Текст книги "Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1"

Автор книги: eclair

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 29 страниц)

– Кого еще принесло в такое время?

– Его высочество сильно болеет, – пролепетала Тори.

Старик фыркнул:

– Еще чего, высочество! Как будто мамка и впрямь прижила его с императором!

От его грубой реплики кровь бросилась мне в лицо, и я опустила голову, скрывая пылающие щеки. Старик немедленно повернулся ко мне.

– А это еще кто? – неласково спросил он.

– Здравствуйте, – вежливо сказала я, поднимая голову. – Ларриет Изабель де Белуа, фрейлина ее высочества, к вашим услугам.

– Смотрю, – сварливо сказал старик, адресуясь к Тори, – ты с собой привела цирк и всех его клоунов?

Я снова покраснела, теперь уже от гнева, и слова «Да катись ты куда подальше со своей помощью!» едва не сорвались с языка, но в последний момент я смолчала. Сейчас этот человек был нашей единственной надеждой. Однако меня поражало, как врач может быть настолько груб, когда к нему под руки привели пациента и этот пациент едва дышит!

Тем временем жилистый старик подхватил Руперта, внес его в комнату и небрежно положил – точнее, почти швырнул – на какую-то широкую лавку, заваленную тряпьем, в которой с трудом угадывалась кровать. Под весом принца – каким бы малым он ни был – доски кровати застонали так, словно были нарочно подобраны из гнилого дерева.

– Так, – проворчал старик, склоняясь над бесчувственным Рупертом и цокая языком. – Кто-то, я смотрю, переборщил с черной магией.

Я тяжело вздохнула, гадая, неужели этот грубый коновал действительно сможет помочь принцу? Не напрасно ли мы его сюда привели? Ведь медицина – подлинная медицина, а не всякие знахарские травки и заговоренные нитки – была искусством очень дорогостоящим. Ей обучались лишь те дворяне, которые могли позволить себе посвятить годы этой науке. Кроме того, для обучения требовалось сострадание, чтобы стремиться помогать людям, и, разумеется, тугой кошелек, позволяющий покрыть все траты. Когда подобные люди становились лекарями, их услуги стоили очень дорого – почти как вода из священного источника Болгорвадиуса. И жили эти лекари, как правило, в большом достатке. А этот старик?

«Сколько живу, не встречала ни одного нищего врача», – хмуро подумала я, глядя на лекаря, склонившегося над Рупертом. Тот же, в свою очередь, обернулся, словно спиной почуяв мой взгляд, и сердито ткнул в меня пальцем.

– Ты что тут стоишь как засватанная? – резко спросил он, сводя кустистые брови на переносице. – Проваливай в сени!

– Н… нет, – пусть и заикаясь, твердо ответила я.

Старик сердито поморщился и вдруг чем-то неуловимо напомнил Руперта – выражением лица, общей аурой высокомерного раздражения, которая, казалось, пронизывала всю его статную фигуру.

– Что? – брюзгливо переспросил он.

Я стиснула кулаки и храбро ответила, глядя ему в глаза:

– Я хочу видеть, как вы будете лечить его высочество.

Старик распрямился и осуждающе ткнул в меня пальцем:

– Думаешь, я съем его, что ли?

Я боялась, что он сейчас меня ударит – с него бы сталось, – но стиснула зубы и не отступила. В конце концов, не только этот старик, но и Тори могла чем-то навредить Руперту. После случая с енотом я уже ни в чем не была уверена и оставлять принца с ней наедине не решалась. Ирония судьбы заключалась в том, что из нас всех именно у меня было больше всего поводов вредить Руперту. Однако только я, похоже, пеклась о нем пуще остальных.

– Простите, если обидела вас, – вежливо сказала я старику. – Но я фрейлина его величества, и заботиться о его безопасности – мой долг.

– Зачем ты притащила сюда эту городскую сумасшедшую? – сварливо пробухтел старик, оборачиваясь к Тори и игнорируя меня.

Тори было явно неловко за мое упрямство, но, к счастью, она решила занять мою сторону.

– Папа Фелипе, – попросила она, умоляюще стиснув руки и жалобно глядя на старика, – пусть Лари тоже останется!

