Текст книги "Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы (СИ)"

Автор книги: Maria Sonik

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 34 страниц)

Глава 35

Я проснулась не плавно, не мягко, не так, как просыпаются по утрам выходного дня, когда солнце нежно ласкает веки, а сознание лениво выплывает из дрёмы. Нет. Меня выдернуло из сна рывком – грубо, безжалостно, будто невидимая исполинская рука схватила за шкирку и вышвырнула из черного омута бессознательного в суровую реальность. Я распахнула глаза так резко, что на мгновение перед ними всё поплыло – серые тени, бледные лучи рассвета, очертания мебели. Воздух вырвался из легких судорожным, рваным выдохом, словно я и правда только что вынырнула с десятиметровой глубины, где меня держали, не давая вздохнуть.

Сердце… О боги, сердце! Оно не билось – оно колотилось, гремело, грохотало где-то у самого основания горла, в яремной ямке, пульсируя так, что я чувствовала этот бешеный ритм даже кончиками пальцев, впившихся в скомканную простыню. Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять этот внутренний шторм, и почувствовала сквозь тонкую ткань ночной рубашки, как кожа пылает. Она горела. По телу, от самой макушки, от корней волос до самых пят, разливалось то самое, предательское, вязкое, как патока, тепло. То, от которого щеки вспыхивают алым, а колени становятся ватными, непослушными, будто из них разом вынули все кости.

За окном медленно, лениво, словно нехотя, занимался рассвет. Небо только-только начинало окрашиваться в нежнейшие, пастельные тона – от бледно-розового, как лепестки яблони, до полупрозрачного золотистого у самого горизонта. Робкие лучи, еще не набравшие силу, просачивались сквозь неплотно задернутые шторы, и комната тонула в зыбком, призрачном утреннем полумраке, где все предметы теряли четкость и казались лишь размытыми тенями. На спинке кровати Миры, прямо напротив меня, нахохлившись и превратившись в пушистый серый шар с длинным хвостом, спал Архимед. Мой верный, мой ворчливый, мой вечно всем недовольный фамильяр. Он спрятал клюв под крыло и тихо, мерно посапывал, абсолютно безмятежный в своей птичьей уверенности, что мир стоит на месте и ничего экстраординарного не происходит. Сама Мира, уткнувшись лицом в подушку, дышала глубоко и ровно, и золотистая прядь волос прилипла к ее щеке.

Всё было как обычно. До боли, до зубного скрежета, до крика обычно. Кроме одного. Мне снова приснился он.

Я села на кровати. Движение вышло резким, почти механическим, как у сломанной куклы, которую дернули за ниточку. Продолжая прижимать ладонь к груди – туда, где всё еще металось загнанной птицей сердце, – я уставилась в стену прямо перед собой. Невидящим взглядом. Мои глаза были широко распахнуты, но я не видела ни выцветших обоев, ни трещинки, змеящейся от потолка к окну. Перед моим внутренним взором всё еще стоял он. Его глаза. Его губы. Его руки.

Сон был ярким. Нет, не так. Сон был чудовищно, пугающе, до дрожи реальным. Таким реальным, что я до сих пор – вот прямо сейчас, сидя на своей кровати в холодной комнате, – ощущала фантомные прикосновения. Я чувствовала его ладони на своей спине, помнила каждое движение его пальцев, как они скользнули вверх по позвоночнику, зарывшись в волосы на затылке. Я чувствовала его губы на своих губах – теплые, мягкие, но настойчивые, требовательные, словно он пил меня, умирая от жажды. Я чувствовала биение его сердца под своей щекой – мощное, частое, отдающееся эхом в моих собственных ребрах. Я чувствовала запах. Тот самый, сводящий с ума, запах – смесь мяты, свежего горного ветра и чего-то неуловимо электрического, как воздух после грозы. Озона. Молний. Тепло его кожи обжигало даже сейчас, когда я проснулась. Я помнила, как подогнулись мои колени, как мир качнулся и поплыл, когда он притянул меня ближе, вплотную, стирая все мыслимые и немыслимые границы между нашими телами.

