Текст книги "Танец Клинков: Академия убийц (СИ)"

Автор книги: Иван kv23

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 31 страниц)

Я побежала.

Ноги скользили по крови и пеплу, но я не замедлялась. Я взлетела по ступеням к трону, чувствуя, как внутри собираются последние остатки сил для финального удара.

Громов стоял и ждал. Он не пытался бежать. Он даже не выглядел испуганным.

Когда я оказалась в десяти шагах от него, он медленным движением расстегнул застежку своего тяжелого, расшитого золотом директорского плаща. Ткань упала на пол, обнажая то, что скрывалось под ней все эти годы.

Он был не в мундире чиновника. На нем был боевой костюм ассасина – потертая черная кожа, усиленная вставками из матового металла, множество ремней и креплений. Костюм человека, который привык убивать лично, а не чужими руками.

Его руки скользнули к поясу. Два движения – быстрых, неуловимых, как укус змеи.

В его ладонях блеснули парные кинжалы. Не церемониальные игрушки, а настоящие боевые инструменты. Тёмная сталь, зазубренные лезвия, рукояти, стертые от частого использования.

Он перехватил их обратным хватом, и я увидела, как вокруг его фигуры сгустился воздух. Поток откликнулся на его зов мгновенно и мощно.

– Ты думала, я стал директором только за красивые глаза и интриги? – Громов усмехнулся, и в этой усмешке было что-то волчье. – Я был Мастером Кинжала ещё до того, как ты научилась ходить, девочка.

Он шагнул мне навстречу, и его движения были текучими, опасными. В них не было старческой скованности. Это были движения хищника, который, наконец, сбросил овечью шкуру.

– Ты хотела справедливости? – он развел руки в стороны, приглашая меня в круг смерти. – Приди и возьми её.

Я остановилась в пяти шагах. Мои собственные клинки казались тяжёлыми, как свинец. Дыхание с хрипом вырывалось из груди. Но я знала одно: этот танец закончится только тогда, когда один из нас перестанет слышать музыку.

– С удовольствием, – выдохнула я.

И сделала шаг вперёд.

ГЛАВА 78: Дуэль мастеров

Возвышение, где стоял трон, некогда символ незыблемой имперской власти, превратилось в нашу последнюю сцену – остров, отрезанный от остального мира бушующим морем хаоса. Вокруг гремел бой: Алексей, похожий на воплощение шторма, вместе с людьми Крюка яростно отбивал атаки остатков наёмной гвардии. Ирина, заняв позицию на верхнем балконе, стала их невидимым ангелом-хранителем, её магические стрелы находили тех, кто пытался зайти к ним в тыл. В дальнем конце зала дворцовые гвардейцы отчаянно боролись с огнём, пожирающим тяжёлые бархатные портьеры, но здесь, в дрожащем круге света от единственной уцелевшей люстры, существовали только мы двое.

Громов шагнул первым.

В этом движении не было ни театральной ярости, ни показной грации. Была лишь холодная, скупая, отточенная десятилетиями эффективность. Он не тратил силы на запугивание или лишние шаги. Каждый его жест был подчинен одной, предельно ясной цели – убить. Быстро, экономно, без права на апелляцию. Его парные кинжалы, чёрные, как запекшаяся старая кровь, не сверкали в свете свечей. Они, казалось, впитывали свет, словно две маленькие голодные бездны, готовые поглотить всё живое.

Я стояла напротив, ощущая, как мелкая, противная дрожь усталости пробегает по икрам. Силы были на исходе, резерв Потока почти пуст, но отступать было некуда. За моей спиной – друзья, которые доверили мне свои жизни. Впереди – человек, укравший у меня прошлое и пытающийся уничтожить будущее. Идеальная, ужасающая симметрия трагедии.

– Начнём? – его голос прозвучал тихо, почти вежливо, как приглашение на вальс, но от этой вежливости веяло могильным холодом и сырой землёй.

Он атаковал без предупреждения, без замаха, без звериного рыка. Его тело просто сместилось в пространстве, смазалось в воздухе, и вот он уже рядом, его кинжал летит мне в горло с неотвратимостью гильотины. Это не было похоже на те бои, что я вела раньше с другими студентами или наёмниками. Это был не танец. Не дуэль чести. Это была работа высококлассного мясника.

