Текст книги "Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1"
Автор книги: eclair
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 29 страниц)
Она смотрела на эти крохотные пальчики, так отчаянно сжимавшие ее воротник, и даже испытывала к этому существу что-то вроде жалости. Но полюбить его все равно не могла, пусть даже в нем не текла поганая кровь императора. Потому что каждый раз, когда Ева смотрела на это круглое младенческое лицо, она думала только об одном: о том человеке, который мог стать отцом этого ребенка, но так и не стал, отчего сердце ее наполнялось лютой тоской.
Каждая ночь несла Еве мучения, которым не видно было конца и края. Когда ей везло и император ее не навещал, она лежала в темноте, захлебываясь отчаянием при мыслях о Клоде. Но стоило императору навестить ее, она вынуждена была терпеть его зловонное дыхание, содрогаясь от отвращения. Как в подобных условиях полюбить собственное дитя!
И тем не менее этот ребенок каким-то образом все же любил свою мать, которая говорила с ним лишь о том, что однажды он должен погубить Бельфернийскую империю. Узнай он хоть толику чужой ласки в своей жизни, мгновенно понял бы, что Ева ничуть его не любила. Но Руперт рос, вовсе не зная чужой доброты, и лишь спустя годы сумел понять всю глубину глухой ненависти, которая переполняла его мать.
Ребенком ему нравилось откликаться на ее зов и выбегать из темных ниш заброшенного дворца под теплые солнечные лучи. Он любил ее светлую улыбку, пусть мать и дарила ее лишь при посторонних. Он любил все, что так или иначе касалось Евы. У Руперта не было никого, кроме матери, и потому он готов был отдать ей все. Мальчик прилежно внимал всему, чему Ева его учила, и тщательно исполнял все ее поручения. К счастью, он был одарен от природы, поэтому все задания давались ему без особого труда. Впрочем, даже если задача была сложной, он стремился выполнить ее как можно быстрее и буквально любой ценой, ведь это был единственный способ заставить мать улыбнуться.
Итак, вместо того чтобы резвиться в саду, принц учился угадывать желания императора, а вместо дворовых игр постигал дворцовые интриги. Мать травила его ядами, чтобы сделать невосприимчивым к ним, но он каким-то непостижимым образом продолжал слепо обожать ее – вероятно, и сам не зная почему.
Может, они с Евой просто взаимно жалели друг друга? Ева – одинокого, никому не нужного ребенка, который любил ее, несмотря на сумасшествие в голове, а Руперт – беспомощную мать, когда император волок ее к дверям своих покоев. Сколько раз случалось Руперту получать тяжелым сапогом под дых, когда он пытался помочь ей, плача и крича: «Не забирай ее, не смей так таскать!» Но безумный император все равно утягивал Еву за с собой.
Страдания этих двоих тянулись бесконечной чередой, и каждый новый день был таким же безысходным, как предыдущий, – их словно вычеркнули из общего дворцового календаря. Никто не замечал страданий несчастной женщины и ее сына – все как один обитатели Красного дворца делали вид, что ничего не видят и не слышат. Словно сговорившись, они старательно отворачивались от чужой беды.
Годы, проведенные Евой и Рупертом вместе, были ужасны. Но однажды всему приходит конец. Ева растила своего сына, питая вместо молока горькой, словно хина, ненавистью. Говорят, что при солнышке тепло, а при матушке добро, но Руперт назло этой пословице вырос среди холода и кромешной тьмы.
* * *
Отвлекшись от императора, который возился рядом с Евой, Руперт сосредоточился на том, что происходило у Ларриет. Граф как раз подробно рассказывал ей о том, что, к сожалению, Руперт уже знал: нынешний император бесплоден, его наложница – виллетанская шпионка. Все эти тайны были известны так давно, что уже стали секретом Полишинеля.
Впрочем, не для Ларриет. Она явно была шокирована – у Руперта на миг даже помутилось зрение, словно у нее потемнело в глазах. Граф обнял дочь, утешая, и Руперт через Ларриет заглянул ему в лицо. Глаза графа де Белуа были полны сожаления. В его взгляде читались одновременно безграничная вина, сострадание и любовь к дочери… Не выдержав, Руперт судорожно оборвал связь.
