Текст книги "Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1"
Автор книги: eclair
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 29 страниц)
Старик продолжал внимательно рассматривать меня.
– А ты у нас, я смотрю, вся прямо извелась за Рупа, – ехидно сказал он.
– Я фрейлина его высочества, – сухо ответила я. – Как я могу о нем не волноваться?
– Это ты зря, – убежденно сказал старик. – Ничего хорошего в этих волнениях нет, сама же себе потом яму выроешь.
Он потрогал Тори за плечо, потому что она задремала, прислонившись к теплой стене у очага. И видимо, так глубоко провалилась в сон, что Фелипе пришлось едва ли не трясти ее, чтобы привести в чувство. Тори какое-то время озиралась осоловевшими глазами, словно не сразу поняла, где находится.
Она спала так тихо, что я только сейчас сообразила, что она была в кухне все то время, пока мы с Фелипе спорили. «Интересно, – подумала я, глядя на сонно моргающую Тори, – как много она успела услышать, прежде чем заснула? И не сболтнула ли я чего-нибудь лишнего?» Но, поразмыслив, я поняла, что, пожалуй, единственным, что Тори могла понять из моих слов, было то, что я знаю о непростых отношениях Руперта и императора. Несмертельно.
Вслух же я сказала:
– Тори, давай сварим его высочеству какого-нибудь супа. Пусть поест, когда проснется.
В сторону Фелипе я даже не смотрела, потому что всем своим видом он давал понять, что скорее умрет, чем хоть чем-нибудь мне поможет. Ну и пожалуйста! Правда, в супах я особо не разбиралась и почти никогда их не варила – даже рецепт какого-нибудь простого лукового супа не знала. Я надеялась на Тори, но она в ответ на мое предложение жалобно ответила:
– Лари, я эти супы и все прочее… не умею готовить.
– Так, – растерялась я, – а что умеешь?
– Ничего, – грустно призналась она и вдруг хихикнула. Старик громогласно фыркнул, высказав этим все, что думает о наших кулинарных талантах.
Я разозлилась, но не на Тори. Мне ли было ее винить, если у меня самой венцом кулинарного творения были простейшие пирожки с мясом!
Ну и ладно, решила я. Пирожки так пирожки! Мясной пирожок – всему голова.
Я принялась за стряпню, перемещаясь по кухне, словно вор: ходила на цыпочках, осторожно доставала посуду, чтобы не стукнуть, ничем не звякнуть ненароком и не разбудить Руперта. Мне думалось, что на кухне папы Фелипе будет пусто – хоть шаром покати, но, к удивлению, чем дольше я там находилась, тем больше убеждалась, что здесь есть все необходимое для готовки. Когда мне понадобилось мясо для начинки, я принялась искать погреб. В этот момент папа Фелипе вышел из-за моей спины и молча толкнул неприметную дверцу в стене, открывая обширную кладовую.
– Я и подумать не могла, что здесь есть такая отличная кладовка, – вырвалось у меня, и старик самодовольно ухмыльнулся.
– Люблю готовить, – неожиданно признался он. – Готовка похожа на научные эксперименты. Эксперименты я тоже люблю.
Выложив мне этот ворох неожиданных фактов, Фелипе достал нож и начал ловко нарезать добытое в кладовке мясо.
– Зачем ему пирожки? – неожиданно спросил он. – Руп все равно валяется еле живой.
Я пожала плечами, замешивая муку для теста.
– Он их очень любит, – сказала я.
– У этого паршивца есть любимая еда? – искренне поразился старик.
Я вдруг поняла, почему он был настолько удивлен. Руперт, разумеется, кого угодно мог довести до белого каления своими капризами, но у него и правда не было личных предпочтений: любимой еды, книг, любимых мест. Он как будто был ко всему равнодушен. Ел что дают, находился там, где должен был находиться, и терпел то, чего не мог избежать.
Я прикинула, что, пожалуй, есть всего три вещи, о которых я с уверенностью могла бы сказать, что Руперт их любит. Тори, огнестрельное оружие… и пирожки с мясом. Все остальное и всех остальных он с трудом переваривал – в буквальном и переносном смысле. Пожалуй, он и Тори по-человечески не любил – просто берег и заботился о ней, потому что она ему принадлежала.
– Его высочество тоже человек, – сказала я вслух, отвечая на последнюю реплику папы Фелипе. – Конечно, у него есть любимая еда, как и у всех.
