Текст книги "Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1"
Автор книги: eclair
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 29 страниц)
Усилием воли я заставила себя не думать о Руперте и вместо этого представила Луана. Мне тотчас полегчало. Получается, Луан вскоре будет жить в столице. Если со временем я немного повышу свой ранг фрейлины, то, возможно, мне удастся получить разрешение не проживать во дворце постоянно, и я смогу снимать жилье вместе с ним!
Я подозревала, что причиной охлаждения наших отношений в прошлой жизни была неловкость, повисшая между нами, когда мы перестали быть детьми. В детстве мы с Луаном всем на зависть были не разлей вода. Но потом он поступил в военную академию, стал появляться дома едва ли раз в год, и наша дружба постепенно сошла на нет. Если теперь я смогу жить с ним вместе, не поможет ли это сохранить наши прежние доверительные отношения?
У меня не было ничего дороже семьи. Ни дворянская честь, ни даже долг перед империей – ничто для меня не стояло выше, чем мои близкие люди. Все, о чем я мечтала, – это чтобы отец, матушка и Луан могли жить спокойно. Луан всегда был так чувствителен и добр! Со временем он непременно поймет, что все, что я творю, делается мной для того, чтобы защитить де Белуа. Объясняться с родителями я пока боялась, а значит, следовало начать именно с брата, постепенно и осторожно убеждая его в своей правоте.
Глядя на таявший на каменных плитах снег, я слегка кивнула своим мыслям. Предстоит набраться терпения. Еще только весна. У меня есть время. И пусть я не смогла решить все свои проблемы, поступив на службу во дворец, по крайней мере, я узнала, что мой отец и Руперт каким-то образом связаны. Ох! Я встряхнула головой, пытаясь успокоиться.
* * *
После памятного столкновения с Арнульфом в парке Руперт перестал быть таким колючим по отношению ко мне. Нет, он все еще не принимал меня, но уже и не отталкивал, позволяя, по его же собственному выражению, «таскаться за ним везде как собачонка». И раз уж меня не прогоняли, я и впрямь взяла в привычку следовать за ним и Тори всюду, куда бы они ни шли.
Дворец Руперта был очень тихим местом. Людно тут становилось разве что по ночам, когда Руперт уже спал, и ранним утром, когда он еще не проснулся. Руперт терпеть не мог скопления людей, поэтому практически всю работу прислуга делала, пока он еще или уже спал, после чего покидала дворец. Среди множества персонала лишь я да Тори могли прислуживать ему лично. Как ни странно, мне это немного льстило. Порой хотелось даже выбежать на улицу и спрашивать у каждого прохожего: «Вы хоть представляете, как это трудно – постоянно находиться подле этого паршивца?!»
Разумеется, он все еще не доверял мне полностью. Вполне ожидаемо было, что он подпустит меня ближе после столкновения с Арнульфом: в конце концов, я отказала принцу на глазах Руперта, а это значило, что я уж точно не из стана императрицы. Арнульф же, до крайности задетый моим отказом, с тех пор не раз науськивал своих фрейлин делать мне мелкие гадости. Всех этих издевательств я, в принципе, легко могла избежать – но на меня смотрел Руперт, и потому я ради пользы дела терпеливо сносила все, что устраивали мне фрейлины Арнульфа. При таком раскладе Руперт просто не мог не начать хоть немного, но доверять мне.
Правда, он все еще явно недоумевал, зачем мне так за него цепляться, но тут уж я была уверена в ответе, пусть и не могла его озвучить. Каким бы ни было происхождение его матери, какое бы положение ни занимал сам Руперт в императорской семье – через год с лишним он станет наследным принцем, а следом императором. Коль скоро мне уже был известен мрачный конец этой истории, не было необходимости балансировать между Арнульфом и Рупертом. Арнульф просто-напросто испорченный, трепливый мальчишка – и всех, кто, не зная расклада, травил Руперта в угоду Арнульфу, ждал скорый и бесславный конец.
Легкий весенний ветерок нежно овевал мое лицо. Я опустила веки, подставляя его теплому солнышку, и мысленно подсчитывала, сколько дворян вырежет Руперт, когда доберется до власти. Какие ужасные у меня мысли – в такой спокойный полуденный час!
– Ларриет, – тихо позвала меня Тори, – нате енота, а?