Была ли тому причиной ее вежливая просьба или широко распахнутые в мольбе глаза, но старик, похоже, дрогнул.

– Только сидите обе тихо как мыши, ясно? – буркнул он, дернув плечом.

Он положил свою правую ладонь на грудь Руперта, и тот судорожно вздохнул, словно от невыносимой боли. Старик протянул палец и мазнул им по свежей крови на виске Руперта, сочившейся из левого глаза.

– Слишком потратился, – нахмурился он.

В следующее мгновение старик, словно фокусник, наклонился и выдернул из-под Руперта простыню, обнажив под ним голые доски. Принц едва не скатился с кровати, но в последний момент был ловко придержан коленом старика, который тотчас укусил собственный палец. Я увидела, как из него вытекла капля темной крови и упала рядом с Рупертом, и в тот же миг кровать засветилась зеленым светом. Старик наклонился и снова прижал ладонь к груди Руперта. Будто живой, зеленый свет потек по кровати к его ладони, обхватывая тело принца, словно саван. В этом причудливом свете казалось, что тело Руперта, от лодыжек до шеи, покрылось какими-то замысловатыми, опасного вида символами, прочитать которые не получалось.

Я инстинктивно попятилась, всей кожей чувствуя, что происходит что-то очень опасное. Оглянувшись, я увидела, что Тори испуганно забилась в дальний угол комнаты. Подойдя к ней, я спросила:

– Тори, что он делает? Этот старик… он ведь не врач, верно?

Тори вскинула на меня глаза и прошептала:

– Это черная магия.

– Что? – так же тихо поразилась я. – Но разве можно лечить черной магией?!

Тори вдруг улыбнулась, видя мой испуг:

– Лари, черная магия может почти все. Она может даже оживлять мертвых!

– Ерунда, – растерянно сказала я, и тогда Тори спросила, испытующе глядя на меня:

– Ты ведь видела матушку его высочества?

По спине у меня побежали мурашки. Откуда ей это известно? Даже сам Руперт не знал, что я смотрела его глазами, когда он приходил к императору.

Я вновь вспомнила ту сцену, и меня передернуло от отвращения. Нет, Тори говорила неправду: оживить мертвого черной магией невозможно. То, что осталось от несчастной матери Руперта, не напоминало живое существо. Скорее, это была какая-то кукла, чучело, по недоразумению притворявшееся человеком, а мать Руперта умерла, иначе бы он не был в таком глубоком отчаянии.

– Тори, – сказала я медленно, – матушка его высочества… она не ожила.

Тори взглянула на меня и горько улыбнулась, качая головой:

– Ожила. Просто это не живой человек.

Она вдруг вся съежилась, пряча лицо в колени. Я присмотрелась к ней и увидела, что она мелко дрожит. А еще старательно отворачивает свое лицо от зеленого свечения, которое исходит от постели Руперта и от таинственных знаков на его теле, словно они могли причинить ей вред.

– Тори. – Я коснулась ее плеча. – Что с тобой? Тебе плохо?

– Нет, – пробормотала она, не поднимая головы. – Лари… Лари, подойди к его высочеству, раз я не могу. Возьми его за руку. Ему, наверное, очень больно…

Кивнув, я шагнула к постели принца. Окружавшее его зеленое сияние мешало обзору, но, подойдя ближе, я увидела, что лицо Руперта в самом деле искажено страданием.

Прежде молчавшая Тори вдруг окликнула меня:

– Лари!

Я обернулась через плечо.

– Значит, – проговорила она, сверля меня своими бутылочно-зелеными глазами, – матушка его высочества… показалась тебе мертвой?

Этот вопрос озадачил меня, и я пару мгновений поколебалась, прежде чем ответить. Нет, в целом Ева не выглядела однозначно умершей…

– По крайней мере, – проговорила я, – она… уже не была матушкой его высочества.

– А чем она, по-твоему, была? – спросила Тори, сверля меня до странности жадным взглядом.

Этот допрос начинал утомлять, поэтому я ответила резче, чем планировала:

– Жертвой одержимости.

Она была плодом слияния двух страшных чувств – безумия императора и мании Руперта.

