Текст книги "Танец Клинков: Академия убийц (СИ)"

Автор книги: Иван kv23

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 31 страниц)

Анастасия замерла в дверях, вдруг не уверенная, что правильно поступает, приходя сюда. Но Григорий поднял голову, словно чувствуя её присутствие, и их взгляды встретились.

«Учитель Григорий…» – её голос прозвучал тише, чем она планировала. – «Могу я задать вам вопрос?»

Он молчал долго, его пальцы медленно сворачивали свиток. Затем он отложил его в сторону и откинулся на спинку кресла, изучая её долгим, оценивающим взглядом, от которого стало не по себе. Словно он видел не девочку-ассасина, а что-то большее, что-то скрытое глубже.

«Ты можешь», – наконец произнёс он, его голос был спокоен, но в нём чувствовалась усталость веков. – «Но я не уверен, что тебе понравится ответ. Правда редко бывает приятной, Анастасия».

Она подошла ближе и села на простой деревянный стул напротив него. Её руки лежали на коленях, пальцы были сжаты так крепко, что костяшки побелели.

Она сделала глубокий вдох. Вопрос, мучивший её всю ночь, наконец нашёл слова.

«Как… как балерина, чьё призвание – дарить красоту миру, может убивать?» – она посмотрела прямо в его глаза, пытаясь найти там осуждение или насмешку, но не нашла ни того, ни другого. – «Разве это не противоречие? Разве искусство и смерть не противоположности? Как я могу быть обеими – танцовщицей и убийцей – не разрушая себя в процессе?»

Григорий молчал так долго, что она начала думать, что он не ответит вообще. Его пальцы медленно поглаживали гладкую древесину посоха, который всегда был с ним, как часть его самого. В свете зелёных факелов его лицо казалось высеченным из старого дерева – морщины, шрамы, бороздки усталости.

Затем он начал говорить. Его голос был низким, почти гипнотическим, каждое слово взвешенным и точным.

«Анастасия, смерть – это часть жизни. Не противоположность. Часть. Неотделимая, неизбежная, необходимая часть».

Он встал, опираясь на посох, и медленно подошёл к узкому окну, через которое едва пробивался свет. «Цветок расцветает – это красота. Цветок увядает – это смерть. Но разве увядание не прекрасно по-своему? Осенние листья, багряные и золотые, падающие с деревьев. Первый снег, покрывающий землю белым саваном. Закат солнца, когда небо горит огнём, прежде чем погрузиться во тьму. Всё это – малые смерти. И все они прекрасны».

Он повернулся к ней, его силуэт был тёмным на фоне окна. «Древние говорили: чтобы понять жизнь, нужно понять смерть. Они не противоположности, как думают многие. Они танцоры в одном вальсе. Одно не существует без другого. Жизнь придаёт смерти значение. А смерть придаёт жизни ценность».

Анастасия слушала, чувствуя, как что-то внутри неё начинает сдвигаться, как ледяной затор на реке в начале весны.

«Но убийство…» – прошептала она. – «Это же не естественная смерть. Это насилие. Это…»

«Вопрос не в том, убивать или не убивать», – перебил её Григорий, его голос стал жёстче. – «Этот выбор уже не твой. Ты в Академии Теней. Ты уже встала на этот путь. Когда ты перешагнула порог этих стен, когда ты взяла в руки кинжалы, когда ты приняла свой первый контракт – выбор был сделан. Вопрос теперь совсем в другом: кого убивать и почему».

Он подошёл ближе и сел напротив, его глаза смотрели прямо в её душу.

«Понимаешь, Анастасия, есть два типа людей с клинками в руках. Убийца без морали – это просто мясник. Он убивает ради денег, ради удовольствия, ради власти, ради самого акта убийства. Он не спрашивает себя, заслуживает ли цель смерти. Ему всё равно. Таких полно в нашем мире – в тёмных переулках, в коррумпированных Гильдиях, даже среди аристократов. И они делают мир хуже. Каждое их убийство добавляет тьму».

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

«Но ассасин с моралью – это совсем другое. Это хирург. Он вырезает опухоль, чтобы спасти тело. Он убивает зло, чтобы защитить невинных. Его клинок падает не потому, что кто-то заплатил больше, а потому, что он решил: этот человек должен умереть для блага мира».

