Текст книги "Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1"

Автор книги: eclair

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 29 страниц)

eclair
Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1

Пролог. Восемнадцатилетие и смерть

Меня казнили ясным солнечным днем.

– Ларриет Изабель де Белуа, старшая дочь графа де Белуа, была расточительна и небрежна, вместо того чтобы явить образец аристократической добродетели. Она обвиняется в халатном отношении к управлению землями Белуа и незаконном присвоении налогов. Ей также вменяются в вину сокрытие измены своего отца, графа де Белуа, и преступный сговор с оным. И еще много других преступлений, о которых я не смею упоминать. По совокупности всего вышесказанного Ларриет де Белуа приговаривается к смертной казни.

Хлоп!

Удар судейского молотка.

Холодный голос судьи будто гипнотизировал меня. Среди обвинений, которые звучали из уст этого человека, не было ни одного справедливого, но самым нечестным оказалось то, которое он произнес первым. Это меня-то он обвиняет в расточительности?! Неужели этот подлец настолько туп, что забыл значение этого слова? Лучше бы вспомнил до нелепости пышные платья, в которых щеголяет его собственная дочь!

Да, в нашей стране вечно не хватало судей в верховном суде, а те, что имелись, вершили правосудие едва ли не вслепую. Но назвать меня расточительной?! Гнев душил с такой силой, что, казалось, еще немного – и я вцепилась бы судье в горло. Потому ли, что он видел, как тряслись мои скованные руки, которые я не могла распрямить как следует, или же потому, что я выглядела так, словно меня ударили в спину, – судья избегал моего взгляда, уставившись куда-то перед собой. На его висках блестели бисеринки пота. Неудивительно! Он не мог не понимать, кто я такая. Всякий в высшем свете знал, что де Белуа живут скромно.

«Экономия, экономия и еще раз экономия! – любил повторять наш отец. – Не смейте попусту растрачивать налоги, за которые люди Белуа заплатили потом и кровью!»

Я росла, постоянно выслушивая эти суровые наставления, так что они и по сию пору звучали у меня в ушах. Именно поэтому меня никогда не интересовали ни платья, украшенные драгоценными каменьями, ни шелковые ткани, которые привозили к нам с Востока. О, как невыносимо унизительно было на балах слышать насмешливые шепотки за спиной: мол, до чего же неизысканно одета эта юная леди! И тем не менее я всегда ставила интересы наших людей превыше всего. И вот теперь меня – меня! – обвиняли в расточительности! Первое же обвинение из моего длинного, невероятно длинного смертельного приговора оказалось настолько нелепым, что остальное можно было и не зачитывать: во всем сказанном не содержалось ни крупицы правды. Сгорая от гнева, я уже не вслушивалась в слова судьи.

– Ларриет Изабель де Белуа, вам предоставляется последнее слово!

Быть может, увидев пылающий гнев в глубине моего взгляда, судья испугался, что мой мстящий дух придет к нему после казни, и решился на беспрецедентный шаг – предоставил мне возможность оправдаться. Как правило, предателей короны казнили, не давая им и слова сказать в свою защиту.

Последнее слово?.. Но у меня не было никаких слов. Да и о каких оправданиях вообще могла идти речь? Если допустить, что я в самом деле совершила хотя бы одно из тех злодеяний, что мне вменяли, то в этом последнем слове не было никакого смысла: меня в любом случае следовало казнить.

Да и что с того, если бы я в свою защиту произнесла самую блестящую из речей? Зачем мне было жить в мире, в котором моих отца, маму, младшего брата и всю родню забрала гильотина? С тех пор как отцу предъявили обвинение в измене и вместе с ним пал весь наш род, все, что я делала, – это лила слезы. Ничего не поменялось бы, даже если бы сейчас мне сохранили жизнь: изо дня в день я оставалась бы безутешна – жива снаружи, но мертва внутри. Когда я подумала об этом, последние сожаления о собственной скорой смерти развеялись как дым.