Это был тот самый поцелуй. Тот, что случился вчера. На дороге, после практики. Когда воздух пах пылью и полынью, а заходящее солнце окрашивало всё в драматический багрянец. Только во сне всё было иначе. Во сне поцелуй длился бесконечно, растягиваясь в вечность, наполняя каждую клеточку моего тела огнем. И, что было самым ужасным, самым немыслимым, самым сокрушительным, – во сне я не отскакивала от него. Я не кричала, не возмущалась, не выставляла вперед руки, защищаясь от этого наваждения. Я не требовала объяснений. Я просто стояла, замерев, и позволяла ему целовать себя. Позволяла его языку скользнуть по моей нижней губе, позволяла его рукам сжаться на моей талии с такой силой, что наверняка останутся синяки. И, да помилуют меня Древние, я целовала его в ответ. С такой же всепоглощающей жадностью. С таким же диким, неукротимым голодом, будто это был мой последний глоток воздуха перед тем, как захлебнуться.

– Бред, – прошептала я в пустоту комнаты. Голос прозвучал хрипло, надломленно, словно я не разговаривала целую вечность, а только кричала. Горло саднило. – Полный, абсолютный, немыслимый бред.

Мои слова повисли в воздухе, не найдя отклика. Архимед даже ухом не повел. Я с силой, почти до боли, потерла лицо ладонями, пытаясь стереть, соскрести с себя остатки этого липкого, стыдного, сладкого наваждения. Нужно было вернуть себе контроль. Препарировать случившееся холодным скальпелем логики. Это был просто сон. Глупый, ничего не значащий сон, вызванный переутомлением и вчерашним стрессом. Мои нейроны просто замкнуло от перенапряжения. Мозг обрабатывал пережитый опыт, сортировал воспоминания, раскладывал их по полочкам, и не моя вина, что он выбрал для этого самую неловкую, самую неуместную, самую скандальную и невозможную форму. Обычная психосоматика. Так мне говорили на лекциях по основам ментального здоровья. Это не значит ровным счетом ничего.

Я встала с кровати. Босые ноги коснулись прохладного деревянного пола, и этот контраст с жаром, бушующим внутри, был почти болезненным. Я подошла к туалетному столику, где стоял кувшин с водой, налила полный стакан и сделала несколько жадных, крупных глотков. Холодная жидкость обожгла горло, потекла в желудок, растекаясь ледяными ручейками по венам. Помогло. Немного. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы я перестала дрожать и смогла начать мыслить хоть сколько-нибудь рационально.

Так. Я зажмурилась, сделала глубокий вдох, задержала дыхание на четыре секунды и медленно выдохнула, как учили на медитации. Давай разложим всё по полочкам. Что мы имеем? Практика сдана. Зачет по целительству у этого невозможного адепта, у Лайама ap'Шайна, тоже стоит в ведомости жирной, довольной галочкой. Моя миссия как его наставника, как его преподавателя, как его надзирателя на полигоне завершена. Абсолютно и бесповоротно. Всё. Финиш. Занавес. Точка в конце самого странного, самого выматывающего и самого опасного предложения в моей жизни. Больше нам незачем видеться. Вообще. Совершенно незачем. У него свой факультет, боевой, где он будет и дальше оттачивать свои разрушительные инстинкты. У меня – свой, целительский, где я продолжу учиться латать раны, которые такие, как он, наносят. У него свои экзамены, у меня свои. У него своя жизнь, амбиции, планы, друзья. У меня – своя, тихая, уютная, выверенная до последней запятой. Мы больше не пересечемся. Ни в библиотеке, где я люблю прятаться в дальнем углу за фолиантами, ни на полигоне, ни в этих бесконечных, запутанных коридорах Академии, нигде.