Я парировала, выставив блок, но удар был такой силы, что он отдался в плече тупой, ноющей болью, прострелившей до самого локтя. Он был сильнее. Намного сильнее. Физически, магически, технически. Двадцать лет боевого опыта против моих двух лет выживания в аду Академии. Его удары были короткими, точными, он не вкладывал в них лишней энергии, но каждый нёс в себе знание о сотнях таких же поединков, о сотнях жизней, которые он оборвал.

– Слишком широко, – сухо прокомментировал он, легко уходя от моего выпада, словно читал мои мысли. Его кинжал небрежно скользнул по моему клинку, отводя его в сторону, открывая мою защиту. – Слишком много эмоций. В этом твоя беда. Ты танцуешь, девочка. А в бою нужно убивать.

Его второй клинок, который я на миг упустила из виду, как змея, выскользнул из тени и чиркнул по моему боку. Неглубоко, но больно, как от ожога раскалённым железом. Белая пачка, уже и так усыпанная кровавыми узорами, обрела ещё один, свежий и яркий.

Я стиснула зубы, подавляя стон. Поток внутри меня бурлил, требуя выхода, требуя взорваться силой, но Громов не давал мне пространства. Он «душил» мои атаки в зародыше, прерывая ритм, сбивая дыхание, не давая набрать инерцию для моих любимых вращений. Он знал меня. Он знал мой стиль. Ведь он сам учил тех, кто учил меня.

– Твой отец тоже любил красоту, – его голос прозвучал прямо у меня над ухом, хотя секунду назад он был в метре. Техника «Призрачных шагов», высший пилотаж Школы Кинжала, но в его исполнении она была совершенна и отвратительна. – Он считал, что убийство может быть искусством. Что у смерти есть эстетика. Глупец. Убийство – это ремесло. Грязное, тяжелое ремесло. Такое же, как у золотаря или палача.

Ещё один выпад. Я отбила его, но лезвие всё же задело бедро. Кровь потекла по ноге горячей струйкой, пропитывая колготки и делая шёлковую туфельку скользкой. Я пошатнулась, едва не потеряв равновесие на предательском паркете.

– Замолчи! – выкрикнула я, вкладывая всю оставшуюся злость, всю боль и отчаяние в «Гранд-батман» – высокий, мощный удар ногой, усиленный магией Потока. Воздух вокруг моей ступни загудел от напряжения.

Он даже не моргнул. Просто сделал полшага назад – ровно столько, сколько нужно, чтобы моя нога, способная проломить кирпичную стену, рассекла пустоту. Я провалилась в удар, потеряла равновесие на долю секунды, но этой доли ему хватило с лихвой. Он шагнул вперёд, входя в мою «мертвую зону» защиты, как нож в мягкое масло.

Я не успела поднять руки. Я не успела ничего.

Удар тяжелой рукоятью кинжала пришёлся точно в солнечное сплетение, туда, где сходятся все нервные узлы.

Мир потемнел, сузившись до одной пульсирующей точки боли. Воздух с хрипом вырвался из лёгких, словно меня ударили прессом. Я рухнула на колени, пытаясь вдохнуть, но грудь словно сковало раскалённым железным обручем. Я хватала ртом воздух, которого вдруг стало катастрофически мало, но получались лишь тихие, беспомощные, жалкие всхлипы.

Клинки выпали из моих ослабевших рук, звякнув о паркет. Этот звук, чистый и печальный, прозвучал для меня как собственный похоронный колокол.

Громов стоял надо мной. Спокойный. Невозмутимый. Он даже не запыхался. На его лице не было ни триумфа, ни радости победителя – лишь выражение брезгливой, холодной жалости, с какой смотрят на раздавленное назойливое насекомое. Он медленно, почти любовно вытер свой кинжал о рукав, не сводя с меня глаз.

– Видишь? – сказал он, лениво поигрывая лезвием. Свет от люстры ложился на сталь, и она казалась живой, голодной. – Красота не спасает. Стиль не защищает. Твои пируэты бесполезны. В этой жизни побеждает тот, кто готов отбросить всё лишнее, всю эту шелуху вроде чести, морали и искусства. Побеждает тот, кто эффективнее.