Тори снова опустила голову, видимо удовлетворенная ответом, и я сосредоточилась на принце. Я вплотную подошла к его постели и осторожно взяла его за руку. Старик-лекарь мне не мешал.

– Ваше высочество, – тихо позвала я, не рассчитывая на ответ, – вам сильно плохо?

Руперт молчал, и я осторожно отерла рукавом пот с его высокого лба. Как бы там ни было, даже если я сунулась в змеиное логово Вентибальда из-за принца, все равно он потом спас меня и сильно пострадал сам. А мне совсем не нравилось видеть, как он страдает.

Я обернулась к старику и спросила:

– С его высочеством теперь все будет хорошо?

– Откуда мне знать, – буркнул он. – Я же не врач!

Шагнув ближе, он грубо оттолкнул меня от Руперта. Я попыталась было упереться ногами в пол, но ничего не вышло – он пихнул меня так сильно, что я едва не упала.

– Руп, – выплюнул старик, наклоняясь над принцем. – А ну, вставай! Эта твоя паршивка слишком много шумит, и я желаю выставить вас всех прочь.

Руперт не отвечал, видимо все еще не придя в сознание.

– Если ты сейчас же не встанешь, – угрожающе продолжал старик, нимало не смущаясь этим обстоятельством, – то я ей ноги вырву, этой наглой девке!

Я отшатнулась, пораженная грубостью и злостью его слов. Пожалуй, ругался этот тип не хуже Руперта!

Несколько мгновений старик смотрел на бессознательного принца, потом раздраженно цокнул языком. Внезапно, взявшись обеими руками за ворот рубашки Руперта, он с силой рванул ее так, что она разорвалась на две части. Я охнула, подлетела к старику и возмущенно воскликнула:

– Да что вы творите?

Я лихорадочно запахнула обрывки рубашки на груди Руперта и попыталась закрыть собой принца. О том, что нас привела к этому типу Тори, которой Руперт безраздельно доверял, я в тот момент не подумала.

– Пошла прочь, – прорычал старик, отпихивая мои руки, и положил свою морщинистую лапу на голую грудь принца. Прежде чем я успела оттолкнуть его, он что-то пробормотал. В ответ зеленое сияние вокруг Руперта вспыхнуло, рассыпаясь фейерверками, и начало гаснуть, а Руперт медленно открыл глаза, встречаясь со мной взглядом.

– А ну, убери от меня руки! – немедленно сказал он.

Облегчение оттого, что он пришел в себя, было во мне сильнее негодования от такой черной неблагодарности.

– Очнулся? – в свою очередь неласково спросил старик, выпрямляясь во весь свой немалый рост. – А теперь проваливай. И баб своих психических с собой забери.

Хоть Руперт и очнулся, он явно чувствовал себя нехорошо, потому что был по-прежнему бледен и медленно двигался. Я ожидала, что он поставит наглого старика на место, но, к моему удивлению, принц безропотно приподнялся и сел на своем деревянном ложе, а потом поднялся на ноги, чуть покачиваясь. Я подхватила его под локоть и сказала старику:

– Его высочеству все еще нехорошо!

– А я тут при чем? – неприязненно откликнулся тот, глядя на меня из-под кустистых бровей. Достав откуда-то старый матрац и подушку, он споро пристроил их обратно на постель, явно намекая, что Руперт туда больше не вернется.

– Раз уж взялись помогать, так помогайте до конца! – сердито выпалила я.

– Да что ты говоришь, – ухмыльнулся старик. – А если не хочу?

В Бельфернийской империи, в отличие от многих стран востока, не было особого отношения к пожилым людям. И если бы я не была аристократкой, то сейчас, пожалуй, врезала бы кулаком по этой наглой стариковской морде. Но вместо этого я взяла себя в руки и жалко улыбнулась, подавляя гнев:

– Я вас прошу! Пожалуйста!

– Ну пожалуйста, папа Фелипе! – присоединилась ко мне Тори.

Пока мы в два голоса упрашивали упрямого старика, Руперт стоял неподвижно и безучастно, словно речь шла не о нем и ему было все равно, выздоровеет он или вновь свалится в обморок на обратном пути во дворец. «Да почему мы вообще так вцепились в этого противного старика?!» – недоумевала я.