Он уже не помнил, когда ему случалось не уставать, но сегодняшний день показался почти невыносимо изнурительным. Виски так ломило обжигающей болью, что Руперту хотелось воткнуть себе в голову нож, чтобы только вырезать эту боль, как гниль из яблока.
Шипя сквозь зубы, он посмотрел вниз, на свои испачканные кровью руки, и вытер их о подол шелкового платья – очень красивого и, без сомнения, стоившего целое состояние. На дорогой ткани расцвели красные пятна, но ладони Руперта чище не стали, и на мгновение его вдруг охватил ужас: ему показалось, что эта кровь не отмоется с его рук никогда.
Руперт мрачно усмехнулся собственному испугу. «Что, до сих пор боишься запачкаться? – мысленно спросил он себя. – Слюнтяй! А ведь это даже не кровь человека. Это кровь бессловесной твари, жизнь которой ничего не стоит… не стоила бы, даже если бы она была жива».
Подобие человека, которое он видел, уже не было Евой, как бы натурально она при этом ни выглядела. Безумный император не помнил этого события, но Руперт при всем желании не смог бы забыть ее смерть. Ева, настоящая Ева, его мать, перед кончиной тихо вздохнула и закрыла глаза. Она была такой спокойной! Нет, более того, она даже улыбалась…
Тем временем император обнаружил, что Ева перестала реагировать на его движения, и хрипло каркнул, вырывая наблюдавшего за ним Руперта из воспоминаний:
– Чини ее! Быстро!
Принц послушался и, подойдя, пристроил на место окончательно оторвавшуюся руку Евы. Потом бережно убрал с ее лба налипшие волосы и осторожно закрыл глаза, закатившиеся так глубоко, что видны были одни белки. Он скинул с себя плащ и закутал в него ее тело. «Даже когда ты была жива, нечасто мне случалось так много к тебе прикасаться», – подумал он при этом.
Он своими глазами видел ее смерть, и все же ему до сих пор иногда казалось, что его щека хранит тепло ее последнего прикосновения. Руперт не верил в бессмертие души, но порой задавался вопросом: хотела бы она узнать, какая участь ожидала ее после смерти?
О, Руперт очень хорошо знал, что его мать умерла и от нее не осталось ничего, кроме трупа. О том, что она мертва, знали только двое, император и он сам. Однако император, ставший причиной ее смерти, был сумасшедшим и игнорировал реальность, поэтому можно было сказать, что о смерти Евы знал лишь Руперт. Так много людей видели ее при жизни, а секрет ее гибели хранил он один. Ему и так не удавалось понять, каким человеком была его мать и что она чувствовала, когда император сжимал ее в своих объятиях, а смерть и вовсе наложила на все эти тайны печать молчания. Какая запредельная жестокость, если так подумать!
Главным тираном в жизни Руперта был даже не император, а сама Ева. Какая мать могла сотворить подобное со своим ребенком? Одного того, что она бросила его на произвол судьбы, было достаточно, чтобы сойти с ума, и ее бесчувственное белое лицо до сих пор преследовало его в кошмарах.
Руперт тщательно соединял части женщины, заставляя их шевелиться. Не было никакого смысла в том, чтобы злиться на уже умершего человека. В конце концов, он сам решил следовать ее воле.
Даже в глубокой древности, когда люди проще относились к такого рода колдовству, черная магия, которой он пользовался, находилась под строгим запретом. Но что поделаешь? Даже сейчас Ева оставалась единственным способом контролировать императора. Впрочем, пытаясь оправдываться тем, что он выполнял желание самой Евы, Руперт отдавал себе отчет, что происходящее играет ему на руку.
Горькая жалость к себе комом стояла у него в горле, но все же каждый раз, когда Руперту приходилось видеть, как жестоко безумец обращается с Евой, у него сжималось сердце. Нужна ли она вообще, такая жизнь? С каждым днем становилось тяжелее, и порой Руперт думал, не лучше ли покончить со всем одним махом.