Старик молчал какое-то время, словно переваривая мои слова. Потом он недоверчиво хмыкнул – больше по привычке, чем из настоящего несогласия со мной, – и против ожидания не стал спорить, словно потерял интерес к беседе. Я тоже не стала продолжать спор, хотя его презрительное отношение к Руперту было мне по-прежнему неприятно.
– Можно я возьму немного соли и перца? – спросила я.
Он жестом выразил согласие, и я начала месить тесто.
Мне уже случалось однажды жарить Руперту пирожки. Первый блин тогда вышел комом, потому что они и на пирожки-то не походили, но принц тем не менее слопал все. Допустим, он сделал это потому, что я стояла у него над душой и ныла, но проглотил он их один за другим! Значит, можно было с чистой совестью утверждать, что мою стряпню он как минимум не ненавидел. И из прежних ошибок сейчас следовало извлечь пользу. Может, в самом деле мне научиться готовить?
Во всех аристократических домах держали поваров, поэтому хозяйки особняков, как правило, ничего не знали о кулинарии. Но наша мама была исключением. Она говорила, что в пище важна вложенная в нее душа, и поэтому иногда баловала нас с Луаном печеньем или пирогами, которые пекла сама. И хотя их вкус был не настолько изысканным, как в знаменитых столичных кондитерских, тесто, замешенное ее руками, сладости, которые она выпекала для своих детей, с лихвой окупали любые несовершенства. Вгрызаясь в неровные, еще горячие золотисто-коричневые печенья, приготовленные добрыми руками матушки, мы чувствовали ее нежность и заботу о нас.
Чувствовали, что нас любят.
Мне хотелось, чтобы Руперт тоже ощутил, каково это – когда кто-то приготовил еду специально для тебя. Причем я не пыталась мясными пирожками купить его расположение, чтобы он начал лучше ко мне относиться, стал больше доверять или подпустил ближе, – вовсе нет. Мне просто было бесконечно жаль его, и жалость эта только нарастала после того, как я встретилась с его настоящим отцом. Этот человек, несмотря на то что кровь не водица, был для Руперта абсолютно чужим, даром что его кровный родственник. Пожалуй, с него станется выставить Руперту счет за лечение!
Наконец я поставила пирожки выпекаться в старомодную печку и закрыла заслонку. Теперь оставалось только ждать, пока они приготовятся.
В ожидании я начала мысленно перебирать окружение Руперта, размышляя о том, кого из них можно назвать его близким человеком.
Тори? Безусловно, она любила Руперта, но меня не покидало ощущение, что с этим ее чувством что-то не так. Кроме того, по какой-то причине он ведь убил ее в моей прошлой жизни. Значит, было за что?
Фассбендер. Делец в полном смысле слова. Он служил Руперту, но не более.
Луис Баден. Верный пес, преданный принцу до последнего вздоха. К сожалению, такой слуга не мог стать для Руперта опорой – тем взрослым, за руку которого маленький Руперт мог бы держаться, чтобы расти спокойно.
Я пыталась осознать, кто из близких людей Руперта мог спасти его от той темноты, в которой он жил всю жизнь, и в конце концов поняла, что такого человека с ним рядом попросту не было. Как жаль! Найдись у Руперта хоть кто-то, кто мог бы о нем по-настоящему позаботиться, он наверняка не вырос бы таким монстром.
Я попыталась представить себе принца, выросшего обыкновенным человеком, и не смогла. Невозможно было думать о будущем, не представляя себе императора Распериха Первого, жестокого и кровожадного тирана.
Как ни крути, единственным, что изменилось в окружении Руперта по сравнению с моей прошлой жизнью, была я сама. А значит, добиваться всего следовало именно мне, если я хотела увидеть Руперта, который знает, что такое счастье, если я хотела, чтобы он стал мягче и человечнее. Как показала моя прошлая жизнь, прежнее окружение Руперта с этой задачей не справилось, и в конце концов он стал монстром. Смогу ли я повлиять на него, чтобы он изменился?
Признаться честно, я отчаянно трусила. К тому же мне недоставало мотивации для такого титанического труда. Судя по всему, сердце у меня было маленьким и черным, и потому, мечась между прощением и гневом, оно почти всегда выбирало гнев. Я была боязливой и малодушной от природы. Что здесь поделаешь?