Он занёс руку для последнего, завершающего удара. Медленно, демонстративно. Он наслаждался моментом. Он не просто хотел убить меня. Он хотел, чтобы я видела свою смерть, чтобы я осознала своё поражение, чтобы я умерла униженной, сломленной, признавшей его правоту.

– Передай привет папочке, – его тонкие губы скривились в злой усмешке. – Скажи ему, что его философия проиграла. Окончательно.

В этот момент время застыло, превратившись в вязкую, тягучую янтарную смолу.

Я видела холодный блеск лезвия, нацеленного мне в основание шеи. Видела каждую морщинку, каждую пору на его лице, искажённом торжеством. Видела своё отражение в его холодных, пустых зрачках – маленькую, жалкую, беспомощную фигурку в грязном, окровавленном платье, стоящую на коленях.

Он был прав. Во всём был прав. Силой его не взять. Скоростью – тоже. Техникой Школы Кинжала, которой он владел как бог, – тем более. Любое моё движение из арсенала ассасина было для него открытой книгой. Он знал все мои приёмы, потому что они – лишь бледная, несовершенная копия его собственных. Он предсказывал каждый мой шаг, каждый вздох.

Но он не знал одного.

Он видел перед собой Анастасию Теневую, дочь своего врага, недоучку из Академии. Но он не видел Анну Королёву. Он не видел приму-балерину, которая умерла на сцене Большого театра, чтобы родиться заново.

Я не стала пытаться блокировать. Не стала пытаться уклоняться в сторону, как требовал инстинкт и кодекс ассасинов. Вместо этого я сделала то, что было самым нелогичным, самым глупым, самым самоубийственным с точки зрения любого бойца.

Я расслабила тело. Полностью. Позволяя гравитации сделать своё дело.

Я просто упала на спину, одновременно резко подтягивая колени к груди.

Кинжал Громова с противным, хищным свистом рассёк воздух там, где секунду назад была моя шея. Он промахнулся. Впервые за весь бой. Впервые за, возможно, многие годы. Это было так неожиданно, так неправильно, что его глаза на миг расширились от искреннего удивления. Он потерял равновесие, наклонившись слишком низко, вкладывая в удар, который должен был стать смертельным, всю массу своего тела.

Это был мой шанс. Единственный. Последний. Крошечное окно возможности, которое закроется через мгновение.

Я выстрелила ногами вверх, используя инерцию падения. Мои стопы, обутые в лёгкие балетные туфли, мгновенно укреплённые остатками Потока, ударили его точно в грудь и подбородок. Это был не жёсткий, ломающий кости удар каратиста. Это была классическая «поддержка» из па-де-де, когда партнёршу подбрасывают в воздух. Только сейчас «партнёром», взлетающим против своей воли, был он, а я была землёй, отталкивающей его.

Удар отбросил его назад, как от столкновения с невидимым тараном. Он пошатнулся, нелепо взмахнул руками, пытаясь устоять, но сила инерции была неумолима. Я уже перекатилась через плечо и вскочила на ноги. Ловко, плавно, бесшумно, как кошка.

Мои клинки остались лежать на полу. Я была безоружна перед вооружённым мастером.

Громов восстановил равновесие, тряхнул головой и сплюнул на паркет густую кровь. В его глазах исчезла насмешка. Там появился холодный, внимательный, изучающий расчёт. Он понял: он переоценил себя и недооценил меня. Больше он такой ошибки не допустит.

– Неплохо, – процедил он сквозь зубы, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. – Трюкачество. Дешёвый цирк. Но надолго ли тебя хватит? Ты пуста, девочка.

Я не ответила. Вместо этого я закрыла глаза.

Я слышала, как бьётся мое сердце – тяжело, гулко, отдаваясь в висках. Слышала, как где-то в стороне, в хаосе битвы, стонет раненый Крюк. Слышала тихий, едва уловимый звон магического барьера, который Ирина всё ещё поддерживала где-то наверху, защищая наших от шальных выстрелов. Слышала дыхание Алексея, который бился за мою жизнь внизу.

Мне не нужны клинки. Мне не нужна сталь. Всё это – костыли.