Вдруг Руперт пошатнулся, хватаясь за стену, и я тут же отвлеклась от своих мыслей:

– Ваше высочество! Вам нехорошо?

Я подхватила его под руку и одновременно с этим легонько толкнула, делая незаметную постороннему глазу подсечку. Руперт взмахнул руками и, вскрикнув, упал на кровать. Я рассчитала его падение таким образом, чтобы он приземлился головой на подушку – довольно старую, но вполне чистую. Впрочем, Руперт моей заботы не оценил и прошипел, приподнимаясь на локтях:

– Жить надоело?!

– Ваше высочество, вам вредно говорить, – отрезала я. – Поберегите силы!

Принц откинулся назад и закрыл глаза, словно молча умыл руки. Я, в свою очередь, решила считать это карт-бланшем, чтобы нас не выгнали отсюда ни при каких обстоятельствах. Широко раскинув руки, я решительно загородила собой Руперта от старика, мешая ему подойти к кровати.

– Ты что творишь, а?! – рявкнул на меня он, шевеля своими усами, словно жук жвалами.

– Ему нужно хоть немного восстановиться, прежде чем он вернется во дворец! – крикнула я в ответ. – Просто отдохнуть! Иначе ему не хватит сил и он упадет посреди улицы! Имейте совесть!

В надежде пробудить в нем хоть какие-то остатки совести, я немного отклонилась, демонстрируя разметавшегося на постели, стонущего Руперта. Тот дышал тяжело и с хрипом, и при каждом вдохе с его лба скатывались капельки пота.

Старик смотрел на Руперта несколько мгновений не отрываясь, а потом сплюнул себе под ноги.

– Вот почему я ненавижу детей, – с чувством сказал он.

Испустив тяжкий вздох, он развернулся и поковылял к стоявшему неподалеку креслу, чтобы грузно в него опуститься. Я расценила это за признание поражения и внутренне возликовала. Старик тем временем ссутулился в своем кресле и вдруг действительно стал похож на старика – на его лице читалась огромная усталость.

– Спасибо вам, господин чернокнижник, – вежливо сказала я, чувствуя, что нужно как-то поблагодарить этого человека.

Старик мотнул головой:

– Чернокнижник – это немочь на кровати. – Он ткнул сухим пальцем в сторону Руперта. – А я нет.

Видимо, возмущенный определением «немочь», Руперт приподнялся и сердито швырнул в меня подушкой. А в меня-то за что, спрашивается?! Я хотела было бросить ее в Руперта, но давать сдачи больному нехорошо, и потому я просто подобрала подушку с пола со словами:

– Будете так прыгать, еще дольше придется приходить в себя.

– Я уже выздоровел, – заявил Руперт.

– Вранье, – оценила я.

– Да как ты смеешь?! – возмутился он и сердито уставился на меня с кровати своими зелеными, словно трава в разгар лета, глазами. Я заметила, что ему тяжело держать их открытыми, а еще в них плескалась боль.

Я улыбнулась, возвращая подушку на кровать, и взяла принца за руку:

– Ваше высочество! Спасибо, что спасли меня.

Руперт молча опустил веки, словно так сильно утомился, что у него не было даже сил стряхнуть мою руку. Казалось, он заснул. Старик зашевелился в кресле, как видно, собираясь что-то сказать, но я предостерегающе шикнула на него, шепнув:

– Его высочеству нужно поспать.

К счастью, старик расслышал мой шепот и, медленно поднявшись, заковылял в сторону кухни. Тори, наблюдавшая за нами из своего угла, поднялась и пошла за ним следом.

Я осталась. Мне хотелось еще немного побыть с Рупертом, оберегая его хрупкий покой.

– Ваше высочество, – шепнула я, дождавшись, пока мы останемся одни.

Он не ответил, но по трепету густых ресниц я поняла, что он меня слышит.

– Ваше высочество, – снова шепнула я, баюкая его узкую ладонь в своих руках, – уверена, есть какой-нибудь способ сделать так, чтобы мы все были счастливы.