От этой мысли мне должно было стать легче. По идее. По логике. По законам мироздания, на которые я привыкла полагаться. Должно было – как рукой снять. Я ждала этого облегчения, как ждут глотка свежего воздуха, выныривая из-под толщи воды. Но вместо облегчения, вместо этой спасительной прохлады, я почувствовала нечто совершенно иное. Что-то странное, глухое, ноющее. Оно зародилось где-то глубоко внутри, под ребрами, слева, там, где, согласно анатомическим атласам, находится сердце, но сейчас это было больше похоже на зияющую, кровоточащую дыру. Словно кто-то взял тупой нож, провернул его в груди и вырвал что-то важное. Что-то, о существовании чего я даже не подозревала до этого момента, но без чего теперь стало пусто, гулко и невыносимо холодно.

– Это пройдет, – проговорила я вслух, глядя на свое отражение в мутноватом зеркале. Девушка в зеркале выглядела не очень убедительно. Щеки всё еще пылали, губы припухли, будто их и правда только что целовали, а глаза лихорадочно блестели. – Это просто привычка, Тайл. Ты привыкла видеть его каждый день. Ты привыкла слышать его дурацкий голос, видеть его дурацкую улыбку, чувствовать его дурацкое присутствие за спиной. Это просто психологическая инерция. Организм перестраивается. Ничего личного. Чистая физиология. Гормоны. Нейромедиаторы. Пройдет через день. Ну, через два. Обязательно пройдет.

Я резкими, злыми движениями начала одеваться. Застегнула мантию до самого горла, туго, словно она могла защитить меня от моих же собственных мыслей. Собрала волосы в тугой, до боли, хвост. Архимед, который к тому времени уже высунул голову из-под крыла, посмотрел на меня одним глазом. Он издал короткое, низкое «угу», и в этом звуке было столько скептицизма, сарказма и вековой птичьей мудрости, что я чуть не запустила в него расческой. Он всё понимал. Эта пернатая зараза всегда всё понимала.

– Даже не начинай, – прошипела я, нашаривая туфли. – У меня всё под контролем.

«Угу», – повторил Архимед еще более выразительно и демонстративно отвернулся.

В столовую я шла, печатая шаг, с твердым, как булат, намерением. Забыть. Это слово пульсировало в моем мозгу в ритме моих шагов. За-быть. За-быть. За-быть. Забыть вчерашний поцелуй на закате. Забыть, как его руки скользнули по моей талии, оставляя на коже огненные следы. Забыть его голос, его проклятый низкий, вибрирующий голос, который прошептал мне на ухо, прямо в раковину, отчего по позвоночнику побежали мурашки размером с кулак: «Ты была великолепна, Тайл». Забыть, забыть, забыть, как мантру, как заклинание, как единственное спасение. Я повторяла это про себя, шагая по гулкому утреннему коридору. Я даже придумала себе безупречный, спасительный план: позавтракать быстро, желательно в гордом одиночестве, схватить круассан, запить чаем и бежать. Потом пойти в библиотеку, найти самый темный, самый пыльный, самый заброшенный угол, зарыться в учебники по гербологии или теории магических потоков и не вылезать оттуда до самого вечера. Книги никогда меня не подводили. Книги были моими лучшими друзьями, моими защитниками. Книги не целовали тебя, застав врасплох, а потом не говорили с этой невыносимой, расслабленной улыбкой, что это была всего лишь «благодарность». Книги были безопасными. Книги были моей крепостью, моим бастионом, за стенами которого не существовало никаких сероглазых адептов боевого факультета с руками, созданными для того, чтобы сводить с ума.

Я распахнула тяжелую дубовую дверь в столовую. И замерла на пороге. Насмерть. Вкопанная.

Шум, гомон, звон посуды – всё это в один миг исчезло, обратилось в белый шум, в вату. Потому что Лайам ap'Шайн стоял у раздачи с подносом в руках и смотрел прямо на меня. Не просто смотрел. Он ждал. Всей своей позой, всем своим видом он излучал уверенность того, кто знает: ты придешь. Ты придешь именно сейчас, именно в это время, именно через эту дверь. Его глаза – серые, цвета грозового неба, теплые, с этими сводящими с ума золотыми искрами, пляшущими вокруг зрачка, – встретились с моими. Сцепились. Врезались. И на его губах, медленно, мучительно, расцвела та самая улыбка. Улыбка, от которой у меня всегда предательски подкашивались колени, а воздух вокруг становился горячим и вязким. Он выглядел… да уничтожат его боги, он выглядел не просто хорошо. Он выглядел так, будто сошел с полотна безумного художника, задумавшего изобразить само искушение. Идеально сидящая белая рубашка, закатанные до локтей рукава, открывающие сильные предплечья с проступающими венами. Вчерашняя щетина, которая делала его лицо еще более мужественным, еще более опасным.