– Прошу вас, будьте осторожны, ваше величество, – произнес он вслух. – Если вы станете… беспокоить ее слишком сильно, она… может опять сломаться. Сломаться так, что ее уже не починишь.
Мысль о том, что однажды Еву не удастся починить, была для императора сродни острому клинку. Руперт еще не закончил чертить на груди Евы магический символ, когда император уже размахнулся и с силой саданул его ногой в бок.
– И не надейся, – выплюнул он. – Думаешь, недолго осталось? Небось, спишь и видишь, как займешь мой трон?
Боль была адская, будто ублюдок своим сапогом сломал ему ребро. Но Руперт выпрямился без единого стона.
– Что, не терпится? – снова спросил император, оскалясь.
Руперт молча усмехнулся ему в лицо.
– Мамку променял на трон, – мерзко засмеялся безумец.
«И правда, – подумал Руперт, прикрыв глаза. – Спасибо, что напомнил. В самом деле, до конца уже недолго. О, ты даже не представляешь, как сильно я этого жду…»
Прокусив себе палец, он выдавил из него немного крови и дочертил символ на груди Евы, таким образов «починив» ее. По-настоящему оживлять мертвых могли лишь боги, а Руперт богом не был. Ева умерла более трех лет назад, и поразительно, что ему удавалось поддерживать ее тело хотя бы в таком состоянии.
Мать поставила его на этот путь, по которому он будет идти до конца своих дней, – а потом, когда он уже подчинился ей так слепо, что и помыслить не мог о бунте, она взяла и покончила с собой. Из множества доказательств, что она никогда не любила сына, это, пожалуй, было наиболее жестоким. После такого поступка он точно знал, что все ее нежные улыбки были ложью. И потому Руперт ненавидел Еву – даже несмотря на то, что ненавидел себя еще сильнее, ведь он так и не смог избавиться от ее власти.
Стоило только последним искоркам магического символа погаснуть на ее груди, как Ева вновь принялась выть:
– Р-ру, ру-у…
Обычно тело воскрешенного мертвеца помнило только свое собственное имя. Но слово, которое, мыча, пыталась выговорить Ева, было его, Руперта, именем, и для его ушей не нашлось бы в мире звука ненавистнее. Поморщившись, он тем не менее вежливо согнул спину:
– Разрешите откланяться?
Широко раскрытые глаза императора уже смотрели сквозь него.
Кое-кто, конечно, знал, что император не в своем уме, но остальные трусливо отмахивались от этого. С другой стороны, Руперт и сам держал рот на замке. Так стоило ли ему обвинять других?
И все же только Руперт понимал, насколько всепоглощающим было безумие правителя. Известная пословица гласит: сколько людей, столько и секретов. Но почему именно ему, Руперту, достались самые поганые из них?
Он молча наблюдал за сюрреалистичной картиной, которую не мог показать даже верной Тори, и вдруг осознал, почему у него так ломит виски.
Проклятье! Он с силой прикусил собственный язык и хрипло шепнул:
– Не смотри!
Характерная боль в висках означала разделенное зрение. Видимо, от усталости и нервного истощения он потерял контроль над собой, и Ларриет смогла видеть его глазами. Он вообще забыл об их связи, настолько простой была эта магия по сравнению с тем, что он творил ранее.
Ощущая, как нарастает раздражение, Руперт зарылся лицом в ладони. В обычное время он даже не подумал бы о таком пустяке.
– Проклятье, – вновь глухо пробормотал он, а затем круто развернулся и торопливо вышел из императорских покоев.
В коридоре за дверями принц остановился и взглянул в окно, в дочиста натертом стекле отыскивая собственное бледное отражение. Шагнув ближе, Руперт зло шепнул:
– Ты видела?
Ответа не последовало. Как он ни хмурился, пытаясь сосредоточиться, увидеть Ларриет у него не вышло. Насколько же он выбился из колеи, раз не смог дотянуться до нее! Руперт был в ярости от того, что Ева до сих пор так сильно на него влияла.