Вот почему, вместо того чтобы говорить в свою защиту, я обернулась в дальний конец зала, к императору, который с непроницаемым лицом наблюдал, как меня приговаривают к казни. Он не выглядел особенно радостным, несмотря на то что по его злой воле меня, ни в чем не повинную, должны были сейчас обезглавить. Однако поражало равнодушное выражение его лица – будто моя смерть была каким-то совершенно рядовым делом.

Когда наши взгляды встретились, губы императора чуть дрогнули. От меня не укрылась эта маленькая перемена, и я широко улыбнулась. Посмотрев ему в глаза – зеленые, глубокие, слишком красивые для такого чудовища, которым он был, – я выплюнула ему прямо в лицо, тщательно проговаривая каждую букву:

– Будь. Ты. Проклят!

Если бы я только знала, что это не последняя наша встреча.

Глава 1. Мне снова двенадцать. Возвращение

Я открыла глаза.

Первым, что я увидела, было окно, выбеленное стужей до такой степени, что пробирал озноб от одного только взгляда на него. Заиндевелое, оно словно скрывало от меня какую-то тайну. За стеклом танцевали снежные вихри. Полумрак комнаты пронизывал одинокий солнечный луч, проникший сквозь крошечную щель в стене вместе со струйкой ледяного воздуха. Тонкий, словно нить, он был очень ярким. Зимы в Бельфернийской империи всегда жестокие, но при этом не менее солнечные, чем лето.

Свет. Яркий луч света. Стоило мне чуть повернуть голову, как я увидела снег за стеклом. Тонкая струйка морозного воздуха, попавшая внутрь вместе с солнечным лучом. Снег. Зима.

Зима!..

Я бездумно всматривалась в белый пейзаж за окном, но мне потребовалось какое-то время, чтобы осознать, что именно я видела. Я даже не понимала, что открыла глаза, потому что это было лишено всякого смысла.

Я ведь умерла.

Я зажмурилась, призывая проклятия на голову императора. До последней своей минуты я смеялась ему в лицо, а он лишь хмурился, выслушивая мои дерзкие оскорбления. Но вот что странно: в день моей смерти стоял жаркий летний полдень. Сейчас же за окном со всей определенностью раскинулся зимний пейзаж.

Мне вдруг показалось, что я уже видела когда-то это окно, и я удивленно подняла брови. Да и эта комнатка в оливково-зеленых тонах мне явно знакома!

– Госпожа Ларриет!

Пока я пыталась собраться с мыслями, дверь с громким стуком распахнулась, и в комнату торопливо вошла какая-то женщина. Едва заслышав ее голос, я резко села на кровати:

– Няня?

– Проснулись уже?

Виконтесса Коэн, моя добрая няня! Она погибла прошлой осенью, когда их с супругом карета разбилась в дороге. Что же это такое?.. Получается, я в раю? Я, конечно, не заслуживала своей смертной казни, однако и такой праведной жизнью, как няня, тоже не жила.

– Нянюшка! – Я бросилась к ней, смеясь от счастья.

– Ну-ну! – отвечала она мне. – Да что это с вами сегодня? И поднялись-то так рано! День рождения у вас – вот, верно, и не спалось!

– День рождения?.. – переспросила я.

Разве на небесах бывают дни рождения? Да и умерла я летом, а день рождения у меня зимой. Разве что, пока я была на небе, не заметила, как пролетели остаток лета и осень. Я повторила свой вопрос, но няня только вздохнула:

– Да одевайтесь уже поскорее. Не холодно вам было ночью?

– Нет, не холодно!

– А то я уж велела Бойду принести дров побольше, чтобы нашей госпоже не замерзнуть, – добавила она.

– Бойд? – поразилась я. – И он тоже здесь?

Неужели мерзавец-император не пощадил даже нашего Бойда, графского управляющего, который точно ни в чем не был виноват? Меня охватило чувство собственной беспомощности пополам с острой жалостью.

– Ох, ну конечно же, Бойд здесь, – ответила няня и взглянула на меня в замешательстве. – Или вы о чем, госпожа? О его отпуске? Так он его когда отгулял-то!

– Отпуск? – переспросила я.

– Ну свадебный, – объяснила нянюшка. – Они с супругой ездили в путешествие – вы уж поймите, госпожа, дело-то молодое.

