального усилия. – Я знаю тебя, Эйра. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Ты будешь говорить, что у тебя много работы, что ты не готова, что тебе нужно разобрать книги, что родители просили остаться подольше, что у Миры какие-то проблемы, что на целительском факультете проверка, что у тебя голова болит, что ты устала, что погода не подходит для занятий. Ты найдешь что угодно, любой предлог, лишь бы не оставаться со мной наедине.

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Потому что он был абсолютно, пугающе прав.

– А у меня нет времени ждать, – закончил он, и в его голосе прозвучала такая горечь, что у меня сердце сжалось в тугой, болезненный комок.

– У тебя есть месяц, – вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать.

Слово сорвалось с губ, тяжелое, неотвратимое, как камень, брошенный в окно. Я тут же прикусила язык, но было поздно. Оно повисло в воздухе между нами, большое, круглое, неопровержимое. Он прищурился, и его глаза из серых стали почти стальными. В них появился холод, который я видела только раз – на турнире, когда его соперник ударил ниже пояса.

– Откуда ты знаешь про месяц?

– Ниоткуда, – быстро сказала я, чувствуя, как кровь приливает к щекам, а уши начинают гореть так, что, наверное, их видно за квартал. – Я просто… предположила. Ты же боевик. У вас всегда жесткие сроки. Экзамены, зачеты, нормативы. Я просто подумала…

– Эйра. – Он шагнул ко мне, и я не отступила. Не могла. Или не хотела? – Ты знаешь что-то, чего не говоришь. Я вижу. Я чувствую.

– Ты ничего не видишь. – Я скрестила руки на груди, защищаясь. – Ты просто привык, что все вокруг тебе подчиняются, и не можешь принять, что кто-то может иметь собственное мнение и собственные границы.

– Это не про границы. – Он сделал еще шаг. Теперь между нами был один шаг. Один. Я чувствовала его дыхание на своем лице. – Это про то, что ты знаешь про мой месяц. Откуда?

Я молчала. Смотрела ему в глаза и молчала. Потому что не могла сказать правду. Потому что правда была слишком личной, слишком… компрометирующей.

Он не стал настаивать. Сделал паузу, долгую, тягучую, а потом вдруг шагнул ко мне в третий раз. Расстояние исчезло. Мы стояли так близко, что я могла разглядеть каждую золотую крапинку в его серых глазах, каждую ресницу, каждую крошечную морщинку в уголках губ.

Я не отступила. Замерла, как кролик перед удавом. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая делать хоть что-то, кроме как смотреть на него.

Глава 11

– Эйра, – сказал он, и его голос звучал низко, почти интимно, заставляя мои внутренности сжаться в тугой, пульсирующий узел, а кожу покрыться мурашками, словно от ледяного ветра. – Давай договоримся. Ты идешь по своим делам. Я не мешаю. Я даже молчу, если хочешь. Я могу быть немым, как могильный камень. Но я иду с тобой.

– Зачем? – Мой голос прозвучал хрипло, сломанно, и я ненавидела себя за это. Я должна была сказать что-то резкое, колкое, что-то, что вернет нас на безопасное расстояние, что напомнит ему, кто я и почему мы не можем идти рядом. Вместо этого я спросила «зачем» – и в этом одном-единственном вопросе было столько неуверенности, столько растерянности, что он наверняка всё понял.

– Затем, что ты понесешь тяжелые книги. – Он кивнул на мою сумку, и в его глазах появилась мягкость, которой я никогда раньше не видела, не замечала, не позволяла себе замечать. – Затем, что дорога к родителям идет через парк, а там иногда бывает опасно одному, даже днем. Затем, что… – Он запнулся.

Я видела, как он подбирает слова. Это было так непохоже на обычного самоуверенного Лайама, который всегда знает, что сказать, у которого на любой случай есть готовая острота или насмешка. Сейчас он стоял и мучительно, почти физически ощутимо подбирал слова, и это было настолько неожиданно, настолько уязвимо, что я замерла, забыв дышать.

– Затем, что я хочу быть рядом, – сказал он наконец, и голос его был тихим, почти шепотом. – Хоть немного. Хоть сегодня. Хоть на несколько часов.