Как много Ларриет успела увидеть? Хотя… не все ли равно?.. Граф успел выболтать ей такое количество тайн Красного дворца, что от парочки новых ничего не изменится. И все же ему не хотелось, чтобы Ларриет видела эту отвратительную картину. Все внутри принца содрогалось при мысли о том, что из всех людей именно она окажется втянута в эту мерзость.
Хотя какая-то часть его натуры хотела этого. Стремилась напугать ее до смерти, вывалить перед ней отвратительное нутро, вывернуться наизнанку до самых кишок, чтобы Ларриет затрясло от одного рассказа Руперта. Потом бы она наверняка сбежала. Люди, как правило, оправдывали его ожидания – всегда сбегали.
И все-таки другая его часть надеялась, что она не сбежит. Ему даже казалось, что если Ларриет останется с ним, то из этого может выйти что-то хорошее… Но полагаться на это всерьез было бы верхом наивности. Все, что задерживалось рядом с Рупертом, так или иначе гибло, и не существовало ничего и никого, кто был бы с ним и делал этим лучше себе или кому бы то ни было.
Он ведь знал, что ей не следует к нему возвращаться, что это ошибка, знал с самого начала. Так почему ждал ее – напряженно, словно охотник в засаде, раскинувший ловчую сеть для редкой птицы?
Его слова о том, что однажды он не сможет починить Еву, не были ни угрозой, ни блефом. Те жалкие остатки жизненной энергии, которые еще сохранялись в ее истерзанном теле, были уже на грани истощения. Руперт знал, что в тот день, когда он не сумеет заставить Еву шевелиться, император умрет.
А значит, смена власти была лишь вопросом времени. Руперт определенно был не настолько бездарен, чтобы позволить жадным глупцам вроде принца Арнульфа или эрцгерцога Вентибальда занять трон, к которому он стремился всю жизнь.
Прочистив горло, принц решительно зашагал прочь. «Нормально. Все нормально. Скоро все это закончится», – твердил он себе.
Мысленно он повторял эти слова уже много дней, и каждый из них казался ему невыносимо, выматывающе долгим.
* * *
Сцена, которую мне довелось увидеть, походила на галлюцинацию – по крайней мере, мне хотелось верить, что это галлюцинация, однако я понимала, что, увы, все происходило в реальности. То, что рассказал отец, шокировало меня – и тем не менее, пока он говорил, перед моими глазами стоял образ нынешнего императора, затмевающий собой все остальное.
За всю жизнь я не видела ничего отвратительнее, чем сцена, против воли представшая перед моим внутренним взором. В тот момент, когда я ясно различила белую, неестественно вывернутую женскую руку, которая взметнулась перед моим лицом, я не выдержала. Не дослушав отца, я бросилась прочь и едва успела выскочить из кабинета, как мои внутренности скрутило спазмом и меня вырвало.
Я сползла по стене и села на корточки, обхватив голову руками. Что это такое?.. Что за кошмар я смотрю? Виски знакомо пульсировали болью. Я вдруг поняла, что ужасная фантасмагория была тем, что Руперт видел наяву.
– Ларриет!
Отец рассказал мне, что был личным адъютантом Акана Первого, предыдущего, то есть пока еще нынешнего, императора. Именно поэтому он в силу своего былого положения знал куда больше, чем обычные жители империи. Больше… но отнюдь не все. По его словам, Ева была арделльской танцовщицей и шпионила в пользу Виллетана, а Акана Первого вовсе не любила. Еще отец сказал, что ни Арнульф, ни Найджел, ни Руперт не принадлежали к императорскому роду, ведь Акан Первый неспособен иметь детей, что было страшным секретом, тщательно охраняемым и известным только личному лекарю императора.
Но это…
– Ларриет! – Голос отца прервал мои размышления. – Ларриет, ты в порядке?
Судя по его тону, он повторял этот вопрос уже несколько раз.
Отец бережно поднял меня с пола. Лицо его выражало неподдельную тревогу: наверняка он решил, что меня шокировал его рассказ. Но какой бы трагичной ни была история наложницы императора, не она заставила мое горло сжиматься в очередном спазме. Отец, конечно, рассказал, что император был буквально одержим Евой, но сцена, которую я увидела… Похоже, отцу была известна лишь верхушка айсберга.