Но Бойд женился семь лет назад. Что еще за супруга? Он что, на небесах нашел себе другую? А ведь с Эмили они, бывало, ворковали, словно два голубка! Вот ведь и вправду, человеческая душа – потемки!

– Ну что ж. – Я фыркнула. Мужчинам, как видно, верить нельзя! – Свадьба так свадьба!

Не знаю, расслышала няня мои последние слова или нет – она уже заправляла кровать, бормоча:

– Его светлость-то уж тоже… ну проштрафилась юная госпожа в учебе, так что ж ее теперь – накануне самого дня рождения запирать в эдакую комнатенку?..

Слушая недовольное, но такое ласковое и родное ворчание няни, я начала глупо улыбаться. Как же сильно мне не хватало этой доброй, заботливой женщины! Нянюшка как раз наклонилась, застилая мою постель. Я обняла ее со спины и крепко-крепко прижалась. Как тепло! До чего же мне повезло, что она тоже здесь, на небе!

– Нянечка, – сказала я, пряча лицо в ее одежде. – Я так по тебе соскучилась!

– Ну-ну-ну, – с притворной строгостью сказала она. – Что это вы у нас, госпожа: чем дальше, тем ребячливее!

– Впадаю в детство! – засмеялась я, продолжая крепко обнимать ее.

Нянюшка, в свою очередь, как ни в чем не бывало продолжила застилать постель, не пытаясь избавиться от моих объятий. А я просто боялась разжать руки, боялась, что стоит мне отпустить ее, как она исчезнет.

Закончив с постелью, няня ловко повернулась, оставаясь внутри кольца моих рук.

– Ну что такое, госпожа? – ласково спросила она. – Не сон ли дурной вам приснился?

– Нет, – сказала я. – Не сон. А что, похоже, что мне снились кошмары?

– Ой, да что ж, с чего бы! А только ведь и молодому хозяину нынче дурные сны снятся.

– Какому молодому хозяину? – растерянно спросила я.

– Как это какому? – в свою очередь поразилась няня. – Ну какой тут у нас есть еще молодой хозяин – братец ваш младший, мастер Луан!

Мои глаза стали совсем круглыми от удивления. Не может быть! Вот Луану на небе точно не место! Я не могла поверить, что мой брат попал в рай, хотя в том, что мы сейчас на небесах, не сомневалась.

– Так Луан здесь? – спросила я няню.

– Ну что за глупые вопросы, госпожа! Конечно, он здесь. Где же еще быть молодому господину, как не в графском поместье!

– Да как он смог попасть на небо? – пробормотала я и вдруг осеклась, осознавая, что только что сказала няня. – Где, ты сказала, мы находимся? – медленно переспросила я.

– Как где? В Бельфернийской империи, вестимо! В имении графа де Белуа, вашего батюшки. А это вот место, где мы с вами сейчас, – чердак во флигеле имения. – Нянюшка ласково провела указательным пальцем по моим нахмуренным бровям, разглаживая их. – Да что с вами, милая моя? Не проснулись еще, что ли?

– Так мы… в имении?

Наше имение сгорело до основания – кто-то его поджег – месяц тому назад, в тот самый день, когда схватили отца и брата. Я своими глазами видела дочерна обугленные руины на месте дома.

Невозможно. Я положила руку на грудь, пытаясь успокоить колотящееся сердце, и оглядела комнату. Да, я определенно ее узнала. Это была «комната для наказаний», в которой меня и Луана иногда запирал отец, когда нам случалось в чем-нибудь провиниться, – старый, пыльный чердак отдельно стоявшего флигеля в нашем имении. Я всегда боялась оставаться здесь одна, в темноте. Вот только мне не случалось бывать в этой комнате с тех самых пор, как мне исполнилось двенадцать.

– Госпожа Ларриет? – Голос няни вывел меня из задумчивости.

– А какой сегодня… нет, – оборвала я себя. – Няня! Сколько мне лет?

– Как же! Сегодня день вашего рождения, стало быть, уже двенадцать.

– Двенадцать?! – Я замерла, побледнев.

Няня с тревогой всматривалась в мое лицо.