Я открыла глаза, чтобы взглянуть на нее. Тори протягивала мне… зверька. Еще никогда мне не приходилось видеть у него такой богатой мимики: енот гримасничал, смешно морща свою подвижную мордочку, и отбивался от Тори, размахивая маленькими лапками-руками. Похоже, он, как и я, тоже был не в восторге от перспективы попасть ко мне в руки.
– Зачем это? – мрачно спросила я, потому что вообще не особенно любила животных – тем более этого зверька, вовсе не желавшего, чтобы я его брала.
– Ну подержите его чутка, – вполголоса сказала Тори, продолжая протягивать мне енота. – А то ее высочество вон заснула.
Я взглянула на Руперта. Он лежал, раскинувшись под сенью большого вяза, и крепко спал. Я криво усмехнулась безмятежности этого сна. Арнульф его так ненавидит, а он будто не ощущает ни малейшей опасности! Как только он позволяет себе подобную беспечность?
– Ты смотри, – вслух проговорила я. – Она снова спит!
– А ее высочеству плохо спится ночами, – шепотом объяснила Тори. – Может, из-за жары…
– Вот оно как, – пробормотала я.
Тори нужно было отлучиться в уборную, поэтому мне не оставалось ничего иного, кроме как перехватить у нее извивающегося енота. Он не был обычным дворцовым животным, а жил в лесу, где его и содержал (если, конечно, игнорирование могло считаться содержанием) Руперт. Естественно, пахло от енота соответствующе.
– Тихо ты, Камамбер, – сказала я, крепко прижимая его к груди и морща нос от этого запаха. – Веди себя прилично!
Енот начал яростно отбиваться, негромко, но пронзительно визжа. Похоже, моя кличка не пришлась ему по душе.
– «Камамбер» – это не потому, что я хочу тебя съесть, а потому что ты круглый и пахнешь носками, – объяснила я.
«Скри-и-и!» – Енот продолжал придушенно орать.
– Тихо! – зашипела я. Енот выпучил глазки, явно не понимая, что я такое говорю. И за что он меня так ненавидит?
Чувствуя, что зверек вот-вот пустит в ход когти или зубы, я поспешила подойти поближе к спящему Руперту. Я не ожидала, разумеется, что он проснется и заберет у меня эту тварь, но, по крайней мере, хотела, чтобы он оценил мои боевые шрамы от своего любимца. Как я уже выяснила, Руперт чувствовал себя в ответе за тех, кому нанес ущерб. Я не знала, сколько еще у него будет длиться эта светлая полоса, но надеялась, что, когда придет время погубить де Белуа, в нем все-таки всколыхнутся старые чувства – будь то вина, раскаяние, благодарность или что-то еще.
– Ну Камамберчик, – шепотом взмолилась я, из последних сил удерживая извивающегося зверька, – ну пожалуйста. Видишь, твоя хозяйка спит. Будь умником, а?
«Скри-и-и!» Глупое животное не желало слушаться и отчаянно сопротивлялось, пытаясь вывернуться у меня из рук. Я попробовала держать его крепко, но бережно, однако енот моих усилий не оценил.
– Ай! – вскрикнула я. Черные лапки заканчивались весьма острыми коготками, и сейчас они оставили глубокую царапину на моей щеке. Вот ведь дрянь! Допустим, от надежд на счастливое замужество я уже давным-давно отказалась[6]6
Ларриет имеет в виду, что с отметинами на лице ее уже не возьмут замуж: когда-то в азиатских культурах любые изъяны внешности, даже небольшие шрамы на лице, считались уродством и признаком «плохой удачи», что автоматически снижало ценность невесты на брачном рынке.
[Закрыть], но это все еще мое лицо! Я разжала руки, и енот шмякнулся на землю, широко раскинув все четыре лапы, будто белка-летяга. А потом шустро заполз крепко спящему Руперту на живот. Видимо, разбуженный этим вторжением, Руперт открыл глаза.
– Что такое? – хрипло проговорил он, приподнимаясь на локтях и помотав своей спутанной гривой.
Надо сказать, он совершенно не старался отыгрывать девочку, и все-таки эти длинные, давно не стриженные волосы обрамляли его лицо, будто золотая рама, превращая в произведение искусства. С раздражением отбросив их с глаз, он повернулся ко мне:
– Жить надоело?