«Танец – это рассказ истории», – когда-то говорил отец, сажая меня маленькую на колени. – «Твоё оружие – твоя история. Твоя правда».

Но моя история – это не только кровь, предательство и месть. Моя история – это гул за кулисами перед премьерой. Это запах пудры, канифоли и старого дерева. Это слепящий, жаркий свет софитов. Это великая музыка Чайковского, которая, казалось, текла в моих жилах вместо крови. Это «Жизель», сходящая с ума от горя и предательства, но прощающая. Это «Одетта», превращающаяся в лебедя под холодным лунным светом.

Я открыла глаза.

– Ты прав, Антон, – сказала я тихо. Мой голос был спокоен, пугающе спокоен для человека, стоящего на краю гибели. И этот внезапный покой напугал его больше, чем любой яростный крик. – В бою нужно убивать. Ты мастер убийства. Но кто сказал, что убийство не может быть высоким искусством?

Я развела руки в стороны. Медленно. Плавно. Текуче. Мои пальцы сложились в изящную мудру, которую я никогда не видела в пыльных учебниках Академии, но которую знала каждая прима-балерина, выходя на поклон к восхищённой публике.

Поток вокруг меня изменился. Он перестал быть бурной, хаотичной рекой, которую я пыталась силой направить на врага. Он стал тихим, глубоким озером. Гладким, как чёрное зеркало, в котором отражается бездна.

Громов нахмурился. Он чувствовал это изменение кожей, но не понимал его природы. Он был мастером смерти, виртуозом уничтожения, но он был абсолютным профаном в жизни, в красоте, в созидании. Для него всё это было лишь бесполезной, сентиментальной шелухой.

– Что ты делаешь? – рявкнул он, делая шаг вперёд. Он хотел прервать то, чего не понимал, уничтожить неизвестное.

Я улыбнулась. Не зло, не мстительно. А так, как улыбаются перед выходом на сцену, зная, что сейчас сотворишь чудо.

– Я меняю декорации, – прошептала я, глядя ему прямо в глаза. – И музыку. Ты слышишь музыку, Антон?

И сделала первый шаг. Не в атаку. Не в защиту.

Плие.

Мягкое, глубокое приседание. Первая позиция. Колени в стороны, спина прямая, как струна.

Громов замер, сбитый с толку. Это движение не несло в себе угрозы. Оно было бессмысленным, абсурдным в смертельном бою. Но именно оно было началом. Началом моего последнего, самого главного танца. Танца, в котором не будет фальшивых нот.

ГЛАВА 79: Умирающий лебедь

Плие стало началом конца.

Колени мягко разошлись в стороны, пятки плотно прижались к полу, спина вытянулась в струну. Казалось бы, просто приседание, простое движение, которому учат маленьких девочек в первом классе хореографического училища. Но именно в этом простом движении я впервые за всю дуэль перестала быть учеником Академии и снова стала тем, кем была раньше.

Балериной.

Громов заметил перемену почти сразу, но не понял её. Я видела по тому, как дрогнул у него уголок рта, как на короткий миг в глазах мелькнуло не раздражение и не ярость, а растерянность.

Он ожидал, что после плие последует выпад. Что я рванусь вперёд, попытаюсь ударить в пах или горло, попытаюсь использовать его временную заминку. Так учили нас обоих: любое «бесполезное» движение в бою – ошибка. Ошибки нужно карать.

Но я не атаковала.

Я медленно выпрямилась, поднимаясь на полупальцы. Кровь на пачке потемнела, ткань прилипла к коже, но тело слушалось. Мои руки, лишённые оружия, поднялись не как клинки, а как крылья – мягко, чуть дрожа в кистях, словно подхваченные невидимым ветром. Плечи опустились, шея вытянулась, подбородок чуть наклонился к груди.

Потом я сделала шаг в сторону. Не к нему, не от него, а по диагонали, в никуда.

– Ты спятила? – в голосе Громова прозвучало чистое, неподдельное недоумение. – Решила потанцевать перед смертью?

Я не ответила. Я просто продолжила.