Мое сердце, мое предательское, глупое, не знающее дисциплины сердце, пропустило удар. Просто взяло и пропустило, сбившись с ритма, а потом поскакало галопом. Дыхание перехватило, как будто кто-то сдавил горло невидимой рукой. Я хотела развернуться и уйти. Честно, всеми святыми клянусь, хотела. Сделать вид, что я забыла что-то в комнате. Что мне срочно, сию секунду нужно в библиотеку, пока там не разобрали все столы. Что я вообще не голодна, и мой завтрак – это пустой чай и разочарование. Но ноги… ноги отказывались слушаться. Они приросли к полу на долю секунды, а затем, повинуясь не моему мозгу, а какому-то древнему, животному инстинкту, понесли меня вперед – прямо к нему, – и я ничего, совершенно ничего не могла с этим поделать.

– Доброе утро, Тайл, – произнес он, когда я приблизилась на расстояние, достаточное для того, чтобы он мог меня рассматривать. Его голос обволакивал. Он был теплым, как расплавленный мед, как нагретый солнцем камень, с легкой хрипотцой, от которой у меня всё внутри переворачивалось. – Ты сегодня прекрасно выглядишь. Особенно для той, кто, судя по всему, совсем не выспалась. Кошмары не мучили?

Я чуть не поперхнулась воздухом. Чуть не закашлялась, как последняя дура. Он что, прочитал мои мысли? Он что, залез в мою голову? Мог ли он видеть мой сон? Нет. Исключено. Это невозможно. Мой разум был закрыт, я всегда держала ментальные щиты. Это просто совпадение. Дурацкое, нелепое, издевательское совпадение.

– Доброе утро, – выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, сухо и профессионально. Как и подобает бывшему наставнику. Получилось, наверное, похоже на карканье вороны. – Нет. Спала как убитая. Без снов.

Он чуть склонил голову набок, и в его глазах заплясали те самые черти. Опасные, веселые, понимающие. Он знал. Он всегда всё знал.

– Врешь, Тайл, – сказал он мягко, почти ласково, но так уверенно, что у меня мурашки побежали по спине. – У тебя глаза красные. И ты только что дернулась, когда я спросил про кошмары. Вот здесь, – он легонько коснулся пальцем уголка моего глаза, и я отшатнулась как от удара током, – и здесь, в зрачках, написано, что тебе что-то снилось. Что-то… волнующее. Будоражащее. Что-то, от чего ты не можешь отделаться до сих пор.

Его палец всё еще был поднят, почти касаясь моей скулы, но я чувствовала жар, исходящий от его кожи. Я ненавидела его за эту проницательность. Ненавидела и боялась.

– Мне снился экзамен по анатомии, – отрезала я, отстраняясь еще на полшага. Мой голос стал ледяным. – Мышечные ткани, костные структуры. И это, знаешь ли, не твое дело.

– Конечно, – согласился он, но его тон, его мягкая, кошачья улыбка, его полуприкрытые веки яснее всяких слов давали понять: он не поверил ни единому моему слову. – Экзамен по анатомии. Именно он заставляет тебя краснеть до корней волос и сжимать кулаки. Интересно, какой же раздел анатомии вызывает такую реакцию?

У меня внутри всё взорвалось. Краска, предательская, горячая, залила не только щеки, но и шею, и даже мочки ушей. Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы выдать какую-нибудь уничижительную колкость, поставить его на место, напомнить, что я больше не его наставник, но и не его подружка. Но он опередил меня. Он сделал шаг в сторону, освобождая мне проход, и слегка поклонился, указывая на залитый утренним солнцем свободный столик у окна. Жест был плавным, полным скрытой грации хищника.