– Простите? – переспросила я.
– Зачем ты меня разбудила? – сердито пробухтел он.
Между прочим, его разбудил енот, а не я, но злился он опять на меня! Я мрачно выпятила губу.
– Из-за этой вашей твари мне теперь не видать хорошего жениха! – последовал мой ответ.
Не то чтобы я до этой царапины планировала искать кандидата в мужья, но мне хотелось привлечь внимание Руперта к причиненному енотом ущербу. Он же, однако, всмотрелся в мое лицо и ухмыльнулся:
– Тебе его и так было бы не видать.
– Это еще почему? – возмутилась я.
– Потому что ты выглядишь как пельмень, – заявил он.
У-у-у, ненавижу мелкого паршивца!
Заскрипев зубами, я промолчала в ответ на оскорбление. Руперт, даже хмурый и помятый после сна, был прекрасен, словно небесная фея. Его точеные черты будто светились особенным светом. Куда мне, с моими пухлыми щеками, до этой изысканной красоты! Даже если я вскоре похудею, кардинально моя внешность все равно не изменится. Луана, кстати, с самого детства называли красавчиком – в кого же в таком случае пошла я с моим невзрачным лицом?
Пока я пережевывала очередную обиду, Руперт сощурился и поцокал мне языком, будто подзывал белку:
– Иди сюда!
Вообще-то, в душе мне шел девятнадцатый год, и впору было оскорбиться от того, что всякая мелочь пузатая подзывает меня цоканьем, как еще одного енота. Тем не менее я шагнула к Руперту, послушная, словно кукла, очень стараясь не улыбаться.
– Не смей смеяться надо мной! – возмутился он, гневно хмуря свои изящные брови, и я заставила себя стереть всякое подобие улыбки с лица.
Руперт раздраженно фыркнул, рассматривая мою царапину, и полез за пазуху за уже знакомой мне тигровой мазью. Любопытно: его жизнь не была полна опасностей, но заживляющее средство он тем не менее постоянно носил при себе.
Он молча протянул мне мазь, и я так же молча приняла ее.
– Что, – после паузы поинтересовался он, саркастически усмехаясь, – и теперь не скажешь мне спасибо?
Вообще-то, если бы не его дикая тварь, я бы и не пострадала. За что же мне сейчас говорить спасибо? Но я не хотела быть совсем уж неблагодарной и поэтому выдавила из себя очередную кроткую улыбку:
– О, я так признательна вам, ваше высочество!
– Издеваешься? – подозрительно спросил он.
– Ни в коем случае! – с жаром возразила я. – Как бы я посмела! Ни за что! Премного вам благодарна, ваше высочество!
– Учти, я трачу на тебя свою мазь, чтобы твоя мордочка окончательно не треснула, – любезно объяснил он. – Слишком уж она круглая.
Я начала наносить лекарство на щеку, стараясь пропустить его мерзкие слова мимо ушей. Что бы ни говорил Руперт, мазь была качественной и в любом случае работала – я прямо чувствовала, как начинает затягиваться моя ранка. Довольная результатом, я протянула Руперту наполовину пустую баночку.
– Предлагаешь мне пользоваться тем, куда сама лазила пальцами? – брезгливо спросил он.
– У меня чистые пальцы! – в свою очередь возмутилась я, до глубины души задетая его сомнением в моей чистоплотности.
Как и положено порядочной бельфернийской аристократке, я принимала ванну два раза в день. А учитывая, кто из нас двоих любил валяться на земле посреди дня, то еще неизвестно, чьи пальцы тут более грязные!
Руперт в ответ на мое возмущение закатил глаза:
– Чистые они у тебя, как же. Оставь себе, я сказала!
Ну и пожалуйста, решила я. Мазь дорогая и хорошая, отлично, что она мне досталась! Кивнув, я решительно спрятала баночку в карман. На мгновение я даже ощутила соблазн продать остаток мази и выручить за нее деньги, но потом решила: ну уж нет! Отдам Луану или растрачу на себя! Буду вести шикарную жизнь!