«Мой отец…» – начала Анастасия, но голос её дрогнул.

«Алексей был именно таким», – кивнул Григорий, и в его голосе впервые проскользнула теплота. – «Твой отец – мой старый друг, мой брат по оружию. Я знал его двадцать лет. Да, он убивал. Много раз. Его руки были в крови. Но его клинок падал только на тех, кто заслуживал. Тиранов, которые мучили народ ради развлечения. Работорговцев, торгующих детьми как скотом. Предателей, продававших невинных ради золота. Он был судьёй и палачом в одном лице. И каждая его смерть делала мир чуточку чище, чуточку светлее».

Слёзы жгли глаза Анастасии, но она не позволила им упасть. «Но кто решает, кто заслуживает смерти? – её голос был жёстче, чем она ожидала. – Разве у нас есть право судить? Мы же не боги!»

«Нет, мы не боги», – согласился Григорий. – «Но у нас есть сила судить. А в этом мире, Анастасия, сила – это и есть право. Не справедливость выбирает сильных. Сильные создают справедливость».

Он наклонился ближе, его взгляд был пронзительным. «Но…» – он поднял палец. – «С силой приходит ответственность. Древние называли это "проклятием меча". Когда ты берёшь в руки клинок, ты берёшь на себя выбор – кому жить, кому умереть. И этот выбор будет преследовать тебя всю жизнь. Каждая смерть. Каждое лицо. Они останутся с тобой навсегда».

Он откинулся назад. «Поэтому ты должна выбрать свой моральный кодекс. Сама. Не я, не Академия, не Совет. Ты. И ты должна жить по нему, чего бы это ни стоило. Даже если это будет стоить тебе всего».

Тишина повисла между ними, тяжёлая и плотная, как туман. Анастасия пыталась переварить его слова, но их было слишком много, они были слишком тяжёлыми.

Григорий, словно чувствуя её смятение, медленно встал и подошёл к одному из книжных шкафов. Он долго искал среди полок, затем достал небольшую, потёртую книгу в кожаном переплёте. Обложка была истёртой, страницы пожелтевшими.

Он вернулся и положил книгу перед ней. «Это дневник твоей матери, Елены Теневой».

Анастасия смотрела на книгу, не решаясь прикоснуться к ней. Дневник матери. Женщины, которую она почти не помнила – только обрывки воспоминаний, тёплые руки, колыбельную, запах лаванды.

«Я хранил его все эти годы», – продолжил Григорий. – «Ждал нужного момента. После смерти Елены Алексей отдал его мне и попросил передать тебе, когда ты будешь готова. Я думаю, этот момент настал».

Её руки дрожали, когда она брала книгу. Кожа была тёплой, словно живой.

«Прочти её», – тихо сказал Григорий. – «Она тоже прошла через эти сомнения. Она тоже искала ответ. И она его нашла».

Анастасия не помнила, как покинула библиотеку, как добралась до своей комнаты. Всё было размыто, нереально. Единственной реальностью была книга в её руках.

Она заперлась, зажгла свечу и открыла дневник.

Почерк матери был изящным, но твёрдым. Даты начинались с шестнадцати лет назад, когда Елена только встретила Алексея.

Анастасия начала читать. И не могла остановиться.

Из дневника Елены Теневой:

«15 октября. Мне двадцать два года, и я больше не знаю, кто я такая. Вчера я танцевала в Императорском театре. Публика аплодировала стоя. Я чувствовала себя живой, свободной, прекрасной. А сегодня утром я убила человека. Моим первым контрактом был работорговец. Алексей был со мной, направлял. Но удар наносила я. Мой кинжал. Моя рука. Его кровь на моих пальцах».

«Я не могу быть обычным убийцей. Не могу. Каждая клетка моего тела протестует. Но я также не могу отказаться от этого пути. Алексей рискует жизнью каждый день, чтобы защитить невинных. Наша дочь растёт в мире, где зло не наказывается, если кто-то не возьмёт на себя эту ответственность. Я люблю их обоих. И я выбираю защищать их».