Нет, нет, нет! Не может быть, что мы сейчас в нашем поместье и мне двенадцать лет. Я ведь умерла в восемнадцать!

Не отвечая на тревожный нянин взгляд, я бросилась к дверям. Если мы действительно в поместье, если это «комната для наказаний», то рядом должна находиться еще одна, в которой спал Луан. В детстве мы с ним дружили, и он всегда ночевал в соседней комнате, когда меня за какую-либо провинность отсылали во флигель. Луан знал, как сильно я боялась оставаться одна в этом мрачном месте.

– Луан! – срывающимся от волнения голосом позвала я.

Соседняя комната была заперта. Охваченная страхом, я беспорядочно заколотила кулаками по массивной двери из красного дерева. Будь там! Пожалуйста, пожалуйста, ради всего святого, окажись там!

– Луан! – кричала я. – Луан, это я, Ларриет! Открой! Луан, ты там?!

Меня душили подступающие рыдания. Я хотела снова увидеть младшего брата. Рай это или ад, мне было все равно, я просто хотела еще раз увидеть своего Луана, с которым даже не успела попрощаться, перед тем как его отправили на гильотину.

– Луан!

– Что такое?

Тяжелая дверь внезапно распахнулась, и на пороге появился заспанный, наспех одетый мальчик. Он отличался от того крепко сложенного юноши, каким я запомнила брата, но детские черты его, без сомнения, напоминали Луана. Да нет, конечно же, это и был Луан. Лицо мальчика почти до половины скрывали растрепанные кудри – не такие, как у меня, легкие и светло-каштановые, а густые, темно-шоколадные фамильные локоны де Белуа.

Я порывисто обняла брата. Он с недетской серьезностью посмотрел на меня снизу вверх, слегка озадаченный такой внезапной нежностью.

– Сестрица, вам что, приснился дурной сон?

С тех пор как мне исполнилось десять, брат обращался ко мне исключительно на «вы». Я пыталась с ним спорить, запрещать ему, злилась, даже скандалила – все без толку. Он не изменял этой несчастной привычке до самого последнего дня своей жизни. И кто бы мог подумать, как сильно меня однажды обрадует это его «вы»! Смеясь и плача, я поцеловала его:

– Доброе утро, Луан!

– С днем рождения, сестрица! – серьезно ответил он, вытирая мои слезы своей тоненькой, будто веточка, рукой.

* * *

На постели меня ожидало платье, аккуратно разложенное кем-то из горничных, – зимнее, из тяжелого зеленого бархата. С ним хорошо сочеталась светло-зеленая лента, тоже бархатная, с помощью которой я забрала волосы в высокий хвост. До этого момента я не чувствовала холода, но стоило мне взять в руки этот теплый, красиво расшитый золотыми нитями наряд, как я внезапно осознала, насколько раздета, ведь на мне сейчас была лишь тонкая сорочка-неглиже, которую я надевала на время сна. И тут же я поняла, почему няня не возражала против объятий, хотя мне стукнуло уже двенадцать и я была вовсе не маленькой. Я всегда страшно мерзла.

Трясясь и стуча зубами от холода, я торопливо продела голову в горловину платья. Конечно, графской дочери подобало дождаться личной горничной, а потом с надутым лицом позволить себя одевать. Вот только из-за сурового нрава отца, не признававшего никакой роскоши, собственных горничных у меня отродясь не водилось.

Няня, которая как раз вернулась с водой для умывания, хотела было помочь, но к тому моменту я уже натянула платье.

– Ох, госпожа, – вздохнула няня. – И когда вы научились сами одеваться?

– Так ведь мне уже двенадцать! – заявила я.

Вообще-то, я начала управляться со своей одеждой, когда мне исполнилось четырнадцать – через два года от времени, в котором я находилась сейчас. До того, разумеется, я тоже умела одеваться сама, но именно в четырнадцать впервые ощутила, что мне уже не нужна чужая помощь. Однако сейчас для няни я решила сделать вид, что просто отчаянно стремлюсь к самостоятельности. Глядя на ее озадаченное лицо, я пожала плечами:

– Нянечка, я ведь уже взрослая!

– Да уж, – проговорила няня. – Пожалуй, наша госпожа и впрямь стала совсем взрослой…

Я думала, что она будет рада за меня, но ее лицо стало печальным – даже печальнее, чем прежде. Она заставила себя улыбнуться. Мне невыносимо было видеть ее грусть и эту вымученную улыбку, поэтому я шагнула к няне и потребовала:

– Обними меня!

– Что? – растерялась она.

– Мне холодно! – заявила я. – А ну-ка, обними меня, няня!

Несмотря на мой командирский тон, няня, казалось, была растрогана этим безапелляционным требованием. Стоило ей без лишних вопросов прижать меня к своей груди, как я дернула за ленту в волосах и распустила самостоятельно сделанный хвост.

– А теперь, – скомандовала я, – раз уж я сама оделась, расчеши-ка меня как следует и надень туфли!

– Вот оно как! – удивилась няня. – А кто это тут недавно говорил, что уже совсем взрослый?

– И умой меня, – напомнила я.

– Ладно уж, – проворчала она. – Только сегодня. Ради вашего дня рождения.

Несмотря на это ворчание, когда няня усадила меня за туалетный столик перед зеркалом, я заметила в его отражении, что ее лицо немного прояснилось. Мы с Луаном день ото дня становились старше, и наша няня не могла скрыть своей печали, хотя мы, как и все дети, только и мечтали поскорее вырасти. Чем чаще отец напоминал нам о долге и обязанностях аристократов, тем сильнее я мечтала о том времени, когда стану взрослой леди и сама буду управлять своей жизнью. Но лишь теперь я поняла: когда стану взрослой, моя няня уже не сможет быть со мною рядом, как прежде.

– А что, может, мне и заплести вас? – поинтересовалась няня.

– Да, пожалуйста! – попросила я. – У тебя косы получаются куда красивее, чем у Дороти.

Несмотря на то что этим сравнением я просто хотела сделать няне приятное, я не покривила душой. Дороти частенько не удавалось справиться с моими локонами, она лишь еще больше их запутывала. Я украдкой взглянула в зеркало, замечая довольное выражение лица няни, и улыбнулась: мои слова, которые, вероятно, немало огорчили бы бедняжку Дороти, явно согрели ей сердце.

– Нянюшка, – сказала я. – Когда я вырасту и ты уедешь к себе домой, приезжай к нам в гости часто-часто!

Она тихо засмеялась в ответ на мою просьбу, и я опустила веки, слушая, как ее смех мягко наполняет комнату. Няня ласково прочесывала мои волосы щеткой, и мне было так хорошо! Как же давно моей головы не касались добрые нянины руки! Она ведь вернулась к себе на родину, в Коэн, когда мне исполнилось пятнадцать. А потом погибла. Я крепко зажмурилась, поклявшись себе, что теперь не разрешу няне и близко подходить к запряженным экипажам.

– Когда это случится, моя хорошая, то и вы уже в графском имении жить не будете, – помолчав, ответила она.

Я тихо фыркнула. Я-то знала, что не выйду замуж. Несмотря на то что де Белуа были весьма знатным родом, ко мне попросту не сватались. Это было так странно, что на этот счет даже судачили: не нашлось ни одного мужчины, который пожелал бы вступить в союз с родом де Белуа через брак со мной.

Даже сейчас, когда я об этом вспоминала, такое положение казалось непонятным и унизительным. На Луана, который был младше меня на год и которого как мужчину вообще меньше торопили с браком, с пятнадцати лет под всевозможными предлогами вешались поклонницы из самых разных семейств. Венцом моих успехов на этом поприще было предложение руки и сердца от какого-то захудалого баронишки из дальних краев, чьего имени при дворе никто слыхом не слыхивал.

Я была предельно обыкновенной. Высокородная наследница светлейшего графа де Белуа, снискавшего уважение аристократии и простого люда. Единственная дочь в роду, в котором даже в побочных ветвях рождались одни сыновья. Ни в моем облике, ни в моем нраве не было ровным счетом ничего необычного, не считая разве что некоторой вспыльчивости.

Я была жесткой, упрямой и довольно неласковой – во многом точь-в-точь отец по характеру. Разумеется, это отвращало от меня мужчин. Однако подобные несущественные мелочи никак не могли препятствовать аристократическому браку. Любые мои недостатки должно было с лихвой покрыть имя отца, графа де Белуа. В конце концов, почти у всех молодых избалованных аристократок нрав был далеко не сахар!

Отчего же в таком случае я столь низко оценивалась на рынке невест? Этого я не могла понять ни тогда, ни сейчас. Впрочем, теперь, в отличие от прошлого, меня это не волновало. Отныне главной целью моей жизни стало выживание. Если я не выйду замуж – ничего страшного. Чем выплакивать глаза оттого, что никто не желает взять меня в жены, я лучше брошу силы на защиту семьи де Белуа.

Подвязав красиво заплетенную няней косу с помощью ленты, которую до этого крепко стискивала в кулаке, я взглянула на свое отражение в зеркале. Детские черты моего лица не вязались с застывшим выражением, которое оно приняло.

Добрый супруг? Без надобности. Пышные платья? Не впечатляли меня и прежде, а теперь и подавно.

Я никогда не интересовалась политикой. И понятия не имела, каков статус моего отца среди прочих аристократов или какие у него отношения с императором – тем самым, кто погубил нашу семью, а ныне был еще только принцем. Теперь мне жизненно необходимо предстать в хорошем свете перед безумным правителем, которого я до сих пор видела только издали на балах. Следовательно, настала пора разобраться в политике.

«Проклятый ублюдок, – подумала я. – Что такого мог совершить мой отец, что ты посмел обвинить его в позорнейшей измене?!»

Услышь няня мои мысли, она, вероятно, упала бы без чувств, поэтому я прикусила язык, скрипнув зубами. Как бы сильно я ни ненавидела его, я намеревалась говорить этому ублюдку именно такие сладкие речи, которые он хотел слышать. При помощи лести, щедро сдобренной медом и патокой, я вместо своего отца собиралась защитить семью де Белуа.

Кстати, сколько императору сейчас лет?

Я стала вспоминать. Кажется, он был старше меня на год или два. Стояла осень, а ему было шестнадцать, когда его публично именовали наследником трона и впервые показали народу. Это уже потом, после коронации, будучи императором, он будто с цепи сорвался, а пока еще даже не был наследным принцем и, видимо, берег силы. Яви он сейчас свою жестокость, как сделает потом, – об этом ходили бы слухи, которые волей-неволей услышала бы и я. Но слухов не было. И мне сейчас только двенадцать. Значит, он еще даже не наследный принц.

– Няня, – сказала я. – А сколько сейчас лет принцу Руперту?

Я никогда не думала о наследном принце, обитавшем в Шампани, столице нашей империи. Хотя для девушки из знатного рода вполне естественно мечтать о том, чтобы однажды, будто в сказке, стать принцессой, особенно когда глаза загораются при упоминании кого-нибудь из принцев. Но я обходилась общим знанием генеалогии императорского рода, да и то лишь потому, что этого требовал домашний учитель. Разумеется, ни о какой особенной преданности императорской семье речи не шло. И тем не менее возненавидеть меня до такой степени, чтобы казнить за равнодушие, было вопиющей несправедливостью!

Я стиснула зубы, сглатывая подступающую к горлу горечь, и стала ждать ответа няни. Ее, однако, озадачил мой вопрос. Я уже собиралась повторить его, когда няня меня опередила.

– Принцу Руперту? – переспросила она.

– Ну да, – ответила я. – Руперту Эдгару Расперу Вельнеруму. Единственному сыну ее величества.

Император Расперих Первый – так его назовут при коронации. Имя, которое войдет в историю Бельфернийской империи как имя свирепого и порочного тирана.

Няня, однако, покачала головой, словно слышала его впервые.

– Вы, может, имеете в виду принцессу Лаперту? – спросила она. – Единственную дочку императрицы?

Это еще что такое?..

– Дочку?! – Я нахмурилась.

– Ну да, дочку, – повторила няня. – Принцессе Лаперте в этом году исполняется тринадцать. Видеть ее мне не довелось, но, говорят, она раскрасавица.

– То есть других детей у императрицы нет?

– Насколько мне известно, нет. – Няня пожала плечами.

Внезапно я вспомнила, почему ничего не знала об императоре прежде, чем он стал наследным принцем. Принц Руперт, человек, впоследствии ставший императором Расперихом Первым, ранее был вынужден скрываться под видом принцессы. То была уловка императрицы Ардель: у нее не имелось родственников, которые могли бы выступить в поддержку принца, и, чтобы защитить его в притязаниях за трон, она придумала для него женскую личину.

И как я могла об этом забыть! Я вспомнила, в каком шоке пребывали все, когда это открылось. В особенности принц Арнульф, который уже поверил, что титул наследного принца у него в кармане, и весьма болезненно рухнул с небес на землю. Я с силой прикусила себе палец, злясь на собственную безголовость, и няня с испугом схватила меня за запястье:

– Ох, госпожа, да что же вы!

– Это я сержусь на себя, что не смогла запомнить имя нашей единственной принцессы! – выкрутилась я.

– Ничего удивительного, – возразила няня. – Откуда ж? Ваш батюшка, граф, большую политику не жалует, а вы сами еще только начали брать уроки у мадам Крисси.

Ох, эта мадам Крисси…

Я непроизвольно нахмурилась, стоило только услышать это имя. Оно было мне неприятно. Крисси Остин была нашей домашней учительницей. Строгая и требовательная, она вместе с ласковой няней отвечала за мое образование. Мадам Крисси, образец истинной бельфернийской леди, свято верила, что мягкость, абсолютная покорность своему супругу, а также почитание императорской семьи – главные добродетели всякой женщины.

Ласково постучав пальцем по моему нахмуренному лбу, нянюшка широко улыбнулась и сообщила, что мой утренний туалет окончен. Я не могла не улыбнуться в ответ, а затем, вскочив с места, закружилась по комнате.

– Наша госпожа – просто глаз не отвести! – сказала няня, любуясь мной.

– Я-то? – Мне оставалось только удивиться.

– Само собой, – ответствовала няня. – Да вы у нас лучше принцессы Лаперты, даром что та первая красавица во всей империи!

В голосе няни прозвучали нотки почти материнской гордости. Ее собственная дочь умерла от болезни совсем маленькой, когда ей не было и годика, и уже после этого виконтесса стала моей няней. Немудрено, что она относилась ко мне практически как к родной дочери. Что ж, как говорится, и ежихе ее ежата милее всего кажутся!<sup>[1]1
  Корейская пословица. Русский аналог: «Всякой матери свое дитя мило». Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.


[Закрыть]</sup> Вот и в глазах няни я выглядела самой красивой девочкой на свете.

В детстве я, конечно, отчасти верила ее словам, но даже тогда понимала, что все-таки не отличаюсь особенной красотой. Вероятно, моя внешность как раз и была одной из причин, по которой ко мне не сватались.

– Это неправда! – заявила я. – Ничего я не красивая!

– Да честное слово! – возразила нянюшка, глядя на меня с обожанием. – Вы ведь прехорошенькая! Вот гляньте-ка в зеркало!

Я знала, конечно, что была некрасива, но кому не понравятся комплименты! Смущенно улыбнувшись, я взглянула на свое отражение.

Сейчас, будучи еще ребенком, я выглядела значительно лучше, чем Ларриет из будущего. Мои щеки были нежно-розовыми, словно персик, и чуть припухшими, что добавляло мне очарования, а взгляд темно-карих глаз искрился той непосредственностью, которая свойственна одним лишь детям. Нет, я была далеко не красавицей, но из зеркала на меня смотрела весьма милая девочка, и очаровательное платье с лентами очень ей шло. Неловко было признавать, но, пожалуй, вид у меня был довольно-таки кукольный. Я глупо улыбнулась и разгладила свои красиво заплетенные няней косы.

– Ну что? – торжествующе спросила няня. – Ведь хороша же моя госпожа?

– Ну… пожалуй, да, – вынуждена была признать я.