– Позавтракаем вместе? – спросил он, и это был не вопрос. Это была констатация факта. – Я как раз взял круассаны. И имбирный чай. Твой любимый. Видишь, я помню.

И мой план рухнул. План «Библиотека», план «Забыть», план «Холодная отстраненность» – всё полетело в бездну. Потому что он помнил. Он помнил, какой чай я люблю. Он стоял здесь, на моем пути, с этим чаем и этими круассанами, и смотрел на меня так, будто всё уже решено. Будто у меня нет выбора. И самое ужасное – в этот момент, глядя в его серые, полные золотого огня глаза, я поняла, что выбора у меня действительно нет. Я пропала.

Глава 36

Воздух в столовой был спертым, густым, пропитанным запахом вываренной капусты, подгоревшего масла и металлическим привкусом от начищенных до блеска подносов. Этот запах, казалось, въедался в одежду, в волосы, в саму душу. Я стояла напротив Лайама, сжимая в вспотевших пальцах ремешок сумки так, словно это была рукоять спасительного меча, способного разрубить это напряжение. Он смотрел на меня, и его взгляд – этот невозможно теплый, обволакивающий серый шторм – выбивал из легких весь кислород.

Я уже открыла рот. Губы приоткрылись ровно настолько, чтобы исторгнуть короткое, рубящее, как удар хлыста, слово: «Нет». Решительно. Твердо. Бесповоротно. Я представляла, как это будет выглядеть со стороны: ледяная вежливость, легкий кивок, благодарность за потраченное время и эффектный, гордый разворот на каблуках к тому спасительному дальнему столику в углу, где меня ждали верные союзники – одиночество, покой и абсолютная, герметичная тишина.

Там не было места этой невыносимой дрожи в коленях, там не было этих серых глаз, которые, казалось, видели меня насквозь, считывая с кожи каждую мурашку. Я уже набрала полную грудь воздуха, словно ныряльщик перед прыжком в ледяную бездну, уже сформулировала отказ – вежливый, филигранный, но способный заморозить кровь в жилах быстрее, чем любое боевое заклинание, – когда мой взгляд, брошенный поверх его широкого плеча, споткнулся и разбился вдребезги о реальность.

В столовую входил Корнелиус Монтгомери. Собственной персоной. И это явление было сродни маленькому стихийному бедствию, заключенному в шелк и наглухо застегнутый на все пуговицы сюртук бутылочно-зеленого цвета. Цвета тины, цвета застоявшейся воды, цвета тоски.

Он шествовал, и в этом шествовании было столько самолюбования, что воздух вокруг него, казалось, должен был звенеть и искриться от перенасыщения эго. В глазу его поблескивал монокль – нелепый, архаичный аксессуар, который он носил не ради плохого зрения, а ради того, чтобы мир лучше видел его, единственного и неповторимого Корнелиуса.

Его взгляд сканировал зал с методичностью хищника, неторопливо пережевывающего пространство. Он не заметил меня сразу – он вообще редко замечал что-либо, выходящее за пределы его собственного божественного отражения, – но его водянисто-голубые глазки уже ползли по рядам, словно жирные гусеницы, оставляя за собой липкий след.

Еще секунда – и его взгляд зацепится за мой силуэт. Еще полсекунды – и на его тонких бледных губах расцветет та самая влажная улыбка, от которой у меня каждый раз сводило скулы. Еще одно мгновение – и он подплывет ко мне, источая запах мускуса и самодовольства, и мне придется снова выносить его манеру говорить о себе в третьем лице. «Корнелиус сегодня в ударе, не правда ли?», «Корнелиус полагает, что нам стоит обсудить детали помолвки, ибо Корнелиус устал ждать».

Меня передернуло так, словно я лизнула лимон, посыпанный солью.

Лайам заметил перемену мгновенно. Он читал меня, как открытую книгу с крупным шрифтом, и это было и его силой, и его проклятием. Слова отказа, которые я так и не успела выплюнуть, застряли у меня в горле, превратившись в сухой комок, и он это услышал.