«Поэтому я решила: мои клинки будут падать только на тех, кто сеет страдание. Я не буду брать контракты на политические убийства, на месть, на ревность. Только зло. Только то, что делает мир темнее».

Страницы мелькали одна за другой. История матери разворачивалась перед Анастасией – борьба, сомнения, боль. Но и решимость.

«22 апреля. Сегодня я выполнила свой двенадцатый контракт. Барон Владислав Кровин. Он держал детей в клетках в подвале своего особняка. Использовал их для магических экспериментов. Шестеро умерли. Десятеро – искалечены навсегда».

«Когда я вошла в его покои, он спал. Я могла убить его быстро. Но вместо этого я танцевала. Танцевала для него свой последний танец – „Умирающий лебедь“. Он проснулся и смотрел, не понимая, что происходит. А затем я нанесла удар. Быстро. Милосердно. Он умер, глядя на красоту».

«Я не чувствовала вины. Только облегчение. Облегчение, что его больше нет. Что дети будут спасены. Что мир стал чуточку лучше».

«Я поняла свой путь. Я буду танцовщицей смерти. Но моя смерть будет избирательна. Красива. Справедлива. Каждое моё убийство – это последнее па в танце зла. Освобождение. Не разрушение, а очищение».

Последняя запись была сделана за неделю до смерти матери.

«Я не знаю, доживу ли до конца этой недели. Контракт опасен. Но если что-то случится, я хочу, чтобы моя дочь знала: я не жалею ни о чём. Я сделала свой выбор. Я была балериной. Я была матерью. Я была убийцей. И я была всеми ими одновременно, не отказываясь ни от одной части себя. Это возможно, Настя. Ты можешь быть обеими. Нужно только найти баланс. Найти свою справедливость. И держаться за неё, даже когда весь мир говорит, что ты не права».

Анастасия закрыла дневник. Слёзы текли по её щекам свободно теперь, горячие, очищающие. Но это были не слёзы горя.

Это были слёзы понимания.

«Мама…» – прошептала она в пустоту своей комнаты. – «Ты тоже искала этот баланс. И ты его нашла. Ты показала мне путь».

Она прижала дневник к груди, чувствуя тепло, исходящее от старой кожи. Словно мать всё ещё была здесь, направляя её, поддерживая.

Я не одинока в этом. Мама прошла этим путём. Она нашла ответ. И я тоже найду.

Я буду убивать. Но только зло. Только тех, кто заслуживает. Я буду танцовщицей-освободительницей. Каждое моё убийство будет иметь смысл. Будет справедливым. Будет последним па в танце тьмы.

Впервые с момента перерождения Анастасия Теневая почувствовала покой. Не счастье. Не радость. Но покой – глубокий, тихий, твёрдый.

Она знала теперь, кто она. И она была готова принять это.

Глава 18: Первый осознанный выбор

В раннее утро Академия былa затянута изморосью и туманом. Гулко раздавались шаги по коридорам, но сегодня в воздухе стояла тяжесть чего-то нового – не просто испытания, а настоящая проверка на цену собственной справедливости.

Когда команда вошла в Атриум, Доска Контрактов уже сияла новыми рунами. Толпа расступалась: все знали о свежевыставленном контракте – и все видели явный знак, подчеркивающий его опасность.

Контракт:

Уровень В: устранение барона Виктора Малахова. Обвинения: систематические истязания крепостных, незаконные магические эксперименты на людях, убийство тринадцати детей.

Заказчик: Императорский Суд.

Награда: 200 баллов рейтинга. Доступ к архиву техник среднего уровня.

Анастасия застывает перед строками. Рядом – Максим, его руки сжаты в кулаки, взгляд тревожен и серьёзен; Эллада, чьё лицо кажется вырезанным из воска, в глазах тишина штормового моря.

Максим всматривается в строки:

– Это убийство, Анна, – наконец произносит он. – Не захват. Не расследование. Убийство.

Она не отвечает сразу. На экране Доски под строкой преступлений выведены – будто специально – имена жертв. Дети. Список: имя, возраст. В самом конце – пятилетний мальчик, младший, чем Вика, сестра Анастасии из прошлой жизни. Это имя обжигает её сильнее, чем любой упрёк.