– У… у-уп…
Мужчина, словно коршун набросившийся на беспомощное создание, неспособное говорить, определенно был императором, я узнала его. А тот, чьими глазами я смотрела, протянул императору оторванную женскую руку. И это был Руперт.
Горло женщины, почти наполовину разорванное, уже не кровоточило, так давно она была мертва. Но Руперт приладил ее оторванную конечность к телу, пошевелил ею – и женщина задвигалась, как заводная кукла.
– О… отец, – выговорила я сквозь очередной спазм. – Мне… мне нужно срочно вернуться во дворец.
– Нет, – быстро сказал он. – Я рассказал тебе все это затем, чтобы закрыть этот вопрос раз и навсегда. Ты должна немедленно оставить службу во дворце, Ларриет.
– Отец!
Он повысил голос:
– Я считал, что со всем покончено, поэтому закрывал глаза на то, что ты живешь при дворе! Акан Первый, считай, мертв – наш император безумен. Я думал, что возродить прежнюю Бельфернийскую империю уже невозможно. Но… – Он осекся.
«Но»? Я ждала, что отец продолжит, однако он крепко сжал челюсти, как видно, не собираясь говорить дальше. Я тоже решила больше не ждать.
– Договорим позже, хорошо? – спросила я. – Сейчас мне нужно уходить.
– Лари!
– Отец. – Я снова посмотрела на него. – Неужели вы мне не верите?
– Ну что ты такое говоришь…
– Я ведь уже сказала вам, – устало напомнила я. – Я умерла, отец. А Белуа погибло. И я видела, как вас казнили.
– Ларриет! – взмолился он. – Я верю тебе, безусловно верю! Как я могу не верить? Но ты видела отдаленное будущее, про которое мы даже еще не знаем. Случится ли оно вообще…
– Я не видела будущее! – крикнула я. – Говорю вам, я не видела его, как видят в хрустальном шаре или еще как-нибудь, – я его проживала! И мне понятно, почему вы не верите мне: я ведь тоже вам многого не рассказывала. Но, папа, разве правда перестает быть правдой только оттого, что лично вы ее не знаете? Или доказательства исчезнут, если вы зажмуритесь и заткнете уши?! Нет же!
Бархатная ленточка на шее раздражала меня, и я с силой рванула ее. Меня душил гнев. Впервые в жизни я кричала на своего отца.
– Или вы думаете, что я сошла с ума, чтобы просто так сбегать из дома и поступать на службу во дворец! – со злыми слезами воскликнула я. – Папа, вы разве меня не знаете? Я всю жизнь, всю свою жизнь до самой смерти была домашней девочкой! Я всегда и во всем вас слушалась! Я ненавижу приключения! Ненавижу лишения! Я даже стихи с табуретки ненавижу читать! И всю свою жизнь была маленькой и слабой!
Все это прозвучало как самоуничижение, но на самом деле я говорила правду. Живи я хоть немного более активно, я бы наверняка заметила хоть что-то, увидела какие-нибудь признаки противостояния отца и Руперта. И тогда, по крайней мере, не умерла бы, даже не понимая, за что меня казнят!
– Я всю свою жизнь была такой, отец, – выговорила я сквозь слезы. – Все детство. Так почему теперь, когда я выросла, что-то должно поменяться? Вспомните, доводилось ли мне хоть когда-нибудь вас не слушаться, не то что лгать вам?!
Отец, кажется, онемел и даже задержал дыхание, словно не мог поверить, что я действительно повысила на него голос. Но у меня больше не было сил и времени на то, чтобы пытаться и дальше убеждать его, поэтому я просто развернулась и побежала прочь из нашей столичной резиденции. Ни прошлое женщины по имени Ева, ни отношения отца с предыдущим императором меня сейчас не интересовали.
Руперт – вот что сейчас было важно.
Руперт. Отец сказал, что он знал обо всем, он знал, что император безумен. Я чувствовала себя бесконечно обманутой, преданной, потому что считала отца самым нравственным человеком из всех, а он!.. Допустим, он боялся пойти против императора. Но почему тогда не подчинился Руперту?!