Неверный свет фонаря падал из окна на лицо Руперта, и в его теплых лучах оно выглядело совсем юным. Мне вдруг показалось, что я наконец нашла выход из своего заколдованного леса. Теперь мое сердце сжималось от боли при мысли о мальчике, все еще блуждавшем в чаще, потому что не было никого, кто бы мог протянуть ему руку и вывести его оттуда.

В ту ночь мне впервые в жизни захотелось, чтобы Руперт был счастлив.

Я сидела подле него, пока он не заснул, и хорошо представляла, чего ему это стоило. Принять меня, считать своей – в его-то жизни, которая напоминала хождение по лезвию ножа: один неверный шаг, и все погибло. Руперт не мог, не должен был доверять никому – и все же подпустил меня. Я была противна себе, ведь я втиралась к нему в доверие целенаправленно, а он искренне мне раскрывался.

Потянувшись, я осторожно погладила его лоб, легко провела кончиком пальца по тонкому прямому носу. Когда я была маленькой, мама ни за что не оставляла меня одну во время моих болезней. Болела ли я день или неделю кряду, бодрствовала или спала – она всегда оставалась подле меня. Я росла в уверенности, что именно так ведут себя все мамы на свете: меняют мокрые полотенца на горячем лбу, будят, если приснился кошмар…

Вот только кошмаром Руперта была собственная мать. О, эти белые ноги, от которых он не мог оторвать глаз! Белые, красивые – нежные, без единой мозоли, – торчавшие из-под покрывала. Я помнила, как принц, увидев их, содрогнулся от ужаса. У меня в горле стоял ком, но я не смела заплакать. О чем думал Руперт, глядя на свою мать или, вернее, на то, что от нее осталось? Мне показалось, что его рука в моих ладонях дрожит.

– Когда проснетесь, – прошептала я, – сварю вам вкусного супа.

Тори и старик все еще не вернулись из кухни. Я слегка приподнялась со своего места, пытаясь понять, что их так задержало, но ничего не увидела.

Потом я оглянулась на Руперта, разметавшегося во сне по постели. Шестнадцать… Ему было уже шестнадцать, а значит, этой осенью он должен стать наследным принцем. Все меньше времени у меня оставалось до того момента, когда он превратится в чудовище из моих воспоминаний.

И все же, глядя на Руперта сейчас, я по-прежнему не могла вообразить, как этот хрупкий юноша станет кровавым тираном. Да, он был довольно капризным, иногда почти невыносимым…

Но вместе с тем он был таким… нормальным.

Так по-человечески страдал.

Примыкавшая прямо к спальне кухонька была совсем крохотной – в ней едва могли разойтись два человека. Допустим, я могла понять, почему этот старик беден, раз уж он не врач. Но как он связан с Рупертом?

Когда я вошла, старик сидел у кухонного стола, а Тори пристроилась у очага. По их позам я поняла, что они хорошо знакомы. Возможно, старик был знакомым не Руперта, а Тори?

Она повернулась на звук моих шагов и робко спросила:

– Ну как там его высочество?

– Уже лучше, – ответила я.

– Хорошо, – пробормотала она.

– Ну да, конечно, лучше ему, – сварливо перебил старик. – Как отбивной котлете!

Его слова заставили меня вспомнить о черной магии Руперта – мощной, но такой опасной. Руперт выкашлял столько крови!

– Если вы не черный маг, – спросила я, – как можете лечить его высочество?

– Лечил не я, а магический круг на кровати, – буркнул старик. – И круг этот не мной рисован.

По его голосу было понятно, что он не расположен к дальнейшей беседе, и я перевела взгляд на Тори. Она так и тряслась мелкой дрожью с тех пор, как старик испробовал магию на Руперте. Сняв свою мантилью, я подошла к Тори и завернула ее в теплую ткань.

– Я же испачкаю сажей, – слабо запротестовала она, глядя на меня из мантильи.

– Пачкай на здоровье, – улыбнулась я. – Она все равно уже испачкалась, пока я волокла на себе его высочество.

– Ох, – сказала она, опуская глаза. – Прости, Лари!