Внутри что-то надламывается – или, наоборот, выстраивается в новую прямую ось:

– Мы берём этот контракт, – её голос не поддаётся дрожи. Он острый, будто скрип колёс по рельсам в ночь.

Максим медлит:

– Ты уверена?

– Я уверена, – Анна смотрит прямо перед собой, а в её взгляде нет ни капли сомнения. – Этот человек… нет, это не человек. Это чудовище. И мир станет лучше без него. Я сделаю это. Мы сделаем это.

Эллада молча кивает. В её чертах сложно прочесть что-то человеческое – это черты Евы до грехопадения: чистота, застывшая невинность и пугающая пустота.

Вечером – стратегия и напряжение.

На столе разложено досье на Малахова и схематический план поместья:

Барон – маг, 3-й ранг Школы Клинка. Пятеро телохранителей – бывшие выпускники Академии, у каждого за плечами не один бой и не одна кровь. Поместье укреплённое, патрули охраняют его в две смены. Магические сигналы, ловушки, эвакуационные туннели.

Анастасия откидывает схемы и закрывает глаза:

– Настоящая цель – его покои. Вход на третьем этаже. Эллада, ты отвечаешь за нейтрализацию сигнальных артефактов. Максим, твои задачи – отвлекающие манёвры, теневая координация в параллельных коридорах. Я иду в центр.

Она усиливает план запуском новой техники, специально отработанной под эту миссию – «Последнее Па: Освобождение». Это сочетание «Шага Призрачной Тени» и вдохновения сценой смерти Одетты: движение настолько наполнено грацией и совершенством, что магический след растворяет сознание жертвы. Смерть становится образом, освобождающим – почти милосердием для мира, не для того, чья жизнь оборвана.

Репетиционный зал, ночь. Лишь одна лампа освещает исцарапанное зеркало, в котором дрожит отражение Анастасии. Ей не нужно оружие для тренировки – весь зал становится инструментом: каждый шаг – реплика, каждый взмах руки – концепция смерти, превращённая в искусство.

Она движется по кругу, будто исполняет сольную вариацию на сцене. Но сегодня за каждым па стоит другой смысл. Мотив. Каждая точка движения – начало убийства, каждый разворот – его подготовка. Артистка смерти, создающая искусство своей болью.

В дверном проёме появляется Эллада, молча прислоняется к стене. Она наблюдает – не судит, не вмешивается.

– Я поняла, Эллада, – негромко говорит Анастасия, не останавливаясь. – Убийство может быть актом милосердия. Не для жертвы – барон не заслуживает ни спасения, ни жалости. Но для остальных. Я освобожу мир от него. Это будет моя первая настоящая роль в этом мире. Не просто танцовщица. Не просто убийца. Танцовщица-освободительница. Каждое убийство будет иметь смысл. Каждое будет справедливым.

Эллада молчит долго. Тишина нависает между ними тяжёлым куполом.

– Ты веришь в это? По-настоящему? – только к вечеру раздаётся её голос. Он звучит так, будто Эллада впервые позволяет себе сомневаться не только в мире, но и в себе.

Анастасия замирает, развернувшись лицом к зеркалу, где отражаются обе – живая и призрачная:

– Да, – тихо, но твёрдо. – Я должна верить. Иначе я просто стану тем, кого я призвана уничтожать.

Она осторожно касается стекла, смотрит в глаза своему отражению. В эту ночь Анастасия переступает порог.

Теперь каждый её шаг – первый осознанный выбор человека, для которого искусство и справедливость слились в единый кодекс. Кодекс, за который она готова платить любую цену.

Глава 19: Последнее па для чудовища

Ночь опустилась на поместье барона Малахова как траурное покрывало, плотное и непроницаемое. Луна скрывалась за облаками, словно не желая быть свидетелем того, что должно было произойти.

Три тени скользили по территории усадьбы – не бежали, не крались, а именно скользили, словно сама тьма отделилась от стен и начала двигаться с намерением.