Определившись с судьбой дефицитной мази, я вновь взглянула на Руперта. Тот уже сидел на земле, пытаясь спихнуть с себя енота, с комфортом устроившегося у него на животе. Енот возмущенно ворчал на Руперта и цеплялся за его платье, словно дитя за передник любимой матери. Поразительно! Мы с Тори подкармливали эту тварь, вычесывали и даже строили ей убежище в глубине парка, а Руперт, в сущности, сделал для этого зверька не так уж много. И все-таки именно ему енот дарил свое расположение и одному лишь Руперту умел ухмыляться своей зубастой маленькой пастью.
Меня вообще изумляло, что животные, оказывается, умеют улыбаться. Енот, по крайней мере, точно умел: когда он радовался, уголки его рта загибались кверху, очень напоминая человеческую улыбку. Еще он мог потешно морщить свой черный носик и потирать друг об друга лапки в таких же черных перчатках, выглядя точь-в-точь как маленький гангстер. Енот-гангстер! Енот в законе! Черные лапки, не менее черная душа, к тому же пованивает. Гнусная тварь!
Руперт тем временем бесстрастно почесывал его за ушами, кажется вполне довольный его амбре. Енот удовлетворенно урчал в ответ.
– Этот зверек, похоже, и впрямь очень любит ваше высочество, – сказала я, наблюдая эту картину.
– Так он ведь мой, – убежденно сказал Руперт. Было очевидно, как сильно ему нравится, что енот ласков только с ним и ни с кем больше. Во всем огромном Красном дворце Руперт любил одну лишь Тори, а второе место в его сердце занял даже не человек, а пахучий лесной зверек.
«Интересно, – подумалось мне, – стану ли я ему милее, если начну вести себя как енот? Буду так же коварно потирать передние лапки… то есть руки… научусь радостно скалиться…»
Я встретилась с круглыми, будто обведенными черной полумаской глазами енота, всерьез раздумывая, не брать ли с него пример. «Как только тебе удалось, братец, стать любимцем этого капризного типа?» – мысленно обратилась я к нему, но енот ничего не ответил и лишь продолжал настороженно таращиться на меня своими смешными глазками.
– Кстати, – начал Руперт, – а где Тори?
– У нее прихватило живот, – ответила я.
Руперт, похоже, органически не выносил отсутствия Тори. Вот и сейчас, едва стоило ей уйти, как он уже заволновался, не находя ее на привычном месте. Мне стало не по себе. Вообще-то я была точно такой же его фрейлиной, как Тори, но меня он так глазами не искал! Это уже попахивало фаворитизмом.
– Ваше высочество, похоже, и впрямь очень любит Тори, – осторожно сказала я.
Руперт недоуменно поднял брови, а потом нахмурился.
– Не особо, – сухо сказал он.
Ну да, конечно! Зачем же тогда держать ее при себе круглыми сутками, если она ему не нравится?
А может, Руперт просто стеснялся своих чувств к Тори? Несмотря на то что последнее время он заметно вырос, внешне он все еще выглядел совсем юным. А ведь ему было почти четырнадцать! Луан, помнится, начал дурить как раз в этом возрасте.
Юность, тревожное и сладкое время! Подросток неожиданно для себя может влюбиться и в зрелую женщину, и в девочку младше на пару лет. И пусть я не видела между Тори и Рупертом любовной искры, все же между ними определенно что-то было. Тем более что я, будучи не слишком проницательна в любовных делах, могла попросту не заметить начала их романа. В конце концов, мне вообще трудно представить Руперта испытывающим какие бы то ни было человеческие чувства, тем более любовь.
Я с размаху села на траву рядом с Рупертом, гадая, ответит ли он мне сейчас честно, и упрямо повторила, искоса глядя на него:
– Но ведь она вам нравится.
Он тоже опустился на землю. Енот висел у него на плечах, будто горжетка. Прислонясь спиной к дереву, Руперт уселся, согнув колени и широко расставив ноги. Локоть одной руки он упер в колено, а подбородок положил на руку. В такой позе он повернулся ко мне и спросил:
– С чего ты взяла?
Он сидел сейчас совершенно по-мальчишечьи. Я закатила глаза:
– Ваше высочество, еще чуть-чуть, и я увижу, что там у вас под юбкой!
– Ну, хочешь – так посмотри, – осклабился он.
Гневно фыркнув, я яростно помотала головой. Вот еще! Да я бы никому не стала смотреть под юбку, даже если бы мне заплатили!