Проклиная собственную жалкую натуру, я осторожно достала горячие пирожки из печи и принялась аккуратно перекладывать их на тарелку. К сожалению, я могла продемонстрировать только такую имитацию заботы: сделать вид, что сочувствую или тревожусь. Притворство, не более того.
Такой проницательный человек, как Руперт, разумеется, не мог не замечать этой фальши… и все-таки он подпустил меня к себе. Почему? Ответ был очевиден: он настолько нуждался в простом человеческом тепле, что готов был терпеть даже мою неискреннюю заботу, лишь бы получить это тепло хотя бы таким образом.
Я взяла блюдо с горячими пирожками и отправилась обратно в спальню. Остановившись перед дверью, я тихо позвала:
– Ваше высочество, вы спите?
На мой тихий стук никто не ответил, и я вошла. Руперт действительно спал, и его дыхание наконец-то стало спокойным и глубоким. Поставив пирожки на стол, я намочила свой платок в чашке с водой и, сев подле Руперта, принялась осторожно смывать с его исхудавшего лица кровь и грязь. Когда я закончила, моему взгляду открылась длинная, на вид болезненная ссадина, тянувшаяся от брови до скулы. Я осторожно, чтобы не потревожить спящего, провела по ней кончиками пальцев. Что, если останется шрам?..
– Нажарила вам пирожков, – тихо прошептала я, сама не зная почему. – Проснетесь, небось, будете голодны.
Услышал он меня или нет, но его густые ресницы чуть дрогнули. Я невольно улыбнулась. Поднявшись, я перенесла блюдо с пирожками со стола на тумбочку возле кровати, чтобы Руперт мог легко до них добраться, когда проснется. Потом я вновь села на край кровати, глядя на его спокойное во сне лицо.
– Наша мама, – тихо сказала я, – всегда пекла нам какое-нибудь печенье, когда мы болели. Только в это время. Здоровому человеку, говорила она, вредно есть такое каждый день.
Руперт ничего не отвечал, дыша во сне ровно и глубоко. Я продолжала:
– Мама пекла для нас печенье, потому что говорила: когда болеешь, аппетита нет, а значит, больному нужно готовить то, что он любит больше всего на свете.
Руперт беспокойно вздохнул и нахмурился, не просыпаясь, словно мои рассуждения мешали ему спать.
– Буду печь вам пирожки с мясом всякий раз, как вы заболеете, – тихо пообещала я.
Он снова поморщился и вдруг сказал совершенно ясным голосом, будто не спал:
– Не вздумай.
Он наконец раскрыл глаза и сразу попытался сесть. Я помогла ему и весело спросила, уже не понижая голос:
– А что будет, если я вас не послушаю?
Руперт посмотрел на меня со смесью отвращения и возмущения.
– Ты только посмотри на свои пирожки, – мрачно сказал он, кивая на блюдо у кровати. – Все какие-то кривые и комковатые. А на вкус, небось, еще хуже, чем на вид!
Я фыркнула:
– Такими они были в прошлый раз! А сейчас уже почти идеальные!
Вслед за Рупертом я посмотрела на блюдо с пирожками. Они были ровного золотистого цвета, кругленькие, румяные – один к одному. Разве что начинка могла слегка недожариться где-то в середине, ведь я так торопилась…
К счастью, желудок Руперта был довольно крепким. В конце концов, зараза к заразе не пристанет, а нрав у него был такой ядовитый, что отравиться обычной стряпней он просто не мог. Ведь не мог же?..
Тем временем Руперт протянул руку, сцапал с блюда пирожок и, осмотрев его с сомнением во взгляде, откусил и принялся жевать. По мере того как он жевал, выражение его лица смягчалось.
– Ну, – наконец сказал он, – эти точно лучше предыдущих. – И прикончил пирожок одним укусом, сразу взяв следующий.
Я смотрела на него, склонив голову набок, словно любящая тетушка, которая сидит у постели выздоравливающего племянника. Руперт поймал мой взгляд и сердито прищурился, однако даже не потребовал, чтобы я покинула комнату. Рассматривая его, я не могла удержаться от улыбки. В мятой и рваной рубашке, всклокоченный после сна, грязный и худой, Руперт сидел с пирожками в руках и уплетал их за обе щеки, как какой-нибудь уличный попрошайка. Меньше всего он сейчас походил на блистательного аристократа. Да что там, посади его возле городской стены, дай в руки плошку для подаяний – и за полдня наверняка наберется неплохой улов!