Эллада шла впереди, её глаза были закрыты, но она видела больше, чем любой зрячий. Её магия слуха улавливала каждую вибрацию – пульсацию сигнальных заклинаний, вшитых в стены, ритм шагов патрулей, даже биение сердец спящих слуг. Она поднимала руку, и невидимая волна её силы нейтрализовывала артефакты один за другим, бесшумно, незаметно, как выключение свечей в пустой комнате.

Максим следовал за ней, его амулеты светились тусклым янтарным светом. Он создавал иллюзорные барьеры – призрачные стены, ложные коридоры, которые заставляли охрану видеть пустоту там, где на самом деле шли трое. Его техника была грубее, чем у Анастасии, но эффективна. Один из патрульных прошёл в метре от них, глядя прямо сквозь, не видя ничего.

А Анастасия двигалась позади них, её призрачные двойники уже начали свой танец. Три, затем пять серебристых силуэтов отделились от её тела и скользили по периметру, отвлекая внимание, создавая хаос там, где его не было. Охранники видели движение в саду, бросались туда – и находили лишь пустоту. К тому времени, когда они понимали обман, команда была уже внутри.

Они поднялись по внутренней лестнице. Третий этаж. Коридор, уставленный дорогими вазами и картинами с изображением охотничьих сцен. В конце – массивная дверь из тёмного дуба. Личные покои барона.

Максим и Эллада остановились у входа, заняв позиции стражей. Их задача – предупредить о приближении, задержать любого, кто попытается войти. Но саму работу, главную работу, должна была сделать Анастасия.

Одна.

Она посмотрела на них. Максим кивнул, в его глазах была решимость, но и тревога. Эллада просто закрыла глаза, её лицо было спокойным, почти умиротворённым.

Анастасия толкнула дверь. Та открылась бесшумно – барон был настолько уверен в своей безопасности, что даже не запирал её изнутри.

Комната была огромной, роскошной до неприличия. Позолоченная мебель, ковры из шёлка, хрустальные люстры. Но роскошь была испорчена тем, что лежало на столах и полках.

Магические артефакты, созданные из человеческих костей. Черепа, использованные как подсвечники. Кристаллы, вставленные в рёбра. Ожерелья из зубов. Всё это пульсировало слабым, больным светом – магия, выжженная из страданий.

На столе лежал дневник. Анастасия подошла и открыла его. Почерк был неровным, местами истерическим.

«Эксперимент № 47. Испытуемый – крепостной мальчик, 7 лет. Попытка извлечь магический резонанс путём продлённой агонии. Результат: частичный успех. Кристалл 3-го уровня. Примечание: дети дают более чистую магию».

Тошнота подкатила к горлу. Анастасия захлопнула дневник.

В центре комнаты, на огромной кровати, спал барон Виктор Малахов.

Толстый мужчина с распухшим лицом, жирными складками на шее, потным лбом. Он храпел, и от него несло вином и чем-то ещё – сладковатым, гнилостным запахом разложения. Даже во сне его лицо было жестоким – губы искривлены в презрительной усмешке, морщины вокруг глаз глубокие, словно выжженные злобой.

Она стояла над ним. Её кинжал был в руке, лезвие сияло в тусклом свете луны, пробивающемся сквозь окно. Один удар в сердце, и всё закончится. Быстро. Тихо. Профессионально.

Но она не спешила.

Она смотрела на него – на чудовище, маскирующееся под человека. Он убил тринадцать детей. Замучил десятки крепостных. Превратил людей в магические инструменты. Он делал это не ради выживания, не ради защиты. Он делал это ради власти, ради удовольствия, ради того, что мог.

«Он – зло. Я – справедливость. Это не убийство. Это освобождение».

ФЛЭШБЕК: Три ночи назад. Заброшенный балетный зал

Пот стекал по спине Анастасии. Она тренировалась уже четыре часа без перерыва, её мышцы кричали от усталости, но она не останавливалась. Перед ней на пыльном полу лежал открытый дневник матери, страницы которого она уже знала наизусть.

«Последнее па – это не убийство. Это освобождение», – писала Елена Теневая. – «Движение настолько совершенное, что сама смерть становится частью красоты. Жертва должна видеть не ярость, не жестокость – только неизбежность и грацию. Только так смерть перестает быть насилием и становится завершением танца зла».