– Ру-уп…
Моя рука, сжимавшая ручку магиреты, дрожала. Вместо нее я ясно видела тонкую сухую ладонь Руперта. Он прилаживал оторванную руку мертвой женщины к плечу, и его пальцы тоже мелко подрагивали. Если это действительно его мать… то разве может один человек быть так жесток с другим?!
Послушность Руперта императору вызывала у меня ужас. Она не наводила на мысли о почтительном сыне, о нет, – это была безнадежная, тупая покорность, как у старой собаки, которая привычно укладывается на полу у ног злого хозяина.
Руперт лежал, уткнувшись лбом в холодный мрамор пола, и мне тоже передалась часть этого холода. Император прижимал его голову к полу своей огромной рукой – и, прежде чем я успела осознать, что это вовсе не рука, а нога, он со всей силы пнул принца.
Руперт отлетел в сторону, ударился о стену и остался лежать на полу. Я не могла чувствовать его боль, но меня трясло от негодования за нас обоих. Меня никогда в жизни так не унижали. А император, ссутулившись, стоял посреди темной комнаты и хихикал, словно утратил последние крохи разума.
– Смотри! – визгливо велел он Руперту.
Принц поднял голову. Кровь из рассеченной головы заливала ему глаза, и я рефлекторно сморгнула, хотя понимала, что это не поможет мне видеть лучше.
– Да, ваше величество, – спокойно произнес Руперт.
Мороз пошел по коже от его спокойствия. Он словно не испугался. Конечно, недаром говорят, что человек – самое приспосабливающееся животное на свете… Но человек ли он вообще, если смог привыкнуть к такому кошмару?
Император подошел к женщине, лежавшей, словно кукла, поперек кровати. Ее ноги – длинные, белые, без единого шрама или синяка, были изогнуты так неестественно, что ходить на них она бы уже не могла.
Я вспомнила эту женщину из своей прошлой жизни: ее красивое, словно кукольное, лицо всегда можно было увидеть подле императора на светских приемах. Я вдруг поняла, что никогда не видела, как она стояла. И она никогда не танцевала – ни с императором, ни с Рупертом, – а только молча и безучастно сидела на одном месте. После того как Руперт занял трон, она больше никогда не появлялась на людях.
Глаза Евы были открыты, но смотрели в пустоту, как у мертвеца. Похоже, она и впрямь была полутрупом. Внезапно из полуоткрытого рта вырвался жуткий вопль, и меня затошнило от ужаса. Все выглядело так, будто в своем беспамятстве Ева вдруг осознала, что с ней собирались сделать, и пришла в смятение.
Я мысленно умоляла Руперта закрыть глаза и не смотреть, но он упорно глядел на творившуюся перед ним мерзость, не отворачиваясь и даже, кажется, не моргая. Наконец раскрасневшийся император обернулся к Руперту.
Какое-то время Руперт смотрел не отрываясь на белую ногу своей матери, торчавшую из-под одеяла. Мы с ним делили одно зрение, но не чувства, и я не знала, что у него на уме. Наконец, не выдержав молчания, император сполз с постели и шагнул к Руперту. Я знала, что он не может меня коснуться, и все равно задрожала от ужаса, когда он приблизился.
– Небось, спишь и видишь, как займешь мой трон? – с явной издевкой спросил он, заглядывая Руперту в глаза. – Что, не терпится?
Руперт молчал. А император, видимо, принял его молчание за согласие и засмеялся:
– Мамку променял на трон! Что ж, отдам. Все равно вы трое не мои, так какая разница кому!
Руперт молча смотрел на ноги своей матери, на которых подрагивали пальцы. Последние конвульсии мертвого тела и безмерная жажда власти – вот как он стал принцем: среди страданий, которые невозможно выразить никаким языком.
Когда Руперт посмотрел мне в глаза в своем отражении в оконном стекле, я отвернулась, не в силах вынести его взгляд. Молчаливый свидетель был все равно что соучастником. И я наконец поняла, чего подспудно боялась все это время: что Руперт окажется не бессердечным злодеем, а жертвой обстоятельств.
Так и вышло.
Над Рупертом довлела большая, чем он сам, и гораздо более страшная сила. А мой отец – о, он был виновен в том, что оставался молчаливым свидетелем того, во что следовало вмешаться. Мое сердце все еще полнилось тоской и гневом, но теперь мне не на кого было их направить: моя ненависть описала круг и вернулась ко мне. К Руперту я испытывала так много разных чувств, что уже не понимала, что из этого мне должно ощущать, а что нет.
– Ох, ваше высочество… – тихо проговорила я, словно пробуя эти слова на вкус.
Что же мне с вами делать?
Я едва помнила, как вернулась во дворец. Магирету мне пришлось бросить на полдороге, так жутко она начала скрипеть – вероятно, окончательно сломалась оттого, как упорно я жала на рычаг ускорения. Выскочив из нее, я побежала на своих двоих, отчаянно пытаясь при этом сохранять достоинство.
Когда я, задыхаясь от быстрого бега, ворвалась во дворец Руперта, он был тих и безлюден, будто дом с привидениями. Казалось, во всем здании не было ни одного человека – видимо, Руперт прогнал всех слуг. Даже мне, привыкшей к уединенности этого места, оно сейчас казалось чересчур мрачным и заброшенным.
Пока я бежала, не могла ни о чем думать – мне хотелось поскорее увидеть Руперта. Но когда я оказалась на месте, то внезапно поняла, что мне не хватит духу встретиться с ним лицом к лицу. Я совсем не хотела утешать его. Да и что такого я могла сказать, чтобы разделить с ним горе?
Равнодушие моего отца к трагедии матери Руперта не могло заставить меня жалеть самого принца или чувствовать себя виноватой перед ним. Не настолько я была добрым человеком, чтобы брать на себя отцовские грехи. Просто это все оказалось так ужасно. Я задыхалась от одной мысли о том, что один человек способен на такую запредельную жестокость по отношению к другому. О чем думал Руперт, пока выживал в этом аду? Как он вообще сумел пережить такое страшное насилие и не сломаться?
Медленно переставляя свои внезапно отяжелевшие ноги, я брела по дворцу, высматривая Тори. Как хорошо было бы, окажись она сейчас рядом с принцем. Бывало, она играла в саду с енотом, и стоило Руперту завидеть издалека ее хорошенькую русую головку, как он сразу начинал улыбаться. Принца словно успокаивало одно ее присутствие, что сейчас было ему необходимо.
Однако первым, кого я увидела, был Руперт, и он был один, без Тори. Он сидел сгорбившись на полу своей спальни, в углу, и медленно поднял голову на звук отворяемой мной двери. На первый взгляд Руперт выглядел как всегда: его лицо, гладкое, словно у дорогой фарфоровой куклы, было бесстрастным, грудь не вздымалась от сдерживаемых рыданий, а в глазах не дрожали слезы. Он просто казался совершенно неподвижным, словно уголек, случайно вылетевший из камина и теперь беззвучно угасающий на каменном полу.
По сути, принц тихо умирал здесь, в дальнем углу темного и пустого дворца. Вероятно, так же он однажды и умер бы в моей прошлой жизни: никого не зовя к себе, один в месте, где его некому найти. От мысли о такой смерти у меня пересохло во рту.
Когда он увидел, что я вошла в спальню, то опустил веки, словно не замечая меня. Он не заговорил первым, а мне нечего было сказать. Молчание между нами затягивалось.
Я осторожно приблизилась, рассматривая его усталое лицо. Когда я подошла совсем близко, то увидела, что он даже не переоделся: на дорогой ткани испачканного платья все еще можно было различить темные пятна крови и пыльные следы от ударов ногой, которыми его награждал император.
– Ваше высочество, – выдохнула я.
– Что? – проговорил он, не открывая глаз.
– Вам… вам нужно переодеться, – тихо сказала я и, наклонившись, осторожно потянула его за рукав. – У вас платье… запачкано.
– Потом, – буркнул он, закрывая лицо ладонью и стряхивая мою руку. От этого движения рукав его платья сполз, обнажая запястье, и я увидела огромный кровоподтек, расплывшийся по нежной коже. От блеска запекшейся крови я с силой прикусила губу.