Раскаяние в ее голосе было таким искренним! Но я промолчала, не зная, что ответить. Я не злилась, просто была сбита с толку. Тори с Рупертом порой вели себя так, словно, кроме них двоих, в мире больше никого не существовало. До чего же крепкой была их связь! А тут я, с ее слов, заставляю Руперта меняться. Имела ли я вообще право так поступать? Но если перемены в Руперте и впрямь ключ к изменению моего ужасного будущего, то другого пути у меня не было и быть не может.

Видя, что я не отвечаю, Тори посмотрела на меня с тревогой и начала покусывать ноготь указательного пальца. Наклонившись, я нежно перехватила ее ладошку, как бы запрещая это делать:

– Все в порядке. Честное слово, я не сержусь.

– У тебя красивая душа, Лари, – тихо сказала она, глядя своими странными большими глазами.

– Спелись девки, вот холера, – буркнул старик, и на сей раз в его речи ясно слышался виллетанский акцент. Я присмотрелась и поняла, что он действительно виллетанец. Причем, скорее всего, из Арделла: кожа у старика была грубая, дубленая, какая бывает у людей, долго живущих у моря, а выход к морю в Королевстве Виллетан был именно в графстве Арделл.

Так или иначе, мне не нравился этот человек и его грубые речи, но я сказала себе: терпи. Врач он или нет, он спас Руперта.

– За лечение, между прочим, платить надо, – тем временем мрачно произнес старик, оглядывая нас с Тори из-под своих кустистых бровей.

– Вы же сказали, что не лечили Руперта! – возмутилась я, но Тори помотала головой:

– Лари, папа Фелипе так шутит!

Старик сердито цыкнул на Тори зубом:

– Ничего я не шучу!

– Ведь у вас и так много денег, папа Фелипе! – взмолилась Тори. Старик негодующе фыркнул, но замолк.

Вообще-то арделльцы мне никогда не нравились. Они все были какими-то изнеженными, слишком любили увеселения, внешний лоск – в то время как у нас в Бельфернийской империи добродетелью считались сдержанность и разумная умеренность.

– В любом случае, – сухо сказала я, – даже если вы лечили его высочество, с задачей явно еще не справились. Он же на ногах не стоит!

Старик вдруг мерзко ухмыльнулся, будто моя отповедь его чем-то позабавила:

– А коль не сможет – так большой беды не вижу. Все равно достанется на забаву вашему императору, как и его мамаша.

Я не понимала подобного грубого юмора. Тори наверняка посвятила этого старика в дворцовые тайны, недаром Руперт совсем не удивился, очнувшись в его лачуге. Зато я не помнила никакого арделльца по имени папа Фелипе в своей прошлой жизни! Но крепко усвоила, что с положением Руперта подобные шутки были плохи или вообще неуместны. Я видела подводную часть этого айсберга глазами Руперта – и, даже будучи его врагом, не могла не пожалеть его. Впрочем, наш император – эта жалкая пародия на человека, выдающая себя за отца Руперта, – не вызывал у меня никакого сочувствия.

– Вы говорите «вашему императору», – произнесла я. – Значит, вы из Виллетана?

– Так я тебе и сказал, – заявил старик.

Я пожала плечами:

– Ну и не отвечайте. Потом спрошу о вас его высочество, он мне все расскажет.

– Черта лысого он тебе расскажет! – разозлился старик. – Руп обо мне ни словечка никогда не говорит, заруби себе на носу.

«Руп», – подумала я. Что еще за личное прозвище? И от кого? Какого-то непонятного старика, который тем не менее знает, кто такая на самом деле наша принцесса Лаперта.

Старик, однако, посмотрел на меня и внезапно расхохотался, сразу же сделавшись моложе. «В молодости, наверное, он был красив», – неожиданно подумала я. А еще что-то в его внешности – то ли манера смеяться, то ли острые черты лица – неуловимо напоминало принца.

Отсмеявшись, старик понизил голос и заявил:

– Я его отец.

Я поперхнулась. Настоящий отец Руперта – этот тип?!

– Что? – хрипло проговорила я.

Старик захохотал, окончательно развеселившись от моего озадаченного лица. Так странно было смотреть, как он громко смеется, с размаху хлопая себя ладонями по коленям! В Виллетане не считали зазорным бурно проявлять свои эмоции, в то время как у нас в империи подобное воспринималось как грубое нарушение этикета.