Анастасия начала снова. Па-де-бурре. Три шага на носках. Её призрачные силуэты появились, но они были нестабильны, дрожали, словно отражения в мутной воде. Магические следы рвались, не складывались в единую мелодию.

«Неправильно», – прошептала она, останавливаясь и хватаясь за станок.

Проблема была в намерении. Все её боевые техники строились на агрессии, на желании победить, на силе удара. Но «Последнее Па» требовало противоположного – не ярости, а спокойствия. Не разрушения, а принятия. Не войны, а печального прощания.

Она закрыла глаза, заставляя себя вспомнить. Не бои. Не тренировки. А сцену.

Большой театр. Последний спектакль перед терактом. «Лебединое озеро». Четвёртый акт. Одетта, отравленная предательством возлюбленного, танцует свой последний танец перед тем, как броситься в озеро. Это не был танец агонии или отчаяния. Это был танец освобождения – от боли, от обмана, от жизни, ставшей невыносимой.

Анна Королёва танцевала тогда не для публики. Она танцевала для самой Одетты – даря ей красоту в последние мгновения существования.

«Смерть как освобождение», – прошептала Анастасия, открывая глаза.

Она начала снова. Медленно. Плавно. Без единого резкого движения. Каждый шаг был прощанием. Каждый взмах руки – отпусканием. Только грация. Только печаль. Только красота перед концом.

Магические следы изменились. Они перестали резать воздух агрессивными линиями. Вместо этого они начали петь – тихую, едва слышимую мелодию прощания. Мелодию, которая не атаковала, а обволакивала, не причиняла боль, а успокаивала, парализуя волю, растворяя сопротивление, оставляя лишь способность созерцать красоту.

Эллада, наблюдавшая из дверного проёма, прошептала с благоговением и страхом:

– Это… это жутко. И прекрасно одновременно. Как смотреть на похороны под музыку Чайковского.

Анастасия открыла глаза. Вокруг неё кружились её призрачные двойники, их движения были абсолютно синхронны, как части единого целого. Воздух вибрировал от магии, но это не была агрессивная вибрация боя. Это была вибрация последнего вздоха.

«Последнее Па: Освобождение». Техника была готова.

Максим, стоявший рядом с Элладой, покачал головой:

– Если я когда-нибудь увижу, как ты танцуешь это для кого-то… я буду знать, что его время пришло.

Анастасия посмотрела на него, её лицо было серьёзным:

– Эту технику я применю только один раз. Для того, кто действительно заслуживает. Это не просто убийство. Это… приговор. Последнее, что они увидят, будет красота. Пусть хоть это останется с ними в смерти.

Возвращение в настоящее

Анастасия моргнула, возвращаясь в настоящее. Три ночи упорных тренировок. Три ночи поиска баланса между смертью и искусством. Три ночи превращения танца в приговор.

Теперь пришло время.

Она убрала кинжал обратно в ножны. Не для удара. Для танца.

Она начала двигаться.

Не атаковала. Танцевала.

«Последнее Па: Освобождение».

Её движения были медленными, плавными, абсолютно совершенными. Она начала с па-де-бурре – три шага на носках, такие лёгкие, что казалось, она не касается пола. Её призрачные двойники появились вокруг кровати, окружая барона кольцом серебристых теней.

Затем – арабеск. Она замерла на одной ноге, вторая вытянута назад, руки в идеальной линии. Магические следы, исходящие от её тела, начали вибрировать, создавая звук – не слышимый ушами, но ощутимый душой. Тихую, печальную мелодию прощания.

Барон зашевелился. Его храп прервался. Он открыл глаза – мутные, налитые кровью, сначала не понимающие, где он и что происходит.

Затем он увидел её.

Призрачную фигуру в лунном свете. Девушку в тёмной тунике, танцующую вокруг его кровати. Её силуэты множились, создавая иллюзию десятка танцовщиц, каждая двигалась с нечеловеческой грацией. Мелодия становилась громче, настойчивее, проникая в его разум, парализуя волю.

Он попытался закричать, но голос застрял в горле. Его тело отказывалось слушаться. Магия Анастасии окутала его невидимыми нитями, лишив способности двигаться, оставив лишь способность видеть и понимать.