Я увидела, как его глаза – эти невозможные, серые, как грозовое небо, глаза – сузились. В них промелькнула молния мгновенного узнавания. Его челюсть, до этого мягко очерченная, превратилась в литой гранит, желваки заходили ходуном под гладко выбритой кожей. Пальцы, державшие поднос с его так и не начатым завтраком, сжались с такой силой, что костяшки побелели, а алюминий жалобно скрипнул, прогибаясь под напором его неконтролируемой магической энергии. По подносу пробежала микроскопическая, едва заметная вибрация – отголосок той разрушительной силы, что жила в нем.

Он проследил за моим взглядом, и я буквально кожей ощутила, как по его спине пробежал холодок узнавания, смешанный с почти осязаемым приливом агрессии. На долю секунды он замер, превратившись в статую – опасную, готовую к броску. А потом он сделал то, чего я не ожидала и отчего мое сердце рухнуло куда-то в пятки, а затем взмыло к самому горлу.

Без слов. Без единого вопроса. Без идиотских шуток и без тени колебаний. Он просто переложил поднос в одну руку, а другой – широкой, горячей, невероятно твердой ладонью – взял меня за локоть. Это прикосновение было не просьбой и не вопросом. Это был акт спасения. Его пальцы обхватили мою руку чуть выше локтя с уверенностью человека, который точно знает, куда идти.

– Идем, – сказал он тихо. Это был даже не шепот. Это был низкий, грудной, вибрирующий звук, который прошел сквозь барабанные перепонки и растекся у меня где-то в основании позвоночника, парализуя волю. В его голосе не осталось ни следа привычной насмешки, ни тени вечного флирта, ни капли вопроса. Только чистая, концентрированная, обжигающая решимость. – Здесь есть другой выход. Через кухню.

Я не сопротивлялась. Боже, я не могла сопротивляться, даже если бы захотела. Мои ноги, ставшие вдруг ватными, подчинились его движению. Я позволила ему увести меня, словно маленькую лодку, которую подхватило мощное океанское течение.

Мы ворвались в раздаточную зону, словно ураган. Запах выпечки здесь был гуще, от него першило в горле, а жар от гигантских печей волнами расходился по тесному пространству. Повара в высоких белых колпаках, застигнутые врасплох нашим вторжением, шарахались в стороны, прижимая к груди гигантские половники и поварешки. Один из них, низенький толстяк с багровым от духоты лицом, открыл было рот для возмущенного окрика, но наткнулся взглядом на лицо Лайама и тут же его закрыл, предпочтя ретироваться за чугунную плиту.

Лайам не бежал, но двигался с такой целеустремленной, пружинистой скоростью, что воздух свистел в ушах. Он толкнул плечом узкую, обитую потрескавшимся дерматином дверь, которая вела в боковой служебный коридор, и мы вывалились с другой стороны столовой, прямо к черному входу.

Здесь было прохладно и сумрачно. Пахло не едой, а сладкой, пьянящей смесью свежей выпечки, принесенной ветром из кондитерской лавки напротив, и пряных, терпких трав, которые сушили под потолком. Мир снова обрел звуки. Где-то вдалеке затихал шум обеденного зала.

Лайам резко остановился, все еще удерживая меня за локоть. Его дыхание было ровным, но я чувствовала, как под его кожей грохочет сердце – тяжело, мощно, набатом. Он резко развернулся ко мне, и мы оказались стоящими непозволительно близко. Я чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом сандалового дерева и озона, как после грозы. Его глаза скользнули по моему лицу, задержавшись на губах, а затем метнулись к дверному проему, откуда мы только что вышли.

– Он не подойдет, – произнес он. В этих двух словах была клятва, отлитая из титана. – Я не дам.

Я попыталась выровнять дыхание, но голос всё равно предательски дрогнул, прозвучав намного слабее и уязвимее, чем мне хотелось бы:

– Ты не можешь контролировать всех, кто ко мне подходит, Лайам. И это… не твоя работа. Ты не обязан.