– А что тебя удивляет? – отсмеявшись, наконец спросил он. – Чтобы сделать ребенка, нужны и мужчина и женщина! А потом они того…

Старик, увидев мое смущение, развеселился пуще прежнего.

«Итак, – подумала я, – он отец Руперта. Что ж, это логично, если учесть, что сам император не может иметь детей, а Ева все-таки забеременела». Но в этой истории поражало все: Руперт из моего прошлого стал наследным принцем, а потом императором и никто слыхом не слыхивал о существовании этого самого Фелипе. Его словно вычеркнули из истории… Точнее, нет. Его как будто никогда и не было.

Нахмурившись, я попыталась на глаз оценить, не врет ли папа Фелипе. В конце концов, Руперту еще даже восемнадцати нет, а этот тип такой старый…

Будто прочитав мои мысли, старик ухмыльнулся:

– Еве нравились мужчины постарше, знаешь ли.

– Тори! – позвала я. – Это правда? Этот человек, он…

– Самый могущественный человек в стране, – с серьезным лицом сказала Тори.

Я тяжело сглотнула. Самый могущественный человек в стране?.. Что за бред! Во-первых, к чему это состязание в могуществе, а во-вторых, разве этот тип может быть отцом Руперта?! Но стоило мне собраться с силами для следующего вопроса, как старик, хмыкнув, встал и погладил Тори по голове.

– У Евы, знаешь ли, было немало мужчин, – сказал он примирительным тоном.

Ну да, разумеется, это все объясняло. У Евы, оказывается, были… любовники?! Я почувствовала, что снова краснею, но мои мысли было уже не остановить. Наверное, это самое логичное, что стоило предположить, ведь не ожидала же я, в самом деле, что она хранила верность императору! Я даже не считала, что она должна была так поступать! В конце концов, ее брак был не чем иным, как похищением человека, к тому же подданного другого государства, и мало чем отличался от разбоя. Еве противно было воспринимать свое замужество как брак даже по меркам нашей империи, не говоря уже о том, что она считала себя пленницей, будучи виллетанкой. Естественно, в таком браке она не видела ничего святого.

И все же…

– Нет, ну ты глянь на физиономию барышни! – продолжал веселиться мерзкий старик, рассматривая меня. – Ишь, как перекосило! Да не боись, не боись, остальные, с кем она спала, все были сплошь бельфернийцы, зуб даю!

Не могу сказать, что меня это сильно утешило. Мне было неприятно, что в глазах этого Фелипе я выглядела ханжой, потому что в глубине души и правда считала, что любой брак священен и основан на взаимном доверии супругов. Я мрачно отвернулась, чувствуя, что вновь удушливо краснею. В конце концов, если отвлечься от моральной стороны дела, обсуждать любовников наложницы его величества – и в принципе допускать их существование! – дело очень опасное и совершенно точно подсудное. Однако ни Тори, ни нахального старика это ни капли не беспокоило. Оба глядели на меня как ни в чем не бывало.

Впрочем, грех Фелипе заключался не только в этом. Он посмел утверждать, что не его величество император отец Руперта. Просто… невероятно. Невероятно нагло.

– Если вы в самом деле его отец, – сказала я, – то почему не убежали с ним вместе?

Я не могла представить себе родителя, который добровольно бросил бы своего отпрыска в том положении, в котором оказался маленький Руперт.

Старик округлил глаза в притворном удивлении, словно не понимая, что я имею в виду.

– А почему я должен был убегать с ним? – невинно спросил он.

– Почему?! – У меня даже дыхание перехватило от такой беспечности. – Разве вы не знали, как тяжело ему приходилось?

– Да, поганенько, что и говорить, – согласился старик, захихикав, словно придумал отличную шутку. – Но я-то здесь при чем?

Хихиканье Фелипе раздражало меня до такой степени, что казалось, будто он не смеялся, а водил ногтем по стеклу. Хотелось завизжать, разбить что-нибудь, лишь бы он заткнулся.