Мои ноги скользили по окровавленному паркету так, словно это была гладь замёрзшего озера. Бурре – мелкие, перебирающие шаги на носках. Их всегда учили делать легко, невесомо, но сейчас они казались чем-то большим, чем просто шаги. С каждым движением Поток вокруг меня менял структуру: переставал быть бурным, рваным, как до этого в бою, и становился вязким, медленным, тягучим.

Я чувствовала, как он обволакивает всё пространство сцены, как тихий туман над водой. Каждый шаг оставлял в нём небольшую рябь. Не удар, не всплеск – рябь, в которую мог провалиться взгляд.

Громов дёрнулся, затем всё-таки сделал проверочный выпад – короткий, резкий, как укус змеи. Остриё кинжала должно было рассечь мне плечо.

Но меня там уже не было.

Я не «уклонилась» в привычном смысле. Я просто утекла. Моё тело опустилось чуть ниже, плечо ушло из линии атаки, позвоночник изогнулся дугой, а руки мягко скользнули по воздуху, как крылья уставшей птицы. Лезвие прошло в миллиметре от кожи, и я даже почувствовала холод стали, но ни капли крови не пролилось.

Вместо резкого ответного удара я сделала плавный, растянутый во времени поворот. Шея склонилась, пальцы кистей затрепетали в характерном дрожании «лебединых» рук. Старое движение, отточенное тысячами повторений, вернулось в тело так естественно, словно все эти годы я провела не в Академии убийц, а в репзале.

Я начала партию «Умирающего лебедя».

Не целиком – на полноценную хореографию просто не осталось бы сил, да и времени. Но я взяла её суть. Тот самый ритм угасания, на котором замирали залы. Тот же дыхательный рисунок, эти мягкие, будто сломанные, взмахи рук, эта едва заметная дрожь, проходящая по телу от плеч до кончиков пальцев.

Всё вокруг словно притихло. Звон стали, крики, треск пламени отодвинулись куда‑то за грань восприятия. Я краем глаза видела, как Алексей замер с рапирой в руке, как Крюк, сидя, привалившись спиной к колонне, не сводит с нас единственного глаза, как даже один из наёмников, ещё не добитый, застыл, прижавшись к стене.

Они видели не бой. Они видели танец.

Поток усилил эффект. Я не плела заклинаний в привычном понимании, не строила сложных фигур. Я просто позволила ему течь через движение, через дыхание, через эмоцию. Каждый мой выдох наполнял пространство вокруг мягкой, вязкой тишиной. В этой тишине любое резкое движение казалось кощунством.

Громов нервно дёрнул плечом.

– Перестань, – его голос стал глухим, хриплым. – Хватит этих детских спектаклей.

Он ударил снова. На этот раз серьёзно, вкладывая силу. Серия коротких, колющих ударов по тем ключевым точкам, где нет брони. Горло. Сердце. Печень. Комбинация, от которой не уходят.

Я не уходила. Не блокировала. Не перехватывала его клинки.

На первый удар я ответила мягким прогибом назад, почти касаясь затылком пола. Кинжал прошёл над лицом, рассёк воздух так близко, что потянул за собой прядь волос.

На второй – моё тело медленно «сложилось», будто меня подломили, и я осела вниз, прижимая локти к телу, как птица, втягивающая крылья. Лезвие пропахало воздух там, где должно было быть моё сердце.

На третий – я развернулась вокруг собственной оси, не ускоряясь, не рванувшись, а просто продолжая свой танец, и оказалась у него за спиной, даже не коснувшись его.

Это сводило его с ума. Его техника строилась на чтении паттернов, на предсказуемости боёв. Но сейчас перед ним не было бойца. Перед ним был образ, воплощение умирающей птицы, и этот образ ломал все привычные закономерности.

Я чувствовала, как его Поток дергается, как рвётся ритм. Эмоция, которую я вливала в пространство, была слишком сильной и слишком честной. Печаль. Усталость. Смирение перед последним шагом. Даже если разум сопротивляется, тело всё равно откликается на такие вещи.

Он отступил на полшага, пытаясь вырваться из этого навязанного темпа.

– Прекрати, – процедил он, словно через зубную боль. – Это не сцена, Теневая. Я не твой зритель.