Однако поза, в которой сидел Руперт, и впрямь была неподобающей. Не знаю почему – может, то были уроки мадам Крисси? – она меня ужасно раздражала.
– Приличной девушке не следует так расставлять ноги, – сказала я. – Это против этикета.
– Сидеть на грязной земле тоже против этикета, – заметил Руперт.
Туше. Здесь мне крыть было нечем, и потому я вернулась к изначальной теме беседы.
– Ваше высочество так заботится о Тори, – заявила я.
Руперт фыркнул:
– Мало ли о чем я забочусь. Это еще не значит, что я это «что-то» люблю.
– А разве не наоборот? – возразила я. – Когда любишь что-то… или кого-то… то о нем хочется заботиться.
Руперт выдержал паузу, прежде чем ответить, и поджал губы, очевидно размышляя. Взгляд его посерьезнел. Проблема была лишь в том, что крайне трудно выглядеть серьезным, когда у тебя с плеч свисает енот.
– Не всегда мы заботимся о том, что любим, – наконец произнес он.
– Всегда, – возразила я. – Конечно же всегда!
Он цепко взглянул на меня:
– Ты, значит, такая? Только над тем и трясешься, что любишь?
– Да, – сказала я, не понимая вопроса. – Как и большинство людей.
Мне было неясно, к чему он клонит. Что сложного в стремлении заботиться о любимых? Если любишь – то заботишься, а если заботишься – так, небось, и любишь.
– Значит, я не такая, как большинство, – резко сказал он.
– Вы хотите сказать, что не заботитесь о том, что вам дорого? – удивилась я.
Я чувствовала, что мы говорим о чем-то важном, что поможет мне понять его, и напряглась в ожидании ответа.
Руперт разомкнул губы и медленно произнес:
– Я… забочусь только о том, что действительно мне принадлежит.
«Принадлежит»! Он уже не первый раз говорил нечто подобное. Руперт, похоже, делил все вещи мира на те, что ему принадлежали, и на те, что не принадлежали, будто это были непересекающиеся множества.
Он договорил:
– А если это уже мое, то нет разницы, люблю я это или нет.
Теперь я, кажется, поняла его. Нравится, не нравится – если это твое, ты за него в ответе, вот и все.
Отцепив от себя енота, Руперт посадил его на землю и поднялся, похоже, собираясь возвращаться во дворец. Я тоже встала с земли – и неожиданно для себя шагнула к нему ближе.
– А Тори – она вам принадлежит, да? – спросила я, уже зная ответ.
Конечно же, они оба ему принадлежали – и этот енот, и Тори. Поэтому он о них заботился. И все же, чем больше я задавала вопросов, тем сильнее меня сбивали с толку его ответы. Отношение Руперта к Тори и еноту не выглядело собственничеством. Казалось, он обладал ими не потому, что они ему нравились, а напротив, оба нравились ему как раз тем, что ему повезло ими обладать.
– Мм, – неопределенно ответил он.
Я тяжело сглотнула и задала вопрос, на который уже однажды получила от него ответ:
– А я?
Время бежало быстро. В наши края уже пришла весна – но даже ее теплые ветра, похоже, неспособны были растопить лед в этом сердце. И все же я ждала ответа Руперта с напряжением, которое удивляло меня саму. Я подавила нервный смешок. Какая ирония! На всем свете не было человека, которого я ненавидела бы больше, чем Руперта, – но его закрытость, упорный отказ подпускать ближе сводили с ума.
– Ты? – медленно сказал Руперт, глядя на меня в упор.
Его маленький рот изогнулся в насмешливой улыбке. Принцу явно нравилось, как нетерпеливо я ждала ответа.
– Ты мне не принадлежишь, – наконец сказал он. Его глаза блестели.
– Но я ваша фрейлина, – тихо сказала я.
– Ты фрейлина Красного дворца, – жестко осадил он, – приставленная ко мне на время.
– А если я скажу, что не хочу вас покидать? – хрипло спросила я. – Никогда?
Он поднял брови и холодно ответил:
– Я тебе не поверю.
Я ждала этих слов, и все же они неожиданно сильно меня задели.