У меня перехватило дыхание. Воздух будто выбили из легких. Я смотрела на него, и мир вокруг сузился до его лица – серьезного, непривычно открытого, с тенью какой-то обнаженной уязвимости в глазах, которую он обычно так тщательно прятал.

Этот человек – насмешливый, наглый, невыносимый, который перевернул мою жизнь с ног на голову за одно занятие, который влез в мой заказ книг, который преследовал меня по всей Академии, который смотрел на меня так, что у меня плавились мысли, – стоял передо мной и говорил такие слова, от которых у меня внутри всё переворачивалось, плавилось, превращалось в нечто совершенно новое, пугающее, незнакомое.

– Лайам, – начала я, но голос дрогнул, и я замолчала, чувствуя, как к глазам подступают слезы – от злости, от растерянности, от того, что я не понимала, что со мной происходит.

– Я знаю, тебе не нравится мое внимание и нахождение рядом. – Он сказал это просто, констатируя факт, но в уголках его глаз мелькнула тень боли, такой быстрой, что я подумала – мне показалось. – Знаю, что я тебя бешу. Что ты мечтаешь, чтобы я отстал от тебя раз и навсегда. Что для тебя я – проблема, которую надо решить, желательно побыстрее и с минимальными потерями. Но я… – Он замолчал, стиснул челюсть так, что желваки заходили под кожей, словно передумал говорить то, что собирался. Сделал глубокий вдох, шумный, как после долгого бега. – Я просто хочу быть сегодня рядом. Можно?

Я открыла рот, чтобы сказать «нет». Чтобы развернуться и уйти. Чтобы поставить точку в этом безумии раз и навсегда. Я даже представила, как это будет – я разворачиваюсь, ухожу, оставляю его стоять посреди улицы, и он остается один, и всё возвращается на круги своя, и я снова становлюсь Эйрой, целительницей, которая никому не позволяет нарушать ее границы.

Но он смотрел на меня так, что слова застряли в горле. Смотрел, и в его взгляде было что-то, от чего моя броня, которую я так тщательно выстраивала годами, дала трещину. Маленькую, тонкую, но достаточную, чтобы что-то просочилось внутрь.

Я сделала глубокий вдох. Потом еще один.

– Ладно, – сказала я наконец, и голос мой прозвучал глухо, словно не мой. – Идем.

В его глазах вспыхнуло что-то – надежда? радость? – но я подняла руку, останавливая его.

– Но ты молчишь. – Я подняла один палец. – И не мешаешь. – Второй. – И когда я скажу «хватит» – ты уходишь. – Третий. – Без споров. Без уговоров. Сразу. Ты меня понял?

Он кивнул. Медленно, торжественно, как клятву дают.

– Понял.

– Слово?

– Слово.

– Тогда пошли.

Мы пошли дальше. И сначала он и правда молчал. Шел рядом, держа дистанцию в полшага, и я чувствовала, как он сдерживается, как ему хочется что-то сказать, но он держит слово. Это было видно по его плечам – они были напряжены, по рукам, которые он сунул в карманы, чтобы не жестикулировать, по тому, как он покусывал нижнюю губу.

Я шла, смотрела вперед, и думала о том, что только что сделала. Я согласилась. Я, Эйра, которая столько дней избегала его, которая научилась пересекать коридоры Академии так, чтобы не встречаться с ним, которая разработала целую систему маршрутов, чтобы не попадаться ему на глаза – я согласилась провести с ним день.

Ровно три минуты он молчал. Я считала. Одна минута. Две. Три.

– А какая книга самая важная? – спросил он, и его голос прозвучал так неожиданно в тишине, что я вздрогнула и чуть не споткнулась о выступ брусчатки.

– Ты обещал молчать.

– Это риторический вопрос. – Он улыбнулся краешком губ, и в этой улыбке не было насмешки – только мягкое, почти извиняющееся любопытство. – Я просто думаю вслух. Это не считается.

– Нет, считается. Ты обещал молчать. Молчать – это значит не издавать никаких звуков. Дыхание разрешено. Кашель – под вопросом. Слова – запрещены.

– Хорошо, тогда прямой. – Он повернул голову, посмотрел на меня с искренним любопытством, и в его взгляде было столько неподдельного интереса, что я не смогла просто отмахнуться. – Какая книга самая важная? Из тех, что ты ждала три года?

Я вздохнула. Понимала, что веду себя как дура, что поддаюсь на его провокацию, что он снова вынуждает меня говорить, когда я хочу молчать. Но эти книги значили для меня слишком много, чтобы молчать о них. Слишком много, чтобы делать вид, что они не важны.

– «Секреты древней целительской магии», – сказала я, и в моем голосе прозвучало что-то, похожее на благоговение. – Я искала её три года.

– Три года – это много, – сказал он серьезно, и в его голосе не было насмешки. Он говорил так, будто понимал, о чем я, будто тоже знал, что значит ждать.

– Это очень много.

– Почему именно она?

Я покосилась на него. Он шел рядом, смотрел вперед, и лицо его было спокойным, заинтересованным. Без привычной полуулыбки. Без подколов. Без той легкой насмешки, которая обычно висела в воздухе, когда мы оказывались рядом.

Он слушал. По-настоящему слушал. Не делал вид, не кивал из вежливости. Я видела это по тому, как слегка наклонилась его голова в мою сторону, как чуть прищурились глаза, как замедлился его шаг, чтобы не обгонять меня.

– Потому что в ней есть техники, которые позволяют восстанавливать тяжелые раны без следа, – сказала я, чувствуя, как внутри разливается тепло, когда я говорю об этом. О том, что было для меня важнее всего на свете. – Не просто залечивать, а возвращать ткани в первоначальное состояние. Ни шрамов, ни рубцов, ни внутренних повреждений. Они считались утерянными после Великой войны, потому что последний мастер, который владел ими, погиб, не успев передать знания. Его лабораторию разбомбили, записи сгорели, и остались только упоминания в старых трактатах, намеки, обрывки формул. Если я смогу их освоить…

Я замолчала, потому что дальше было сложно говорить. Потому что эта мечта была слишком большой, слишком личной, чтобы делиться ею с кем попало.

– Ты сможешь, – перебил он. Так уверенно, так безапелляционно, что я на секунду растерялась. Он говорил так, будто знал это наверняка. Будто это было уже решено, предопределено, записано в книге судеб.

– Откуда такая уверенность? – спросила я, и в моем голосе прозвучало искреннее удивление.

– Ты лучшая на целительском, – сказал он просто, будто это было очевидно, будто он говорил о том, что солнце встает на востоке. – Я спрашивал. У твоего декана. У старшекурсников. У тех, кто с тобой учился. Все говорят одно и то же: Эйра – самый талантливый целитель за последние десять лет. Если кто и сможет восстановить утерянные техники, так это ты.

Я замедлила шаг. Спрашивал? Он спрашивал про меня? У декана? У старшекурсников? У моих сокурсников? Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, громче, так, что, наверное, он мог слышать.

– Не смотри на меня так, – усмехнулся он, заметив мой взгляд. В его глазах мелькнуло что-то похожее на смущение, и это было так неожиданно, что я забыла закрыть рот. – Я же не враг, Эйра. Просто хотел знать, с кем имею дело, когда просил о помощи. Я не привык просить о помощи, и когда понял, что мне это нужно… я захотел понять, кому я доверяю.

– И что ты узнал? – спросила я, и голос мой прозвучал хрипловато, потому что в горле вдруг пересохло.

– Что ты умная. – Он загнул палец, и я заметила, какие у него руки – сильные, с длинными пальцами, с чистыми ногтями. Руки бойца, но без мозолей – аристократ, никогда не знавший физического труда. – Талантливая. – Еще один. – Упрямая. – Третий. На третьем слове я почувствовала, как кровь приливает к щекам, и уши начинают гореть. – Что ты не даешь спуску никому, кто лезет не в свое дело. Что ты способна спорить с профессором до хрипоты, если уверена в своей правоте, и при этом никогда не переходишь на личности. Что у тебя почти нет друзей, потому что ты слишком много времени проводишь в библиотеке и слишком мало – в компании.

– У меня есть Мира, – возразила я, чувствуя, как защитная реакция поднимается во мне, как иглы у ежа. – Мы дружим с первого курса. Она моя лучшая подруга.

– Мира – это подруга. – Он пожал плечами, и его жест был таким легким, таким непринужденным. – Она хорошая девушка, я с ней немного знаком. Она тебя любит, это видно. Но она – подруга. А друзья… – Он замолчал, подбирая слова, и я видела, как он ищет нужную формулировку. – Друзья – это те, кто готов терпеть твой характер не только в хорошие дни. Те, кто не убегает, когда ты начинаешь спорить. Те, кто не обижается, когда ты говоришь правду в глаза. Те, кто…

– Мой характер нормальный, – перебила я, хотя знала, что это неправда. Я была упрямой, резкой, несговорчивой. Я это знала. Но признавать это при нем не собиралась.

– Твой характер – это огонь, – сказал он, и в голосе его прозвучало что-то, от чего у меня внутри всё сжалось, замерло, а потом разлилось странным, незнакомым теплом, которое растеклось от груди до самых кончиков пальцев. – Яркий, горячий, опасный, если подойти слишком близко. И мне это нравится.

Я промолчала. Не знала, что ответить. Не знала, как реагировать на такое признание, если это вообще было признанием. Мы шли по улице, и я чувствовала его рядом так остро, как никогда.

До лавки госпожи Эллен оставалось несколько кварталов. Солнце поднялось выше, разогнало утреннюю дымку, залило улицы светом. Город оживал, наполнялся звуками, запахами, движением. А я шла рядом с человеком, которого поклялась ненавидеть, и чувствовала, как моя клятва трещит по швам.

– Еще вопросы? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Много, – ответил он, и в его голосе прозвучала такая бесконечная нежность, что у меня перехватило дыхание. – Но я подожду. Ты разрешила мне идти рядом. Этого достаточно.

Я ничего не ответила. Просто пошла дальше, чувствуя, как его присутствие – теплое, надежное, невыносимое – окутывает меня, проникает под кожу, рушит последние барьеры. И где-то глубоко внутри, в том месте, куда я боялась заглядывать, я понимала: он не отступит. И я, кажется, уже не хочу, чтобы он отступал.

Глава 12

Тепло его тела, когда ветер дул с его стороны, и воздух становился теплее, словно он излучал тепло, как печь, как маленькое солнце, заключенное в человеческую форму. Запах мяты и озона, который теперь ассоциировался у меня только с ним – так прочно, так неразрывно, что, если бы меня разбудили среди ночи и спросили, чем пахнет Лайам ap'Шайн, я бы ответила не задумываясь, мгновенно, одним словом.

Взгляд, который я ощущала спиной – пристальный, внимательный, изучающий. Он смотрел на меня, когда я смотрела вперед, и я чувствовала это кожей, затылком, каждой клеточкой, каждым волоском, вставшим дыбом. Чувствовала, как он скользит по моим плечам, по линии позвоночника, по волосам, выбившимся из хвоста, – и от этого взгляда мне было одновременно жарко и холодно, как в лихорадке.

– Мы почти пришли, – сказала я, когда впереди показалась вывеска лавки госпожи Эллен. Знакомая до боли деревянная дверь, покрашенная в темно-зеленый, с выцветшей, потрескавшейся золотой надписью «Магические книги. Редкие издания». Колокольчик над входом, который звенел каждый раз, когда открывалась дверь, и чей переливчатый звон я могла бы узнать из тысячи. – Ты ждешь снаружи.

– Хорошо, – ответил он спокойно.

Я удивилась, что он не спорит. Ожидала хотя бы попытки зайти, хотя бы вопроса «почему», хотя бы еще одной своей фирменной улыбки, которая заставляла меня соглашаться на то, на что я не хотела соглашаться. Ожидала привычного давления, привычной настойчивости.

Но Лайам остановился у двери, прислонился к стене, скрестил руки на груди и вытянул длинные ноги, скрестив их в лодыжках. Принял такую расслабленную, ленивую позу, будто собрался ждать здесь вечность. Будто у него не было других дел, кроме как стоять у старой книжной лавки и ждать меня.

– Я быстро, – сказала я, уже берясь за прохладную медную ручку.

– Я никуда не ухожу.

Я зашла в лавку, и колокольчик над дверью звякнул – высоко, чисто, мелодично, оповещая о моем приходе.

Внутри пахло старыми книгами, воском от свечей и чем-то сладким – госпожа Эллен всегда держала на прилавке хрустальную вазочку с леденцами. Полки были заставлены книгами от пола до потолка, некоторые такие старые, что их переплеты рассыпались, и они хранились в специальных коробках, как драгоценности. В углу стояло потрепанное, продавленное кресло, где госпожа Эллен любила читать по вечерам, а на стене висела карта магических школ, вся испещренная пометками, стрелками и заметками на полях.