Но он уже смотрел. Не просто смотрел – он видел. Его внимание, его фокус, то самое оружие, которым он всегда пользовался, теперь обернулись против него. Его взгляд цеплялся за каждую линию, за каждое дрожание кистей, за каждое еле заметное смещение центра тяжести.

Я сделала шаг назад, потом ещё один. Корпус согнулся вперёд, руки опустились, кисти бессильно болтались. «Лебедь» слабел, плавал всё медленнее, всё ближе к воображаемому берегу.

В голове всплыло другое озеро – не кровавый паркет этого зала, а зеркальная гладь сцены Большого. Я вспомнила свой первый «Умирающий лебедь» – в прошлой жизни, когда Анна Королёва ещё не знала, что смерть можно встретить не только в аплодисментах, но и под обломками люстры. Тогда зал затаил дыхание ровно в том же месте, где сейчас затаили его враги и друзья.

Там, в темноте амфитеатра, сидели люди в дорогих платьях и фраках, и каждый из них на миг верил, что на сцене действительно умирает птица. Сейчас, в этом зале, те же люди – или их дети – стояли по стенам, с прижатыми ко рту руками, и снова верили. Только на этот раз птица могла забрать кого‑то с собой.

Я опустилась на одно колено, затем на второе. Колени болезненно ударились о паркет, но я не дрогнула. Голова склонилась к груди, плечи затряслись. Руки, только что плавно плывшие в воздухе, бессильно опали вдоль тела. Грудь тяжело вздымалась.

Я выглядела сломанной. Выгоревшей. Почти мёртвой.

Внутри же Поток, наоборот, уплотнялся до предела. Я собирала в одном узле каждое ещё живое нервное окончание, каждую искру силы в мышцах, каждую каплю ярости, боли, любви, которую носила в себе. Я читала внутренний счёт, как перед кульминацией вариации.

Раз. Вдох. Два. Выдох. Три.

– Красиво, – неожиданно тихо сказал Громов.

Я услышала, как приближаются его шаги. Не спешка. Не бросок. Размеренная поступь человека, уверенного в своей победе. Человека, который идёт не на бой, а на добивание подранка.

– Ты действительно талантлива, Анна, – его голос стал ниже, почти ласковым. – Если бы родилась в другой семье, я, возможно, сделал бы тебя своей правой рукой. Но ты выбрала не ту сцену. И не ту роль.

Он подошёл совсем близко. Я видела носки его сапог перед собой – чёрная кожа, запачканная кровью и пеплом. Кинжалы он держал расслабленно, остриём вниз. В этот момент он перестал видеть во мне угрозу. Я стала декорацией. Последним аккордом его триумфа.

– Пора опустить занавес, – сказал он.

Он поднял правую руку. Не рывком, не стремительным ударом. Медленно. Торжественно. Как жрец, заносящий нож над грудью жертвенной птицы. Лезвие чуть дрогнуло в свете уцелевших свечей.

В этот миг я почувствовала под правой ладонью холодный укол реальности.

Металл.

Один из моих кинжалов, выбитых в начале дуэли, лежал совсем рядом, наполовину утонув в подоле пачки. Всё это время он был здесь, в пределах досягаемости, но я не могла позволить себе даже мельчайшего движения, которое выдало бы эту находку.

Сейчас – могла.

«Сейчас».

Взрыв.

Это не было похоже на начало движения. Это было похоже на детонацию давно заложенной бомбы.

Я не поднималась медленно. Я выстрелила собой вверх.

Ноги, казавшиеся секунду назад ватными и чужими, сработали как сжатые до предела пружины. Я оттолкнулась от пола изо всех сил, чувствуя, как под подошвами хрустит паркет. Правая ладонь в тот же момент сомкнулась на рукояти кинжала, скрытого в складках пачки. Всё это заняло меньше удара сердца.

Я взмыла в воздух, закручиваясь в вихре.

Это был гран-жете – большой прыжок, которому меня когда‑то учили в светлом зале с зеркалами. Только там я перелетала через воображаемый ручей, а здесь – через пропасть между жизнью и смертью. Я вложила в толчок не только остатки физической силы, но и весь Поток, который бережно берегла. Взрывная волна магии вырвалась наружу, закручиваясь вокруг меня спиралью, ускоряя вращение.