– Могу попытаться, – отрезал он, и мое сердце пропустило удар. В его глазах вспыхнуло что-то темное, первобытное, собственническое. Это был взгляд не боевого маг, контролирующего хаос, а мужчины, готового разорвать любого, кто осмелится посягнуть на принадлежащее ему. Эта вспышка была настолько откровенной, настолько неподдельной, что воздух между нами заискрился от напряжения. Но уже через секунду это исчезло, сметенное волной его привычного, защитного обаяния. Черты лица смягчились, взгляд из стального стал бархатным. Его губы тронула та самая теплая, чуть ленивая улыбка, от которой у меня каждый раз таяли внутренности. – Идем. Позавтракаем в другом месте. Я знаю одну скамейку в парке. Там тихо, пахнет хвоей, и туда точно не догадается заявиться этот напыщенный павлин, даже если ему надиктуют координаты в его дурацкий монокль.

Мы сидели на скамейке под старым раскидистым дубом, чья кора была испещрена морщинами времени. Это было место, спрятанное от всего мира живой изгородью из разросшегося шиповника.

Утреннее солнце пробивалось сквозь густую листву, словно сквозь витражное стекло, рисуя на пожухлой траве и наших коленях причудливые, дрожащие золотые узоры. Птицы заливались так самозабвенно и громко, будто пытались своим пением заглушить хаос мыслей, роящихся в моей голове.

Лайам, ничуть не смущаясь, разложил прямо на своих коленях, обтянутых форменной тканью, бумажный пакет. Оттуда, источая невероятный аромат сливочного масла и слоеного теста, выглядывали два пышных круассана. Затем он, с ловкостью фокусника, извлек из-под пиджака тяжелую керамическую кружку, над которой еще поднимался легкий пар. Имбирный чай, мой любимый. Он каким-то чудом умудрился сохранить его, протащив сквозь давку на раздаче и сумасшедший спринт через кухню.

– Как ты… – я запнулась, глядя на кружку. – Ты ведь даже не знал, что я соглашусь идти с тобой.

– Я знал, что тебе это понадобится в любом случае, – просто ответил он, протягивая мне кружку, и наши пальцы соприкоснулись. Разряд тока, легкое покалывание пробежало по моей коже.

– Спасибо, – выдохнула я, обхватывая теплую керамику ладонями. Пряный аромат имбиря и меда ударил в нос, успокаивая. – За чай. И за то, что вытащил меня оттуда. Серьезно, Лайам. Ты спас меня в сотый раз.

– Не за что, – отозвался он, отламывая хрустящий край круассана и отправляя его в рот. Он жевал, глядя на игру света в кроне дуба, и его профиль на фоне зелени казался высеченным из мрамора. – Я не мог допустить, чтобы он испортил тебе утро. Ты и так слишком много нервничала в последнее время. Я это чувствую. Ты стала дерганая, словно натянутая струна, готовая лопнуть от любого сквозняка. И я терпеть не могу это чувство.

Я хмыкнула, пряча усмешку за кружкой. Он не знал и половины. Не знал, что главной причиной моих расшатанных нервов, моих бессонных ночей и моего рассеянного вида был вовсе не Корнелиус с его удушающей претенциозностью. Не мать, которая пилила меня письмами о «правильной партии». И даже не надвигающиеся экзамены, которые висели над всем курсом дамокловым мечом.

Главной причиной моей деконцентрации и тахикардии был он сам. Этот невозможный человек, сидящий сейчас рядом, такой спокойный, такой теплый, излучающий эту убийственную смесь грубой силы и почти детской нежности. Причина сидела в миллиметре от моего плеча, стряхивая крошки с брюк, и даже не догадывалась о масштабе катастрофы, которую устроила в моем сердце.

Мы ели молча, но это молчание было не просто паузой в диалоге. Это была живая, дышащая субстанция, наполненная невысказанными словами и пульсирующим напряжением. Оно было уютным, словно старый плед, и одновременно колючим от неопределенности. Я вдруг с удивлением поймала себя на мысли, что мне смертельно, до ломоты в костях нравится сидеть с ним вот так. В тишине. Без дурацких учебников, без изнурительного плана занятий, без острой необходимости спорить с ним до хрипоты, защищая каждый свой шаг. Просто быть рядом. Это было страшное, откровенное открытие.