Она подошла ближе. Её движения были частью танца – плавный переход из арабеска в гран-жете, короткий прыжок, приземление на носки прямо у изголовья кровати. Её лицо было спокойным, почти безмятежным. Не было ярости. Не было ненависти. Только холодная, кристальная решимость.

Она достала кинжал. Лезвие сияло, отражая лунный свет.

«Виктор Малахов», – её голос был тихим, но каждое слово падало как камень в тишину. – «Твой танец окончен. Мир больше не будет страдать от твоих рук. Это – твоё последнее па».

Он смотрел на неё, его глаза были широко раскрыты от ужаса. Впервые в жизни барон Виктор Малахов понял, что такое быть беспомощным. Что такое видеть свою смерть и не иметь возможности её предотвратить.

Анастасия подняла кинжал. Её движение было частью хореографии – изящный взмах руки, переходящий в точный, милосердный удар.

Одно движение. Прямо в сердце.

Барон задрожал. Его рот открылся, но из него не вышло ни звука. Кровь хлынула, окрашивая белые простыни в багровый цвет.

Последнее, что он видел перед тем, как тьма поглотила его, было её лицо. Прекрасное. Спокойное. Неумолимое. Красота была последним, что видел барон Виктор Малахов, убийца детей.

Анастасия вытащила кинжал, вытерла его о край простыни и вернула в ножны. Она стояла над телом ещё несколько секунд, глядя на то, что осталось от чудовища.

Она не чувствовала триумфа. Не чувствовала радости. Только… покой. Глубокий, тихий покой.

«Справедливость свершилась. Мир стал чуточку чище».

Они покинули поместье так же тихо, как вошли. Тревога была поднята только через час, когда слуга зашёл в покои барона с утренним кофе и обнаружил тело.

К тому времени троица уже была в Академии.

На Доске Контрактов вспыхнула надпись, видимая всем студентам:

«КОНТРАКТ УРОВНЯ B: ВЫПОЛНЕН. ЦЕЛЬ УСТРАНЕНА. КОМАНДА „СЛОМАННЫЕ КЛИНКИ". НАГРАДА: 200 БАЛЛОВ РЕЙТИНГА. ДОСТУП К АРХИВУ СРЕДНЕГО УРОВНЯ».

Студенты смотрели на надпись с изумлением и недоверием. Команда третьекурсников выполнила контракт, предназначенный для пятого курса. И это было не захват. Это было убийство.

Но Анастасия не обращала внимания на взгляды, шепотки, удивление. Она сидела в заброшенном балетном зале, её блокнот лежал перед ней на пыльном полу. Максим и Эллада сидели рядом, молча ожидая.

Она взяла перо и начала писать.

«Моральный кодекс Восьмой Школы:

1. Убивать только тех, кто заслуживает – преступников, тиранов, чудовищ, сеющих страдание.

2. Каждое убийство должно иметь цель – защита невинных, восстановление справедливости, очищение мира от зла.

3. Убийство как искусство – красиво, точно, милосердно к миру, но не к жертве.

4. Никогда не убивать невинных, детей, тех, кто может исправиться и измениться».

Она закончила писать и положила перо. Максим и Эллада склонились, читая через её плечо.

Максим нарушил тишину первым:

– Ты действительно веришь, что мы можем жить по этим правилам? – в его голосе была не насмешка, а искренний вопрос.

Анастасия посмотрела на него, затем на Элладу. Её глаза были спокойными, решительными.

– Мы должны, – ответила она. – Иначе мы ничем не лучше тех, кого убиваем. Этот кодекс – единственное, что отделяет нас от чудовищ. Единственное, что делает нашу работу справедливостью, а не бойней.

Эллада кивнула, впервые за долгое время на её лице появилось что-то похожее на улыбку.

– Тогда я с тобой, – сказала она тихо. – Танцовщица-освободительница. Мне нравится.

Максим вздохнул, но затем тоже кивнул.

– Хорошо. Если мы делаем это, то делаем правильно. Я с вами.

Анастасия закрыла блокнот и прижала его к груди. Впервые с момента перерождения она чувствовала, что нашла свой путь. Не балерины. Не убийцы. А чего-то большего – танцовщицы, несущей справедливость на остриях кинжалов, облачённой в грацию и беспощадность одновременно.