В ответ на мое хихиканье он посмотрел на меня убийственным взглядом, однако его смертоносность несколько смазалась оттого, что рот Руперта был набит едой так, что он походил на хомяка. Я захихикала пуще прежнего.
– Ваше высочество, – заявила я, – если вы и во дворце будете так усердно лопать, то никто больше не поверит, что вы прекрасная принцесса.
– Невелика беда, – пробормотал он с полным ртом, а затем невероятным усилием проглотил все, что жевал, и отряхнул ладони. Когда он глотал, мой взгляд невольно скользнул по его открытой шее. Кадык теперь был настолько заметен, что не спрячешь ни за какими высокими воротниками.
– Ты принесла мне доказательства измены эрцгерцога, который в самом деле готовил переворот, – объяснил он. – Теперь император преподнесет мне трон на блюдечке.
– Вот как, – после паузы сказала я, пытаясь сообразить, что он имеет в виду. – Могу я спросить… почему именно вам?
Ведь у императора были и Арнульф, и принцесса Найджел. Я никак не могла понять, зачем он вообще держал при дворе Руперта, прижитого от наложницы, если у него имелись законные дети от нынешней императрицы. Зачем он вообще посулил трон Руперту? Разве что принц своей внешностью напоминал о Еве?..
Руперт тихо фыркнул.
– Император меня терпеть не может, – сказал он. – Зато до смерти боится эрцгерцога. Он ведь сам когда-то отнял трон у старшего брата, императора Акана Первого, а теперь трясется, что Вентибальд повторит фокус с ним.
– Вот как, – проговорила я, наконец понимая.
И в самом деле, нынешний император когда-то вторгся в столицу вместе со своей армией, чтобы сорвать корону с головы старшего брата. Как же теперь он боится, что собственный брат отнимет корону у него!
В целом подобного рода дворцовые перевороты случались в истории любого государства примерно раз в тысячу лет. Но чтобы захват власти произошел на глазах одного поколения два раза подряд – это и впрямь из ряда вон выходящее событие.
Руперт внимательно наблюдал за мной своими зелеными, как весенняя трава, глазами – цепко, не отводя взгляда, словно кот, караулящий птицу в саду. Похоже, и мой краткий ответ, и отсутствие дальнейших расспросов его удивили.
Внезапно он вытянул вперед свою длиннопалую руку, сильно сжал мое плечо и дернул к себе так, что мы с ним едва не столкнулись носами. Я замерла, не пытаясь вырваться и не говоря ни слова – только рассматривая зелень его глаз с такого близкого расстояния, что видела каждую ресницу по отдельности. Я молчала, потому что Руперт ненавидел паузы. Он наверняка должен заговорить со мной первым.
Так и вышло.
– Как много ты знаешь? – шепнул он.
– О чем? – пробормотала я.
– Обо всем. Я спрашиваю, как много ты слышала, что смогла понять, какие выводы сделала. Ну!
Требование было предельно ясным, но я по-прежнему медлила с ответом. В любом случае, даже если Тори узнала обо мне что-то лишнее, Руперт мог об этом не догадываться. В общем, я решила сказать правду.
«Я слышала почти все, – подумала я, глядя на свое отражение в его зрачках. – Смогла понять многое. А выводы…»
О, мои выводы из того, что я услышала и поняла о прошлом Руперта, вызвали у меня отвращение к себе самой.
– Я знаю… – тихо начала я и осеклась. То, что я собиралась сказать, было государственной изменой.
– Мм? – со странным нетерпением поторопил Руперт.
– Я знаю, что в вас не течет императорская кровь, – наконец выговорила я, отвечая разом на все заданные им вопросы.
Даже сама мысль о том, что империей будет править человек, в чьих жилах нет крови правящей династии, была поводом для суровой кары. Но Руперт в ответ на мои дерзкие слова не повел и бровью. Он продолжал рассматривать меня в упор и хмурился. Казалось, он был чем-то озадачен, о чем-то упорно размышлял, не желая делиться со мной. И мне вдруг захотелось вернуть его в реальность из той дали, в которую он мысленно ушел, вытянуть на разговор, лишь бы только он перестал смотреть на меня отсутствующим взглядом.
– Я все равно хочу быть вашей, – проговорила я, ловя его взгляд. – Помните?