Едва взглянув в мое застывшее лицо, Руперт молча повернулся ко мне спиной и пошел прочь. Я смотрела, как он удаляется, и мне казалось – он уже далеко-далеко, за тысячи миль от меня, не догонишь, как ни беги.
И все же я побежала за ним следом. Я бежала и бежала, а расстояние между нами все не сокращалось. Но все-таки я продолжала бежать. Я знала: мне нужно добежать до него, даже если для этого придется стереть ноги в кровь, а затем униженно ползти к нему на брюхе, словно собаке.
* * *
– …Ларриет! Да Ларриет же!
– Мм, – пробормотала я, не просыпаясь.
Будучи довольно тревожным человеком, спала я обычно чутко и неглубоко. Тем не менее, две ночи кряду не сумев толком сомкнуть глаз из-за бесконечных мыслей, на третью я все-таки забылась сном – и он оказался таким глубоким, таким сладким и уютным, что теперь я ни за что на свете не желала просыпаться. Успешно пытаясь игнорировать голос, который, кажется, куда-то меня звал, я начала опять соскальзывать в забытье…
Мне вновь было восемнадцать, а Руперт Расперих Первый был императором, вот только в моем сне он больше не ненавидел де Белуа. Мне снился совсем обыкновенный день; снилось, как я иду куда глаза глядят по родным местам в нашем графстве и держу за руку кого-то, чьего лица не вижу. Во сне я чувствовала себя до невыносимости счастливой. Я пыталась понять, почему именно я так счастлива, что такого особенного в этом вроде бы совершенно обыкновенном дне, – и не могла, только в горле отчего-то стоял ком, до того мне было хорошо.
Но погодите-ка. Похоже, меня и впрямь кто-то держал за руку, и уже не во сне, а наяву!
Я медленно просыпалась, осознавая горькую реальность: мне никогда не случалось гулять вот так безмятежно, не говоря уже о том, чтобы гулять с любимым человеком. Тем временем кто-то изо всех сил дергал меня за руку, и в конце концов я разлепила веки, все еще находясь на зыбкой границе яви и сна. Одновременно с этим меня охватило раздражение: да что ж такое, я ведь только-только сумела уснуть!
– Ларриет! Ларриет! – отчаянно звали из темноты.
Я всмотрелась во мрак, давя свой гнев. У самой моей кровати стояла Тори. Она втиснулась в узкую щель между оливково-зеленой стеной и кроватью, где я не ожидала ее увидеть, и потому на мгновение показалось, что у моей постели появился призрак – меня пробрала дрожь, но уже в следующую секунду я ее узнала. Тори была напряжена как струна. Сжав губы в тонкую нитку, она глядела на меня из темноты расширившимися от ужаса глазами.
– Тори? – сонно сказала я. – В чем дело?
Лунный свет, падавший из окна, путался, мерцая, в ее бледно-соломенных волосах, выхватывал белыми мазками бледное личико и веснушки – яркое свидетельство того, как часто она бывала на солнце[7]7
Белая кожа считалась в Корее одним из главных признаков аристократической красавицы. Веснушек на лице аристократки быть не могло. Таким образом автор подчеркивает, что Тори – простушка.
[Закрыть]. По ее щеке ползла каплей серебра единственная слеза. Все вместе это выглядело настолько потусторонне, что на одну долгую секунду я застыла, не в силах шевельнуться или хотя бы вырвать у Тори свою ладонь.
– Ла… Ларриет, – пробормотала Тори, давясь слезами. – Ы-ы-ы…
– Подожди, успокойся, – сказал я, пытаясь как-то вывести ее из этого состояния. Но Тори лишь тряслась как умалишенная и все тянула меня за руку, поэтому мне пришлось-таки выбраться из постели и встать.
– Ее вы-высочество, – прорыдала наконец Тори. – С ней что-то… ей б-будто кошмар снится, то-только… только она н-не… не дышит!
– Тори, – взмолилась я, – успокойся!
Дышал там Руперт или нет, Тори, похоже, тоже собиралась помереть – теперь она и вовсе задыхалась от слез, словно это не Руперту, а ей самой до сих пор снился какой-то бесконечный кошмар. Я похлопала ее по плечу, пытаясь привести в чувство, и нахмурилась. Мне уже случалось слышать, как она жаловалась на проблемы Руперта со сном, но я считала, что дело в обыкновенной бессоннице. А у него, оказывается, кошмары!