Прежде я ломала голову, почему Арнульф так жесток к своей единокровной сестре Лаперте. Следовало раньше догадаться, что он просто копировал своего отца (или, точнее, того, кого считал им). Император обращался с Рупертом как с собакой, и Арнульф тоже не стеснялся ударить Лаперту ни за что ни про что.
Руперт во дворце был не просто непопулярной принцессой, нет. Отныне ситуация выглядела гораздо хуже: его положение было ничем не лучше, чем у служанки-приживалки, которую всякий мог обидеть.
Разве стоит называть человеком того, кто творит подобные мерзости? Ублюдок без морали, стыда и чести, император не только заставлял Руперта смотреть, как он истязает его мать, но бил самого Руперта. Причем я не делила с Рупертом зрение весь день! А что происходило тогда, когда он был предоставлен сам себе?
Меня трясло от ненависти к императору, а в глазах закипали злые слезы. Я задыхалась – горло само по себе сжималось от невыносимого отвращения к этому человеку.
– Ваше высочество, – снова позвала я.
Руперт в ответ дернул головой, все еще не открывая глаз:
– Ну?
Мне тяжело было смотреть на его застывшее лицо, и я опустила взгляд.
– Ваше высочество…
– Говори уже.
– Я сяду, хорошо? – Я решительно плюхнулась на пол рядом. Это было грубейшим нарушением этикета – запросто садиться рядом с особой императорских кровей, – но Руперт лишь нахмурил брови.
– Ты, я смотрю, отчаянная, – проронил он.
– Вы ведь не запретили мне сесть, – заметила я.
Он насмешливо фыркнул – видимо, моя наглость его позабавила. Я тоже испустила тихий смешок, а потом достала из кармана баночку с заживляющей мазью.
– Дайте мне свое запястье, пожалуйста, – попросила я.
– Отвянь, – мгновенно отозвался Руперт.
– Неужели не болит?
Я попыталась поймать его за руку, но он спрятал ее глубже в подмышку, отрезав:
– Не болит!
– Вранье, – заявила я.
– Правда!
– Я слышала, что если много врать, то на попе вырастут рога[10]10
Старинная корейская поговорка. Европейский аналог: «От вранья растет нос».
[Закрыть]. Будьте осторожнее.
Руперт поперхнулся:
– Сама ты все врешь!
Ну и упрямец. Я изловчилась и схватила его руку, а потом, преодолевая сопротивление, притянула к себе. Пока я мазала кровоподтек лекарством, Руперт сидел с выражением глубочайшего возмущения на лице, но против ожидания руку не вырывал.
– Это какая-то другая мазь, – капризно заявил он. – Где та, что я тебе дал?
– Эта мазь тоже довольно дорогая, – заметила я.
– И думать не смей мазать меня всякой дешевой дрянью!
Я раздраженно вскинула голову:
– А вы, ваше высочество, перестаньте хвастаться, что разок подарили мне дорогую мазь!
– Ах ты паршивка! – не сразу нашелся с ответом Руперт.
Сейчас мы с ним сидели практически нос к носу. Сохраняя бесстрастное выражение лица, Руперт вдруг глубоко заглянул мне в глаза.
– Зачем ты пришла? – хрипло спросил он.
Я отвела глаза и ответила, продолжая наносить мазь и стараясь звучать обыденно:
– Как же мне не прийти, ваше высочество? Не настолько же я безответственная, чтобы забыть о своих обязанностях! Сходила ненадолго в город и вернулась. Разве могло быть иначе?
Он покачал головой, будто в замешательстве, и пробормотал – так тихо, что я сделала вид, что ничего не услышала:
– Не видела, что ли…
На его лице читалось облегчение, что вдруг ранило меня в самое сердце. В этот момент мне стало ясно, что самым отвратительным человеком в этой истории был вовсе не Руперт и не мой отец, а я сама. Потому что не могла не признать: несмотря на ужас, через который прошел принц, и жестокое отношение к нему моего отца – я все еще… все еще…