Я видела всё в замедлении.

Громов стоял слишком близко, чтобы успеть отпрянуть. Его правая рука всё ещё была занесена для удара, обнажая грудь. Левая только начала подниматься для защиты, но запоздала. Его зрачки расширились, впуская в себя весь мир.

Он ожидал увидеть перед собой рывок раненого зверя. Ожидал ещё одну попытку прямого удара. Но не это.

Он увидел взлетающий над ним белый силуэт, разодранный красными пятнами. Увидел распахнутые в прыжке руки, в одной из которых блеснула сталь. Увидел лицо, искажённое не злобой, а странным, почти печальным спокойствием.

«Лебедь не мстит. Лебедь просто умирает красиво» – мелькнула чужая, отстранённая мысль где‑то на краю сознания.

Рука с кинжалом вытянулась вперёд, в идеальной линии арабеска. Всё тело вытянулось следом – струной, стрелой, лучом. Мир сузился до одной точки – крошечного участка ткани на его груди, где под кожей билось сердце.

Удар.

Не было лязга стали о металл. Его щит, его магическая защита, его боевой костюм – всё это не успело собраться заново после предыдущих нагрузок. Я пробила пустоту, пробила кожу, пробила рёбра.

Клинок вошёл в его грудь легко, как в воду.

По самую рукоять.

На долю секунды мы зависли в воздухе. Моё тело, вытянутое в прыжке, его – откинутое назад ударом. Наши взгляды встретились на высоте человеческого роста, где‑то посередине между полом и потолком.

В его глазах не было страха. Не было ярости. В них было только одно – крайнее, почти детское удивление. Как будто мир вдруг повернулся к нему другой стороной, и все собранные за жизнь правила перестали работать.

Он попытался вдохнуть. Губы дрогнули, словно он хотел что‑то сказать. Может быть, снова назвать меня «девочкой». Может быть, произнести имя моего отца. Может быть, спросить: «Как?»

Но звук так и не родился.

Сила прыжка иссякла. Гравитация снова вспомнила о своём праве.

Мы рухнули.

Я почувствовала, как пол ударил по пяткам, по коленям, по позвоночнику. Пальцы на рукояти кинжала судорожно сжались, не позволяя клинку выскользнуть. Тело Громова, лишённое опоры, повалилось сначала на меня, потом сползло в сторону.

Я, шатаясь, поднялась на колени.

Антон Громов стоял ещё мгновение – просто по инерции. Потом его колени подломились. Он опустился на них, как человек, которого пригнули к земле невидимой рукой. Его ладони судорожно ухватились за рукоять кинжала, торчащего из груди, но силы выдернуть его уже не было.

Он медленно опустил голову и посмотрел на меня снизу вверх.

Его губы едва заметно шевельнулись.

– Ты… – выдох, больше похожий на шорох.

Он не договорил. В глазах мелькнула ещё одна искра понимания. Потом свет в них дернулся, как пламя свечи на сквозняке.

И застыл.

Я тихо разжала пальцы и выпустила рукоять. Клинок больше не сопротивлялся.

Громов замер, застыв с этим выражением крайнего, почти обиженного удивления на лице, словно мир нарушил с ним какой‑то негласный договор.

Умирающий лебедь сделал последний взмах крылом.

ГЛАВА 80: Занавес

Тело Громова рухнуло на паркет с тяжёлым, глухим стуком, словно мешок с мокрым песком, брошенный с большой высоты. Этот звук, лишённый всякого величия, показался мне громче, чем взрывы магических шаров и звон клинков, которые ещё минуту назад сотрясали этот зал, заставляя дрожать стены Зимнего дворца. В этом падении была какая-то окончательность, точка, поставленная не чернилами, а кровью.

Он лежал на спине, неестественно раскинув руки, словно пытаясь обнять пустоту. Его кинжалы – верные спутники всей его жизни, продолжение его рук и воли – валялись рядом, ненужные, бесполезные куски черного металла. Из его груди, прямо из сердца, торчала рукоять моего клинка. Она слегка подрагивала в такт его последним, судорожным вдохам, но его пальцы даже не пытались коснуться раны. Он смотрел в потолок, где сквозь пробитую молниями и взрывами крышу просвечивало предрассветное небо – серое, холодное и абсолютно равнодушное к трагедиям маленьких людей.