Во взрослом возрасте я стала далеко не красавицей. Я была худой и мрачной – весь мой характер отражался на лице. Благодаря спартанскому воспитанию отца я даже пудрой никогда не пользовалась. В детстве я еще упорствовала в таких девичьих уловках, как повязывание ленточек или вплетение в волосы цветов, но потом решила носить безыскусную взрослую прическу, а одеваться стала в простые коричневые платья прямого кроя и без единого украшения. Я считала, что именно так следует одеваться девушке, которая воплощает собой образец аристократки. Просто убранные каштановые волосы, карие глаза, ничем особенно не примечательные черты лица – неудивительно, что молодые люди на меня не заглядывались.

И при этом в списке смехотворных обвинений, которые были предъявлены мне перед казнью, самое смехотворное – расточительность – стояло на первом месте! Полагаю, это обвинение извлекли исключительно из тех двух фактов, что я была аристократкой и женщиной. Раз я женщина, значит, люблю блеск драгоценностей; раз я аристократка, то наверняка мотовка. В самом деле, зачем обращать внимание на мой подлинный образ жизни! Подписать приговор не глядя – и ладно. С бессмысленной жестокостью император одним махом растоптал и доброе имя моего рода, и мое собственное, пусть и скромное, но все же человеческое достоинство.

О, мерзавец!

Я с ненавистью выдохнула сквозь зубы, сдерживая ругательства, которые сами собой приходили на ум при одной мысли о моем палаче. Расточительство?.. Ну, я покажу ему, что такое расточительство. Мои глаза засветились предвкушением, когда я представила, как сойдусь с ним ближе и заставлю его тратить деньги без счета. Ведь за исключением нынешнего императора, императрицы и их приближенных, похоже, только мне известно, что принцесса Лаперта на самом деле принц Руперт, наш будущий правитель.

В голову пришла было идея пустить слух о тайне «принцессы Лаперты» в стане принца Арнульфа, чтобы заранее устранить Руперта, но вряд ли мать Арнульфа, урожденная герцогиня Арнбах, поверит словам ребенка, которым я сейчас, увы, являюсь. К тому же амбициозная и опытная герцогиня хотя бы раз сама должна была задуматься, не переодетый ли юноша Лаперта.

Герцогиня и принц Арнульф проиграли в той подковерной, но жестокой игре, которая велась вокруг императорского престола в Бельфернийской империи, и ценой их поражения стала смерть. Герцогиня задохнулась во время пожара. На первый взгляд все выглядело как несчастный случай – но я, испытавшая жестокость императора на себе, не сомневалась: ее гибель неслучайна. Принц Арнульф последовал за матерью: его лично гильотинировал император, после того как жестоко расправился со всеми родственниками Арнульфа по материнской линии.

Принц Руперт – вот кто стал… нет, еще только станет! – новым императором. Когда на карту был поставлен императорский престол, Руперт вначале тихо, как змея, залег на дно, чтобы никто не сумел его тронуть, а потом, когда настало время действовать, ни перед чем не остановился, чтобы выжить. Ныне он пока скрывается под унизительной личиной девицы. Но придет время – и он пойдет к трону с огнем и мечом, и меч его будет разить, словно жесточайшая из ледяных зим нашей империи.

Я не могла придумать ни одного способа избавиться от этого жестокого зверя, прежде чем он превратится в безумного императора. А если он все-таки доживет до своего воцарения, то и мне нужно каким-то образом избежать кровавой резни, которая ждет мою семью. Но как?

По всей видимости, единственный для меня способ уберечь отца от гнева императора – не уповать на совесть, которой у этого подлеца отроду не бывало, и не говорить ничего прямо, а, напротив, буквально утопить его в водопадах сладчайшей лести.

* * *

Вроде бы справляли день рождения двенадцатилетней девочки, но количество гостей, наводнивших графское поместье, поражало воображение. Вероятно, на самом деле это были люди из разных политических партий, пришедшие заручиться благосклонностью моего отца, который сохранял нейтралитет в политике – и сохранил его до самой смерти. Будучи ребенком, я не замечала всего этого и просто хлопала в ладоши от радости, что столько людей собралось отпраздновать мой день рождения. Дурочка!