– Эйра, – его голос прозвучал внезапно, разрезав тишину парка, и я подняла голову, встретившись с ним взглядом. Он смотрел на меня в упор, и во взгляде этом не было привычной игривости. Он был собран, серьезен и оттого как-то особенно уязвим. – Я хотел тебя поблагодарить. За все. По-настоящему.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и я видела, как под тканью его рубашки напряглись мышцы.

– За то, что ты согласилась учить меня, хотя я вел себя как самовлюбленный, полный идиот. За то, что ты терпела мои дурацкие шутки, мои вечные опоздания и мои жалкие попытки вывести тебя из себя. Я же специально тебя задевал, Эйра. Потому что когда ты злишься, у тебя глаза сверкают, как два сапфира, и я… я подсел на это зрелище. Спасибо за то, что ты была рядом на полигоне. Когда та балка рухнула, я видел в твоих глазах не страх за себя, а страх за меня. Ты стояла там, в дыму, в огне, и тянула ко мне руки. Я бы не справился без тебя. Я бы сгорел, если бы не ты.

Я смотрела на него и чувствовала, как к щекам приливает жар, предательский, алый, который не скроешь. Он говорил серьезно. Без своей обычной кривой улыбки, без дурацких подколов, без того вечного бесовского огонька в глазах, который сигнализировал: «Я снова играю, я смеюсь над миром». Сейчас он не играл. Он был обнажен в своей искренности, и от этого зрелища у меня перехватило дыхание, а сердце забилось в горле огромной, перепуганной птицей.

– Не за что, – выдохнула я, и голос прозвучал сдавленно, хрипловато, словно я пробежала кросс. – Ты сам справился. Я только показала, куда идти.

– Ты показала мне гораздо больше, чем просто дорогу, – его голос стал тише, интимнее, он чуть подался вперед, сокращая расстояние между нами на какие-то опасные сантиметры. Я чувствовала запах его дыхания – чай с имбирем и мята. – Ты показала мне, что я могу быть другим. Понимаешь? Всю жизнь мне твердили, что я – боевой маг, что моя судьба – крушить, ломать, разрушать. Что моя сила – это проклятие. А ты… ты показала мне, что я могу лечить. Что мои руки, способные разносить стены в щебень, могут закрывать раны и убирать боль. Ты подарила мне ощущение, что я могу быть полезным. Тем, кто созидает, а не рушит. Тем, кто…

Он замолчал на полуслове, словно споткнувшись о край пропасти. Его кадык дернулся, когда он тяжело сглотнул. Я видела, как он мучительно подбирает слова, как что-то огромное, важное вертится у него на языке, просясь наружу. Это «что-то» пульсировало в воздухе между нами, делая его вязким и горячим.

– Эйра, – начал он снова, и его голос стал почти неслышным, бархатным, обволакивающим. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях, и я впервые видела, чтобы он не мог выдержать прямой зрительный контакт. – Я знаю, что наши официальные занятия закончились. Формально, на бумаге, ты больше не мой наставник. И я понимаю, что у тебя больше нет ни единой логической причины проводить со мной время. Никаких конспектов, никаких зачетов, никакой обязательной отработки. Но, может быть…

Он поднял глаза, и я утонула в этом сером омуте. В них была мольба, прикрытая слоем мужской сдержанности.

– … может быть, мы могли бы просто прогуляться? После пар, сегодня. Никакого плана занятий. Никакого целительства, никаких учебников, никакой магии. Просто… просто мы. Прогулка.

Я замерла с кружкой в руках, чувствуя, как тепло от керамики смешивается с жаром, разливающимся по всему телу. Воздух вокруг нас сгустился до состояния сиропа. Птицы, как по команде, смолкли, и в этой оглушительной тишине было слышно лишь биение двух сердец. Он только что открыл дверь в другое измерение, в измерение, где мы больше не были притворщиками. И от того, как я сейчас отвечу, зависела вся моя дальнейшая жизнь.