При чем здесь он?! Вот уж, в самом деле, вопрос! Воистину, надо не иметь совести, чтобы не знать на него ответа. Даже мне, чужому человеку, было жаль Руперта из-за его страшного детства. Если бы этот мерзкий старик пожалел собственного сына, то как знать, возможно, всех смертей и ужасов, всех пролитых в моей прошлой жизни рек крови не случилось бы. Ничего чудовищного не произошло бы, найдись рядом с этим глубоко несчастным и одиноким ребенком хотя бы один нормальный взрослый, который протянул бы Руперту руку помощи, помог выбраться из этого липкого кошмара.

– Руп сам хочет на трон, – упрямо заявил старик. – Так зачем ему мешать?

Я покачала головой, немалым усилием воли сдерживаясь от того, чтобы высказать этому человеку все, что я о нем думала. А потом произнесла с расстановкой:

– Мне… не кажется, что его высочество стремится к власти, потому что хочет этот трон.

Старик пожал плечами, и жест этот показался мне настолько красноречивым, что я осеклась. В конце концов, будь Руперт сейчас здесь, на этой кухне, он бы тоже наверняка высмеял мои рассуждения о себе и заявил, что я, разумеется, ничего не понимаю. Но я понимала и была уверена, что понимаю правильно. Он не хотел власти ради власти. Настолько бесконечно, жадно и отчаянно он стремился вовсе к не императорской короне. Руперт не желал быть единовластным правителем нашего континента, о нет. Он жаждал того, что для остальных людей было естественным, как дыхание, и доступным, словно солнечный свет летним днем. Для остальных, но только не для него. Он желал человеческого тепла.

– Какая разница, – тем временем брюзгливо отозвался старик. – Даже если ты права и он этого не хочет – ну и что? Почему я должен с ним возиться?

Это был невероятно эгоистичный, но абсолютно логичный ответ. Старик смотрел на меня с таким искренним недоумением, что очередные слова о том, что он обязан заботиться о сыне, раз он его отец, попросту застряли в моем горле. Что толку объяснять очевидное человеку, который не видит того, что сделал не так, и считает себя никому не обязанным?

Старик рассматривал меня, склонив голову набок, с лицом одновременно хитрым и невинным. Глаза его весело блестели.

– Видишь ли, девушка, – сказал он, ухмыляясь. – Я… как это… рационалист.

– У всех рационалистов нет души или только у вас? – не выдержала я.

Он смущенно хихикнул.

– Я в эти всякие души и все прочее особо не верю, – сознался он, почесывая нос. И добавил мечтательно: – В любом случае, знаешь ли, все обстояло так. Я хотел Еву. А детей как-то не особо.

– Но все равно это ребенок от вашей любимой женщины! – воскликнула я.

– Вот еще новости – «любимой», – засмеялся он. – С чего ты взяла, что я ее любил? Говорю же, я ее хотел. Это другое. А любови эти ваши просто предлог, чтобы заволочь кого надо на сеновал. – Он ухмыльнулся и прищелкнул языком, закатывая глаза. – Все мы недалеко ушли от зверей. Я не то чтобы собирался делать детей – мне просто нравился процесс.

Это оправдание было столь же резонным, сколь и безнравственным, и я поперхнулась своей дальнейшей аргументацией. Будто почувствовав мои колебания, Фелипе с энтузиазмом продолжил:

– И вообще, с какой стати мне заботиться о каком-то ребенке, которого я не хотел и не заказывал? Я Еве всегда говорил, никаких детей, и она уверяла, что делает все, что надо по женской части, чтобы они не появились. Если я в чем и виноват, так только в том, что поверил ей. А она меня подставила – взяла и понесла! Использовала, сыграла втемную на моей мужской невинности! Вот только я, скажи на милость, здесь при чем?

Как же непринужденно переложил ответственность на Еву этот махровый эгоист! А ведь я не просила его любить Руперта, вовсе нет. Как известно, насильно мил не будешь, а любовь – совсем не то чувство, которое возникает из-под палки. Но в любом случае он мог забрать Руперта, спасти его с этого тонущего корабля. Неужели нельзя было обставить все так, что Руперт родился мертвым (не первый и не последний случай во дворце!), и отдать на воспитание в какую-нибудь семью. Пусть не слишком богатую, но нормальную – такую, где Руперт смог бы вырасти обычным человеком, а не изломанным жизнью чудовищем.