Она вышла из подсобки, вытирая руки о передник, увидела меня и расплылась в широкой, искренней улыбке.

– Эйра, дорогая! А я уж думала, ты не придешь! Твой заказ… – Она всплеснула руками, и ее круглые щеки порозовели от волнения. – Такой заказ, милочка! Я такого давно не видела. Пять томов, и каждый – настоящая редкость. Особенно тот, который вы так ждали, – она понизила голос до заговорщицкого шепота, – я сама чуть не расплакалась, когда его в руках держала. Это же история. Живая история.

– Я знаю, – перебила я, чувствуя, как нетерпение поднимается во мне, как волна, которая вот-вот накроет с головой. – Покажите, пожалуйста.

Она кивнула и скрылась за шторой, а я осталась стоять, переминаясь с ноги на ногу, как девчонка перед праздником. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать. Три года. Я ждала эти книги три года. С того самого дня, когда впервые прочитала о них в старом трактате, который нашла в пыльном, забытом углу академической библиотеки. С того самого дня, когда поняла, что хочу стать целителем не просто хорошим, а лучшим. Тем, кто возвращает невозможное.

Госпожа Эллен вышла с пятью томами в руках – тяжелыми, массивными, в кожаных переплетах, с золотым тиснением на корешках, которое тускло мерцало в свете свечей. Она аккуратно, почти благоговейно поставила их на прилавок, и я протянула руки, чувствуя, как дрожат пальцы.

«Секреты древней целительской магии» лежала сверху.

Я провела пальцами по кожаному переплету, чувствуя подушечками каждую неровность, каждую линию тиснения, каждую царапину, оставленную временем. Кожа была теплой – или мне это только казалось. Потом открыла – страницы пахли стариной, чернилами, пылью веков и чем-то неуловимым, чем пахнут только старые книги, пережившие не одно поколение читателей. Чем-то, от чего щемило сердце и подступали слезы к глазам.

Текст был написан мелким, аккуратным почерком, с тонкими, изящными рисунками на полях, с пометками древнего целителя, который держал эту книгу в руках столетия назад. Я видела схемы меридианов, которые никогда раньше не встречала, формулы, о которых только слышала в легендах, техники, которые считались утерянными навсегда.

Внутри разливалось тепло. Глубокое, настоящее, почти физическое. Это было то самое чувство, ради которого я училась, ради которого корпела над учебниками ночами, ради которого отказывалась от прогулок и вечеринок, ради которого ссорилась с родителями, которые хотели, чтобы я выбрала что-то более «спокойное».

– Спасибо, – выдохнула я, и в голосе моем прозвучало что-то, похожее на благоговение. – Спасибо большое, госпожа Эллен. Вы даже не представляете, что для меня это значит.

– Не за что, дорогая. – Госпожа Эллен улыбнулась и кивнула в сторону окна. – А твой молодой человек ждет снаружи? Я видела, он с тобой пришел.

Я проследила за ее взглядом. Сквозь запыленное стекло было видно Лайама – он стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то вдаль, но я почему-то была абсолютно уверена, что он знает, что я на него смотрю. Он всегда знал. Всегда чувствовал.

– Он не мой молодой человек, – привычно ответила я, хотя в этот раз слова прозвучали как-то неуверенно. Даже для меня самой.

– А кто же? – Госпожа Эллен прищурилась с хитрецой, и в ее глазах заплясали смешинки. – Я таких взглядов много видела за свою долгую жизнь. Он смотрит на тебя так, будто ты – самая ценная книга в его коллекции. Или самое дорогое сокровище. Я уж не знаю, что для молодых людей сейчас важнее.

– Проблема, – ответила я, но голос мой дрогнул, и госпожа Эллен, конечно, это заметила. Она была женщиной наблюдательной, за тридцать лет работы с книгами и людьми она научилась читать их не хуже, чем старинные манускрипты.

– Проблемы так не смотрят, дорогая, – сказала она мягко, почти нежно. – Проблемы хотят решить и забыть. А он… он смотрит так, будто хочет запомнить каждую секунду. Каждое твое движение. Каждый вздох.