Восьмая Школа родилась в эту ночь. Школа, где смерть была не разрушением, а последним па в танце зла. Школа, где убийство становилось освобождением.

И Анастасия Теневая стала её первой ученицей и мастером одновременно.

Глава 20: Новая угроза, старые предрассудки

Утро в Академии Теней началось с гула толпы в Атриуме. Сотни студентов столпились перед Доской Контрактов, их взгляды были прикованы к новой надписи, вспыхнувшей огненно-золотыми рунами – знак контракта уровня А, самого высокого для студентов.

Анастасия протиснулась сквозь толпу, чувствуя на себе взгляды – одни полные уважения, другие завистливые, третьи откровенно враждебные. За последний месяц «Сломанные Клинки» перестали быть посмешищем. Два выполненных контракта уровня B и C, признание Совета, новый статус – «экспериментальный стиль магии движения». Она поднялась с восьмого на седьмой ранг, Максим – с девятого на восьмой, даже Эллада получила официальную благодарность, хотя её ранг остался десятым.

Но признание рождало не только уважение. Оно рождало зависть, недоверие и жажду доказать, что «танцовщица» всё ещё не достойна стоять рядом с настоящими убийцами.

Анастасия остановилась перед доской, читая новый контракт:

«КОНТРАКТ УРОВНЯ А:

Устранение банды работорговцев „Железная Цепь".

Главарь: Борис Кремень, бывший мастер 2-го ранга Школы Цепи, изгнанный за запрещённые эксперименты.

Преступления: похищение 47 детей за последние три месяца. Торговля живым товаром. Магические эксперименты на невинных.

Местонахождение: заброшенные доки, порт Санкт-Петербурга, сектор 7.

Награда: 500 баллов рейтинга. Личная аудиенция у Совета Семи Школ.

Требования: команда минимум 4 человека, ранг не ниже 8-го для лидера.

Статус: открыт для третьего курса и выше».

Её сердце забилось быстрее. Сорок семь детей. Работорговцы. Это был именно тот тип контракта, ради которого она создала свой моральный кодекс. Зло, которое нужно вырезать из мира.

Рядом появился Максим, его массивная фигура прокладывала путь сквозь толпу.

«Это наш контракт, Анна», – тихо сказал он, но в его голосе была сталь.

Эллада подошла с другой стороны, её тёмные глаза были закрыты, но она уже «слушала» контракт, чувствуя магические следы, оставленные на доске теми, кто создал это задание.

«Четыре человека минимум», – прошептала она. – «Но нас только трое».

Анастасия сжала кулаки. Это была проблема. Совет требовал четырёх для контрактов уровня А по причине – работорговцы были не просто бандитами. Их главарь, Борис Кремень, был обученным мастером, знавшим все техники Школы Цепи. Его магия специализировалась на контроле и удушении – идеальное противоядие против ближнего боя.

Им нужен был кто-то с дальнобойными атаками. Лучник. Маг дальнего боя. Кто-то, кто мог прикрывать их спины, пока они врывались внутрь.

«Нам нужен четвёртый», – сказала Анастасия вслух.

Толпа вокруг них зашевелилась. Несколько студентов обменялись взглядами, но никто не подошёл. «Сломанные Клинки» могли быть успешными, но они всё ещё носили клеймо. Клеймо слабаков, которые выросли слишком быстро. Многие считали их успех везением, а не мастерством.

«Команда смертников ищет жертву?» – насмешливый голос разрезал гул толпы.

Анастасия обернулась.

У края тренировочной площадки стояла девушка, которую Анастасия видела раньше, но никогда не разговаривала с ней.

Ирина Снежная. Четвёртый курс. Пятый ранг Школы Лука – респектабельное положение для своего возраста. Высокая, почти на голову выше Анастасии, с длинными белокурыми волосами, собранными в строгую косу. Её лицо было идеально правильным, как у фарфоровой куклы, но холодным – ледяные голубые глаза смотрели с высокомерием и презрением. За спиной – длинный композитный лук из чёрного дерева с серебряными рунами, в колчане – стрелы с белым оперением.