Я стояла над ним, тяжело дыша. Воздух с хрипом вырывался из легких, обжигая горло. Ноги подрагивали от чудовищной усталости, мышцы, перенапряженные Потоком, ныли, словно их рвали на части. В ушах звенела та особенная, ватная тишина, которая всегда наступает после бури, когда мир берет паузу, чтобы осознать произошедшее. Кровь на моей белой пачке начала засыхать, стягивая кожу неприятной коркой, напоминая о цене этого танца.

Громов закашлялся. Тёмная, густая кровь пузырилась на его губах, стекая по подбородку на воротник разорванного мундира, пачкая золотое шитье, которое теперь казалось нелепой мишурой.

– Ты… – его голос был похож на скрежет камня о камень, на звук старых, несмазанных петель. Он с трудом повернул голову, пытаясь сфокусировать на мне мутнеющий взгляд. В его глазах угасал огонь, но там всё ещё тлело удивление. – Ты… танцуешь… как твоя мать…

Я замерла. Эти слова ударили меня сильнее, чем любой его кинжал, сильнее любой магии. Они пробили броню моей ненависти, достали до самого сердца.

Конец Книги I.

– Моя мать? – переспросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет, словно меня окунули в ледяную воду.

Я помнила её смутно, как сон, полузабытый к утру. Елена Теневая. В моих воспоминаниях она была целительницей. Тихой, доброй женщиной с теплыми руками, которая пахла травами, сушёной мятой и свежим хлебом. Она всегда была где-то на фоне, создавая уют, пока отец учил меня держать нож. Она умерла, когда мне было восемь. Отец говорил, что её сердце просто остановилось во сне. Тихо. Безболезненно.

Громов попытался усмехнуться, но вместо фирменной ядовитой усмешки получилась жуткая гримаса боли.

– Елена… – прохрипел он, и в его глазах, уже затуманенных подступающей смертью, мелькнуло что-то странное. Не ненависть. Не злоба. Не презрение. Тоска? Бесконечная, разъедающая душу тоска? – Она тоже была… танцовщицей-ассасином. Лучшей… из всех, кого я знал. Её движения были… поэзией.

Мир качнулся. Стены зала, казалось, поплыли. Моя мать? Танцовщица? Ассасин?

– Это ложь, – прошептала я, но голос предательски дрогнул, выдавая неуверенность. – Она была целительницей. Она лечила людей, а не убивала.

– Она была… тенью, – Громов закашлялся сильнее, его тело судорожно дёрнулось, выгибаясь дугой. Кровь хлынула сильнее. – Я любил её… Анна. Я любил её больше жизни, больше власти, больше Империи. Мы были напарниками. Мы были… идеальной парой. Но она… она выбрала Теневого. Выбрала твоего отца. Этого… прямолинейного дурака с его кодексом чести.

Он замолчал, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Жизнь уходила из него толчками, вместе с кровью, покидая тело, которое больше не могло её удерживать.

– Я убил её, – выдохнул он наконец, и эти слова упали в тишину зала, как камни в колодец. – Не сердце… яд. Медленный, незаметный яд… Я подливал его ей месяцами. Из ревности. Из безумия. Я думал: если она не моя… она не будет ничьей. Я смотрел, как она угасает, и ненавидел себя… и её.

Я смотрела на него, и мне казалось, что пол уходит из-под ног, превращаясь в зыбучий песок. Весь мой мир, всё моё прошлое, которое я так старательно собирала по крупицам, оказалось построенным на фундаменте из лжи и крови. Мой отец не просто защищал меня от правды о её смерти. Он защищал меня от правды о её жизни. Он хотел, чтобы я помнила её светлой целительницей, а не убийцей. Он хотел уберечь меня от этого пути, но судьба всё равно привела меня сюда.

Громов потянулся ко мне окровавленной рукой. Его пальцы дрожали. Я не отшатнулась. Я не могла двинуться с места. Я просто смотрела, как его рука, не дотянувшись пары сантиметров до края моего платья, бессильно упала на пол, оставив на паркете кровавый смазанный след.