Он мотнул головой, усмехнувшись, и наконец снова посмотрел мне в глаза:
– Ты наверняка не в своем уме.
– Ничего не поделаешь. – Я тоже усмехнулась. – Все мы тут не в своем уме. Иначе как бы я здесь оказалась?
– Что?
– Ваше высочество, – тихо сказала я, – я буду счастлива, только если будете счастливы вы.
Умом я не верила, что этот человек когда-нибудь сможет стать по-настоящему счастливым, и все же сказала то, что сказала. Потому что здесь и сейчас это была единственная истина в море лжи, в которое мы оба погрузились. Я в самом деле теперь смогла бы стать счастливой и спокойной, только если бы Руперт обрел счастье и покой… Хотя бы в такой мере, чтобы никогда больше не угрожать тем, кого я люблю.
Я отчаянно старалась убедить себя, что у меня нет никаких иных причин желать этому человеку счастья.
– Я верю, что мы с вами встретились не случайно, – сказала я вслух. – Это была судьба.
– Не верю в судьбу, – резко ответил он.
Мне оставалось лишь улыбнуться. Пожалуй, сама мысль о том, что нас свела судьба, была для Руперта чрезмерно романтичной! Я и сама, конечно, не считала, что мы предназначены друг другу. И тем не менее, даже если судьбы не существовало, в мире оставалось взаимовыгодное сотрудничество. К чему бы каждый из нас двоих ни стремился, мы вполне способны дать друг другу то, чего второй хочет больше всего.
«Мне будет достаточно, если наши отношения станут такими», – сказала я себе. Руперт не мог мне по-настоящему довериться, а я, в свою очередь, не могла по-настоящему быть на его стороне. Мы оба неспособны были опустить свои щиты друг перед другом – но это не значило, что мы не могли друг другу помочь.
Размышляя обо всем этом, я долго молчала, а Руперт против обыкновения больше не требовал от меня ответа. Собственно, он тоже молчал, наконец-то отстранившись от меня и откинувшись на подушку. Эта поза была обманчиво спокойной, ведь по его лицу я видела, что он продолжал напряженно думать о чем-то, то и дело бросая на меня странные взгляды.
«Сколько ни вычисляй, а меня все равно не просчитаешь», – подумала я. При всем своем неординарном уме догадаться, что я вернулась из будущего, принц все-таки не мог.
Руперт лежал, едва освещенный бледным светом уличного фонаря, и я невольно залюбовалась его точеным лицом, словно вышедшим из-под резца гениального скульптора. Заострившиеся из-за болезни черты оставались по-прежнему прекрасными.
Наконец он глубоко вздохнул, и крылья изящного носа затрепетали.
– Ты ведь меня боишься, – сказал он медленно, с расстановкой.
Я молчала, слушая, что он скажет дальше.
– И вместе с тем ты абсолютно уверена, что я стану императором, – продолжил он. – Уверена настолько, что упорно остаешься на моей стороне… Как бы я тебя ни пугал.
– Верно, – сказала я.
Он рывком сел на кровати и впился в меня глазами.
– Не понимаю, – отчеканил он. – Не имею ни малейшего понятия, на чем основана эта твоя проклятая уверенность!
– Интуиция? – предположила я.
Он разъяренно мотнул головой:
– Или морковка перед мордой осла!
Я опустила глаза, смущенная его правотой.
– Но знаешь что? – вдруг спросил он таким странным тоном, что я снова подняла на него глаза. – Мне все равно.
Руперт сидел, опираясь подбородком на руку, и улыбался. Это была странная улыбка: не ласковая, даже не насмешливая, а какая-то отстраненная – с нотой то ли горечи, то ли фатальности. От нее у меня по спине пробежали мурашки, и я невольно вздрогнула. Глаза Руперта блеснули – он, безусловно, заметил мою реакцию.
«Знает он или нет? – мучительно думала я. – Почему ему все равно? Потому что он каким-то образом все узнал или…»
– Мне все равно, – негромко, все с той же легкой улыбкой проговорил он, не отрывая от меня глаз, словно отвечая на незаданный вопрос, – потому что это все не имеет значения. Самое важное другое.
– Что? – Мои губы вдруг пересохли.
– То, что ты моя, – шепнул он.
В жизни и в смерти, на том свете и на этом, к худу или к добру – но я принадлежала Руперту, и этого было уже не изменить.