Я промолчала. Не знала, что сказать. Госпожа Эллен рассмеялась – звонко, по-доброму, и похлопала меня по руке своей теплой, сухой ладонью.

– Иди уже, не томи его. А книги я заверну, чтобы нести было удобнее.

Она упаковала тома в плотную, коричневую бумагу, перевязала бечевкой, и я положила их в сумку. Они были тяжелыми – все пять томов тянули килограммов десять, наверное, – но я не чувствовала веса. Или не хотела чувствовать.

Я вышла на улицу, и солнце ударило в глаза, заставив прищуриться. Лайам стоял на том же месте, прислонившись к стене. Увидел меня, выпрямился, и его взгляд скользнул к сумке – оценивающе, прикидывая вес.

– Всё? – спросил он.

– Всё.

– Тяжело?

– Нормально.

– Дай понесу.

– Я сама.

– Эйра. – В его голосе появилась настойчивость, но не та, которая раздражала, а какая-то другая, почти просящая.

– Я сказала – сама.

Он не спорил. Просто пошел рядом, и мы двинулись дальше. К моим родителям.

Я шла и чувствовала тяжесть книг, но это была приятная тяжесть – вес знания, вес достижения, вес того, к чему я стремилась три года. И еще я чувствовала его присутствие – шаг за шагом, улицу за улицей.

Он не пытался заговорить, не лез с расспросами. Просто шел рядом, и это молчание было другим, не напряженным, как утром, а почти спокойным. Я даже поймала себя на мысли, что мне… не неприятно. Что его присутствие перестало давить, перестало раздражать, перестало вызывать желание убежать или закричать.

Я шла и думала о том, как странно устроен мир. Три года я его избегала. Три года я выстраивала маршруты, чтобы не пересекаться с ним в коридорах. Три года я убеждала себя, что он – всего лишь самовлюбленный аристократ, который привык получать всё, что захочет. И вот он идет рядом, и я не знаю, что с этим делать.

Когда мы дошли до поворота на аристократический квартал, где дома становились выше, а улицы – шире, где перед каждым особняком были разбиты палисадники с цветами, я остановилась.

– Лайам.

– Да? – Он остановился тоже, повернулся ко мне, и в его глазах не было обычной насмешки. Только спокойное, ровное внимание.

– Дальше я иду одна. – Я посмотрела на него, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри всё дрожало. – Это не обсуждается.

Он посмотрел на меня. Долго. Пристально. Я видела, как его кадык дернулся, словно он хотел что-то сказать, но сдержался. Видела, как напряглись мышцы на его челюсти, когда он стиснул зубы, подавляя возражения. Потом он кивнул.

– Хорошо.

Я ждала, что он начнет спорить. Что приведет тысячу аргументов, почему ему нужно идти со мной. Что скажет, что в парке опасно, что книги тяжелые, что он хочет познакомиться с моими родителями. Но он просто стоял и смотрел, и в его взгляде было что-то, от чего у меня снова перехватило дыхание.

– В понедельник, – сказала я, делая шаг назад, к родительскому дому, который уже виднелся в конце улицы – двухэтажный особняк с зеленой крышей и белыми ставнями. – Мы начнем занятия. В библиотеке. С теории. Если ты не будешь меня бесить, я подумаю насчет практики.

Он улыбнулся. Медленно, тепло, совсем не так, как обычно. В его улыбке не было привычной насмешки, не было превосходства, не было той самоуверенности, которая обычно заставляла меня скрежетать зубами. Было что-то уязвимое, почти благодарное. Что-то, что делало его не королем боевого факультета, не наследником древнего рода, а просто… Лайамом. Просто парнем, который смотрит на девушку так, будто она – весь его мир.

– Договорились, – сказал он, и в его голосе было столько тепла, что у меня защипало в глазах.

Я развернулась и пошла к родительскому дому. Шаг за шагом, чувствуя, как тяжелая сумка оттягивает плечо, как солнце греет макушку, как ветер играет с подолом мантии. Я слышала его дыхание за спиной – он не уходил. Стоял и смотрел.

Сделала несколько шагов. Пять. Десять. Пятнадцать. Потом – не удержалась – обернулась. Он стоял на том же месте. Смотрел мне вслед. Ветер шевелил его светлые волосы, и он стоял так неподвижно, что казалось – он готов ждать вечность. Сколько нужно. Столько, сколько потребуется.