– Ты вызвала придворного лекаря? – спросила я.
– Н-не смогла, – прорыдала она. – Я не могу ее ра-разбудить, но во-вообще она ве-велела н-не звать к себе ле-лекарей! А сейчас у н-нее уже жар!..
– Так, – сказала я. – Жаропонижающее и снотворное у меня точно есть…
Обойдя рыдающую Тори, я бросилась к комоду, чтобы достать свою аптечку. В детстве я довольно часто болела, и после моего возвращения в прошлое ничего не поменялось, так что я на всякий случай набрала с собой в столицу побольше лекарств.
Когда я уже бежала вслед за Тори по коридору – она летела так, что полы ее ночной сорочки хлопали, словно парус, – в голову пришла горькая мысль: мне сейчас придется тратить на этого мерзавца свои драгоценные снадобья! Доктор Эйли выписывал лекарства исключительно от столичных провизоров, и каждое из них стоило весьма недешево, поэтому сама я пользовалась ими только в крайнем случае и понемногу. Нет, конечно, доброе слово, как говорится, и кошке приятно – вот только на ненавистного Руперта не хотелось тратить ни добрых слов, ни в особенности дорогих лекарств!
«Ладно, – решила я на бегу. – Потом выставлю подлецу счет!»
Мы вбежали в спальню принцессы. Отстранив насмерть испуганную и, конечно же, понятия не имевшую о моих меркантильных мыслях Тори, я склонилась над кроватью Руперта:
– Ваше высочество?
И без того всегда очень бледный, Руперт был практически белым. На лбу у него блестел пот, а руки и ноги слабо подергивались. Тем не менее казалось, будто он оцепенел. Дыхание его было неглубоким и прерывистым, он дышал с усилием, как человек, которому снится тяжелый кошмар.
Я смотрела на него – и… не могла заставить себя пожалеть его. Казалось бы, как можно не сочувствовать юному красавцу, мучимому лихорадкой? Но я ощущала лишь облегчение – и оно было таким сильным, что хотелось рассмеяться, хотя делать этого я, разумеется, не собиралась. Все-таки мне претило выглядеть настолько бессердечным человеком, который получает удовольствие от чужих страданий.
Но таким человеком меня сделал этот мальчик, лежавший сейчас на кровати. Я ненавидела Руперта, но вперед ненависти в моем сердце поселился страх перед ним. Я боялась монстра, который в нем рос, боялась той жестокой и чудовищной сущности, что до поры скрывалась в этом стройном, изящном теле. Я отдавала себе отчет, что пока еще он не причинил никакого вреда де Белуа. И потому не было ничего естественнее для меня, чем пока находиться с ним рядом, чтобы предотвратить тот вред, который он постарается причинить нам.
У меня не было ни сил, ни умений, чтобы попытаться изменить натуру Руперта. Все, что я могла, – это лишь трусливо надеяться, что в будущем все как-нибудь образуется и он даже не вспомнит о де Белуа, когда настанет время казней.
Сейчас Руперт был еще юн и слаб, но это не трогало моего ожесточенного страхом и ненавистью сердца. Руперт причинил мне невероятное зло, и с этим уже ничего не поделать. Там, в будущем, он не слушал моих жалоб, убивая мою семью, поэтому теперь я собиралась оставаться глухой к его страданиям.
Впрочем, он моей ненависти не замечал.
Руперт был чудовищем – и вместе с тем единственным, кто мог бы остановить гибель де Белуа в будущем. Глядя на тоненького, бледного, едва дышавшего подростка, вытянувшегося под одеялом в забытьи, я мрачно думала: насколько мне стало бы легче, умри он сейчас от этого кошмара или чем там был его недуг! Однако я знала – Руперт выживет, даже если сейчас я не стану помогать ему. На мгновение я ощутила сухую досаду: какой же он все-таки живучий! А ведь как славно получилось бы, умри он сам от чего-нибудь, чтобы моя семья могла жить в покое!
Тори заглянула в мое окаменевшее лицо и жалобно позвала:
– Ла… Ларриет! – Она стиснула мою ладонь.
– Прости, – очнулась я. – Просто… испугалась. Как долго она так мучится?
– Кошмары ей уже давно снятся, – отозвалась Тори. – А вот жар и удушье… такое впервые.
Слушая ее, я дотронулась до лба Руперта. Он был мокрым и очень горячим. Растерев между ладоней принесенную траву, я наклонилась и прижала руку с лекарством к его лбу. Через пару мгновений ресницы Руперта задрожали – он приоткрыл глаза и сфокусировал на мне плывущий взгляд. В следующее мгновение его глаза расширились: он осознал, что над ним склонилась я, а не Тори.
Похоже, Руперту было не по себе от того, что моя ладонь все еще лежала у него на лбу. Тем не менее вместо возражений он лишь крепче сжал губы, видимо, не желая показывать свою слабость. Что ж, значит, необходимо подыграть ему, делая вид, что я ничего не замечаю.
– Ваше высочество, – испуганным голосом позвала я, глядя на Руперта сверху вниз полными тревоги глазами. – Как вы? Позвать лекаря?
– Пш-шла п-прочь, – едва слышно прошелестел он.
Я не была уверена, предназначались эти слова мне или это был его болезненный бред. Глаза Руперта смотрели на меня – но кого он видел? Впрочем, это меня не касалось. Все, что требовалось сейчас, – продолжать играть юную фрейлину принцессы, страшно напуганную внезапным недугом ее высочества.
Жар у Руперта был большой, но все-таки не смертельный, да и, в конце концов, сейчас он еще не был тем чудовищем, которым станет. Поэтому я делала вид, что не слышу его шепота, и просто не отнимала ладонь с травами от его лба.
Правда, травы эти следовало принимать внутрь, а не прикладывать к коже.
– Это жаропонижающие растения, ваше высочество, – поделилась я с Рупертом. – Мне их мама дала. Только прошу прощения – я не знаю, верно ли их применяю…
Я сделала горестное лицо, пользуясь тем, что мой пациент был не в силах высказать все, что думает о моих методах лечения. Руперт с усилием мотнул головой, стремясь выбраться из-под моей ладони, и только после этого я наконец потянулась к своему мешочку для лекарств и добралась до инструкции. Я медленно вчиталась в текст, шевеля губами и хмурясь, – а потом с размаху хлопнула себя по лбу, будто только что осознала:
– Ваше высочество! Простите! Я все делала неправильно!
Прежде чем Руперт успел возразить, я быстро затолкала ему в рот те самые травы, которые только что держала у него на лбу.
– Оказывается, это надо есть! – с торжеством идиотки объявила я. – Прожуйте и проглотите!
Едва дослушав, Руперт с яростью выплюнул лекарство. Мерзавец! Да он хоть знает, сколько эти травы стоят?! Но вместо того чтобы возмущаться, я подхватила выплюнутый Рупертом на подушку комок и сунула ему обратно в рот.
Лицо Руперта исказила гримаса, причем явно не боли, а ярости. Но что поделаешь, экономия есть экономия!
– Ты, – прохрипел он с набитым ртом. – Дрянь…
– Вы так вспотели, ваше высочество! – с ужасом в голосе воскликнула я, игнорируя его хрип. – И этот жар… Ох, да что только за ужасный кошмар вам приснился!
– Да п… пош-шла ты, – сипло каркнул Руперт, давясь. – Не слыш-ш… шишь? В-вон! Т… Тори! Ко мне!
Его голос поднялся до фальцета в этом призыве. Тори рванула было к Руперту, но я заслонила от нее принца, приказав:
– Принеси воды! Ее высочеству трудно жевать!
Тори замерла на мгновение, словно не зная, кого из нас двоих слушаться, но в конце концов все же выбежала из комнаты за водой.
Я склонилась к Руперту ниже, шепча:
– Вы что же, думаете, я хочу вас отравить?
Руперт по-прежнему давился травами, не выплевывая их, но и не глотая. Я демонстративно положила оставшуюся у меня в ладони траву себе в рот, чтобы он видел:
– Смотрите, ваше высочество! Я тоже их съем!
Руперт следил не отрываясь, как я жевала травы, – и когда я всё проглотила, сам начал медленно жевать. Вот же подозрительный подлец! Он явно не доверял мне ни на грош.
Я вновь приложила ладонь к его лбу, и на сей раз он был слишком слаб, чтобы стряхнуть ее. Я тепло улыбнулась:
