Текст книги "Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1"

Автор книги: eclair

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 29 страниц)

Потом развернулась и бросилась бежать в комнаты, благо до них оставалось совсем немного. Тори! Мне срочно нужна Тори, потому что только она защитит меня от его гнева!

– Тори! – отчаянно закричала я, вбегая внутрь, но в комнате никого не было. Подумав, что она в саду, я развернулась и обнаружила, что в проеме двери стоит Руперт, упираясь рукой в косяк так, что у меня не было никакого шанса проскользнуть мимо. Он кровожадно улыбался.

– Иди-ка сюда, – хищно повелел он.

– Ваше высочество, – взмолилась я. – Честное слово, я вас не била! Это просто… э-э-э… столичная мода. Да, мода. Вместо приветствия хлопать приятного тебе человека по щеке…

– Подошла сюда, я сказал! – рявкнул он.

– А вы меня ударите, да? – жалобно спросила я, оставаясь на месте. – Ваше высочество, учтите, я от такого умру. Вот прямо возьму и умру. Нельзя меня бить.

– О, я тебя не ударю, – пообещал он, вновь хищно улыбаясь. – Ну!

Спотыкаясь, на подгибающихся ногах я подошла к Руперту, глядя на него как кролик на удава. Он наблюдал за мной горящим взглядом, но лицо его снова застыло, как маска, – живыми оставались только глаза. Это внушало слабую надежду. Все-таки в глубине сердца было у него что-то хорошее, не мог он окончательно…

Но стоило мне подойти ближе, как он выбросил вперед руку и щелкнул меня в лоб с такой силой, что из глаз полетели искры. Больно было до безумия!

– А-а-а! – закричала я, хватаясь за лоб. В глазах немедленно закипели слезы.

Руперт схватил меня за плечи, удерживая на месте.

– Смотри-ка, не умерла! – шепнул он, смеясь и будто не замечая моей злости.

– О, да идите вы!.. – с яростью выкрикнула я, безуспешно пытаясь освободиться из его рук.

– Куда это я должен пойти? – протянул он, скалясь.

– В-в сад, – запинаясь, проговорила я и посмотрела в его злые и веселые глаза. – В сад, ваше в-высочество. Такая, знаете ли, погода сегодня хорошая…

Он продолжал смеяться, слушая мои неуклюжие попытки исправить положение.

И я вдруг перестала горевать об отце.

Глава 5. Правда и вымысел

– Сообщают, что граф де Белуа изволил прибыть в столицу, – раздался в тишине кабинета голос, который прозвучал настолько невыразительно, что показался механическим.

Руперт поднял голову от бумаг. Лицо говорившего было таким же бесстрастным, как и голос, хотя в глазах читалась слепая преданность тому, к кому он обращался, то есть к принцу.

Люди, любящие страшные сказки, могли бы сказать, что этот человек – крунаруга. Хотя крунаругой – таинственным существом из древних легенд, о которых ходило столько жутких слухов, – застывший истуканом перед Рупертом слуга не был. Принц всего лишь одурманил его с помощью одного из своих авторских зелий, эффект которого был обратимым.

Крунаруги… Поговаривали, что правители прежних времен вырезали сердца у своих подчиненных, чья преданность спорила с желанием жить, и превращали их в безмолвных, послушных кукол, которые выглядели как живые, но, по сути, были мертвы. С помощью этого бесчеловечного колдовства древние власть имущие охраняли Бельфернийскую империю.

Руперта это вполне устраивало. Он как раз планировал стать самым бесчеловечным императором в истории государства. А к такой роли нужно было как следует подготовиться.

Скомкав лист, он швырнул его в горящий камин, над которым только что склонялся, и бумага тотчас занялась. Несколько мгновений Руперт смотрел, как она корчится в огне, а затем повернулся к человеку, который не двигался в ожидании приказа.

– Я тебя понял, ступай, – отрывисто велел он.

Стоило жертве зелья вежливо поклониться и уйти, не до конца закрыв за собой дверь, как в образовавшуюся щель немедленно просунулось личико Ларриет. Она будто только и ждала, чтобы Руперт освободился.

Принц упрямо уткнулся в свои бумаги в попытке игнорировать это сияющее юностью, нежное, словно спелый персик, лицо, но уже спустя несколько мгновений почувствовал на себе пристальный взгляд. Поколебавшись на пороге, Ларриет в конце концов осторожно пробралась в комнату.

– Ва-аше высо-о-очество, – протянула она.

Руперт не повел бровью. Он, в общем-то, уже давно знал, что граф де Белуа прибыл в Шампань, потому что Ларриет несколько дней кряду ходила как неприкаянная и все валилось у нее из рук. Она нарезала вокруг Руперта круги, словно голодная акула, и откровенно маялась, но тем не менее не заводила разговор, опасаясь дурного настроения Руперта.

А принцу было интересно понаблюдать за ней такой. Его забавляло, как эта девушка ходит вокруг да около и что-то бормочет себе под нос, настороженно раскрывая и без того большие глаза, пугливая, словно дикий зверек, и готовая обратиться в бегство при малейшем подрагивании его бровей. Руперт прекрасно понимал, чего она хочет, но позволял играть в эту игру. Ему было… интересно.

Однако Ларриет при желании тайно повидаться с отцом легко сумела бы это провернуть, поскольку в последнее время получала немало поручений за стенами дворца. Но у этой девчонки, как видно, кишка была тонка обманывать. Нет, все же Ларриет де Белуа – удивительное создание – порою смелая до безрассудства, в то же время застенчивая и пугливая, словно мышь.

Не подозревая, что Руперт мысленно перемывает ей косточки, Ларриет прижалась спиной к двери и смущенно улыбнулась. В ответ на эту улыбку Руперт вздохнул, лег подбородком на стол, глядя на Ларриет в упор, и нетерпеливо побарабанил пальцами по столешнице, приглашая ее начать разговор.

Стоило ей получить разрешение, как она тут же подошла, и Руперт бросил на нее раздраженный взгляд, всем своим видом показывая, что у него много работы (что, в принципе, было правдой). Затем он демонстративно начал читать лежащие перед ним бумаги (которые уже успел изучить до ее прихода).

– Ну что такое? – сухо спросил принц, не поднимая глаз.

– Ваше высочество, – сказала Ларриет, явно набираясь смелости. – Я тут… ну, в общем…

– Быстрее, будь любезна, – приказал Руперт. – У меня не так уж много времени!

– Отец приехал в столицу, – выпалила она. – Можно мне… ненадолго сходить повидаться с ним? Пожалуйста. Я ужасно хочу с ним встретиться, ваше высочество! Понимаете, мы ведь не виделись целых два года, а у меня… к нему столько вопросов. Если вы не разрешите, я не пойду! Но мне правда, правда-правда, честное фрейлинское, до жути нужно его увидеть! Даже не надо увольнительной на весь день, полдня вполне хватит. Енота я сегодня уже покормила. И в саду мы с Тори убрались. Я даже посадила семена одуванчиков, которые так вам нравятся!..

Запыхавшись, Ларриет наконец остановилась. Воспользовавшись паузой, Руперт поднял голову и взглянул на нее. Он подумал о листе бумаги, который уже превратился в пепел в камине. Очередной список с именами. Он сгорел, а значит, Ларриет не знает, было ли в этом списке имя ее отца или нет. А раз так, то эта глупая курица, наложница эрцгерцога, продолжит игнорировать ее расспросы.

У принца вдруг испортилось настроение. Он знал, что после встречи с леди Амелией Ларриет явно стремилась что-то узнать, разыскивала какую-то информацию. И при этом точно подозревала, что все сведения находятся у него, у Руперта.

– Ну и о чем ты собираешься его расспрашивать? – хмуро спросил он.

Ларриет замялась.

– Честно говоря, сама не знаю, – созналась она. – Думала для начала просто послушать, что он скажет и что ему вообще известно.

– Все, что знает граф де Белуа, знаю и я, – спокойно отозвался Руперт, внимательно наблюдая за ней.

Ларриет заметно поразилась его уверенности. Он точно не блефовал, она не сомневалась в этом – Руперт никогда не любил блеф – и все же качнула головой:

– Может быть, есть вещи, о которых ваше высочество не знает. Вещи, связанные не с вами, а… со мной.

– А если я все-таки знаю о них? – принц прищурился.

Ларриет задумалась.

– Крайне маловероятно, – медленно проговорила она. – Но… если вашему высочеству все известно, я все равно хочу услышать, что об этом думает мой отец.

Для принца не было загадкой, чего хотела Ларриет: она нуждалась в доказательствах, которые могли бы укрепить ее слепую веру в непогрешимость своего папаши. Руперт также знал, что она захочет понять, почему ее отец, посвященный в дворцовые тайны, трусливо жался на задворках империи. Честно говоря, этого не знал даже Руперт… Но, как ни забавно, уже начинал догадываться.

– Не хочу тебе разрешать, – наконец честно признался он.

– Ваше высочество, ну пожалуйста! – взмолилась Ларриет. – Я сделаю все, что вы скажете, и быстро-быстро вернусь!

Она была упрямее, чем казалась, и Руперт слегка сдвинул брови. Упрямство Ларриет не удивило его, но ему все равно не нравилось ее упорство. Ларриет же, в свою очередь, мгновенно отшатнулась от стола, заметив выражение неудовольствия на его лице. Руперт неприятно усмехнулся. При взгляде на нее можно было подумать, что он только и делает, что бьет ее! Да, ему случалось пару раз отвешивать ей щелбаны, но, с его точки зрения, это нельзя назвать насилием. По сути, она вообще ничего не должна была почувствовать!

Он перевел взгляд на собственные ладони – уже довольно большие, однозначно мужские, как и все его тело. Похоже, и впрямь надо соизмерять свою силу…

– А ты не думала, – раздраженно поинтересовался он, – что, возможно, тебе лучше не знать того, что знает граф де Белуа?

Его слова прозвучали как насмешка, подумал Руперт. Как намек, что, даже если ты узнаешь, все равно останешься бесполезной. Как сарказм над тем, что она вообще способна сделать.

Ну и пусть звучит так.

Он ожидал, что от его колких слов Ларриет разревется. Руперт считал ее той еще плаксой, не подозревая, что в прошлой жизни она вообще никогда не плакала. Для него она была плаксой, и точка.

Сам он не мог припомнить ни одного раза, когда плакал от каких-либо чувств, за исключением разве что младенчества. Тори тоже не умела как следует плакать. Собственно, Руперту вообще не случалось никогда видеть, чтобы кто-нибудь рыдал, как Ларриет, и ему стало интересно – как она это делает? Он знал, что люди плачут, когда им грустно, и логически дошел до мысли, что раз она плачет, то грустит. Но само чувство оставалось ему непонятным.

– Нет, – сказала Ларриет, прерывая его размышления. Она чуть побледнела, но ее голос звучал неожиданно спокойно, а на губах против ожидания играла слабая улыбка.

Солнечный луч, просачиваясь сквозь высокое окно кабинета, высветил всю ее фигурку мягким сиянием. Такое лицо – одухотворенное, нездешнее – у Ларриет бывало лишь изредка, и в такие моменты, как сейчас, она выглядела какой-то совершенно неземной. Руперта это без причины раздражало. Он ненавидел вещи, которых не мог понять.

Похоже, эта девушка состояла сплошь из вещей, которых он не в силах понять. Наблюдая за ней, он временами раздражался до предела, но продолжал держать ее рядом, сам не зная почему. Возможно, это был просто интерес исследователя, ведь Руперт незаметно для себя все сильнее желал разобраться, как устроена Ларриет. Почему она так радовалась, видя полевые цветы, пробившиеся из камней у городской стены, отчего с такой теплотой обнимала простушку Тори? Нет, Руперт не хотел сломать Ларриет, не узнав о ней даже половины. Вот почему он не удержался от совета – даром что тот был ей без надобности.

Неважно, сколько всего Амелия де Белуа знала о нем и императорской семье, – по сути, это ничего не меняло. Так или иначе, это была история Руперта, а он-то знал ее от и до. Принц понимал, что Ларриет эта информация никак не пригодится. Чем больше он узнавал себя, тем сильнее становилось его желание присвоить Ларриет. И это при том, что Руперт, как никто другой, знал, каким сильным может быть стремление подчинить себе другого человека – как страшно оно уродует того, кто подчиняет.

И все же он хотел, чтобы она была при нем.

Впрочем, кажется, она и сама на этом настаивала?..

– Кстати, – задумчиво сказал он, глядя на Ларриет сквозь ресницы.

– Ваше высочество?

– Ты ведь обещала стать моей, верно? – проговорил он.

Ларриет с улыбкой глядела на него, и Руперту стало совершенно ясно, что она понятия не имеет, что такое быть чьей-то. Быть его. Но ее слепая решимость пробудила в нем дремавшие инстинкты. Пробудила глубинную, первобытную, ничем не утолимую жадность – жадность бездны, стремящейся поглотить все и вся. Ему казалось, что, присвоив себе настоящего, живого человека, он, быть может, сумеет сам стать человеком?.. Чем она только думала, эта девчонка, когда так безрассудно вручала ему себя? Он хотел узнать ее, прочитать от корки до корки, словно книгу. Казалось, это будет совсем несложно, ведь Ларриет де Белуа перед ним как на ладони, он видел ее насквозь: она ненавидела его и боялась.

И все же, почему она тогда к нему пришла? Он силился прочесть ее мысли и не мог. В ту пору он был всего лишь бесправной принцессой при дворе, а Ларриет де Белуа пришла именно к ней и отказалась уходить. Даже если она знала, что на самом деле он не принцесса, а принц, это ничего не меняло. Он все равно был слаб, жалок и даже не подозревал, за каким углом его поджидает смерть. Так почему она выбрала именно его?

Впрочем, сейчас все это уже неважно. Губы Руперта разомкнулись, он чуть улыбнулся.

– Так что, твое желание не изменилось? – почти ласково спросил он.

Ларриет покачала головой:

– В этом мире нет ничего неизменного, ваше высочество…

Он перестал улыбаться, услышав ее холодный ответ. Однако теперь улыбнулась она, закончив фразу:

– И все же я себе не изменяю.

Он уставился на ее улыбающееся лицо и несколько мгновений молчал, прежде чем сказать:

– Повидайся с отцом и возвращайся. Если того, что он скажет, будет недостаточно… я сам расскажу остальное.

Если хочешь владеть кем-либо без остатка, изволь и сам отдать все, что у тебя есть. Руперт не знал, чего именно хотела Ларриет, но был уверен, что не сможет дать ей то, что она хочет. Более того, он подозревал, что когда выложит на стол все карты и она увидит сосущую пустоту внутри него, то наверняка пожалеет о своем решении принадлежать ему.

И все же он продолжил:

– Вот только…

Она молча смотрела на него.

– Впрочем, нет, – сухо сказал он. – Это все.

Лицо Руперта вновь ничего не выражало, но Ларриет улыбалась ему. Она понимала, что это точка невозврата, последний рубеж, когда еще можно повернуть назад. И в то же время это был ее последний шанс. Если отец узнает о ней всю правду, она уже никуда не денется от Руперта. Там, за последним рубежом, была единственная возможность вернуться к обыкновенной, мирной жизни. Переступить эту черту значило навсегда стать ближайшим доверенным лицом императора, беспрекословно подчиняющимся ему – хочет она того или нет.

– Ваше высочество, – медленно проговорила она, – вы говорили, что всегда заботитесь о том, что вам принадлежит, так?

– Так, – ответил он.

– Тогда заберите все, что у меня есть, – выдохнула Ларриет. – Возьмите себе все, что мне дорого, и берегите, как берегу я!

Все, что у нее есть…

Графство Белуа, отец, матушка, брат, полевые цветы, пробивающиеся между камней. Всё.

Иногда, когда Ларриет долго смотрела ему в глаза, ей начинало казаться, что она знает, о чем он думает. Она чувствовала, что, стоит сейчас сбежать с отцом в Белуа, Руперт не станет ее возвращать. Но если она все-таки вернется…

– Тогда для тебя уже не будет дороги назад, – негромко сказал Руперт, глядя ей в глаза. – Ты понимаешь?

– О, для меня давно нет дороги назад, – тихо отозвалась Ларриет.

Никаких сожалений. Если она не жалеет о прошлом, которого не знала, значит, не станет жалеть и о будущем, которое собирается менять. А если разрушение неизбежно – его следует принять как судьбу.

– Я вернусь, – сказала она. – Пожалуйста, дождитесь меня.

Ларриет присела в реверансе, на который Руперт ничем не ответил, и направилась к дверям.

Принц смотрел ей вслед, и ярко-зеленый бант в каштановых волосах, подпрыгивавший при каждом ее шаге, вдруг показался ему яркой бабочкой в гуще лесных ветвей. Глупая, нежная бабочка, залетевшая в страшный лес! Ощущая смутную жалость к ней, он отыскал глазами висевшее на стене ружье.

По правде говоря, Ларриет де Белуа лучше всего было не возвращаться.

Стоило ей выйти, как он встал из-за стола. Черный камешек, который сейчас носила в себе Ларриет, был последним. Впрочем, их использование так сильно расходовало его душевную энергию, что продолжать пользоваться ими было нельзя.

Сегодня он в последний раз сможет посмотреть на мир ее глазами. А значит, только сегодня у него есть последний шанс показать себя настоящего, чтобы объяснить, кто он, Руперт, такой и каково это – принадлежать ему.

Он обязан предупредить ее… или, по крайней мере, считает, что обязан. Потому что каждый раз, когда он видел Тори, его сердце пропускало удар и он сожалел о своем поспешном решении. С Тори он был неосторожен. Он сделал с ней то, чего вообще не следовало делать.

– Ваше высочество, – услышал он тонкий голосок. – Вас ищет его величество!

Легка на помине, на пороге стояла Тори, принесшая приказ императора. Руперт криво усмехнулся и вышел из кабинета.

«Бабочка, заплутавшая в глухой чаще, наверное, считает ее просто густым лесом, – мрачно думал он, шагая по коридорам Красного дворца. – Этаким странным лесом, где все деревья старые и сгнившие, а листья и трава пожелтели и иссохли. Наверняка наивная бабочка уверена, что так произошло, потому что пришла осень. На самом деле все иначе. Место, где ей суждено жить, этой бабочке, этой девочке, никогда не было лесом. Она собирается сойти в глубины преисподней, опуститься в бездну, думает, что летит в лесную чащу, и не понимает, что ей уготована роль в адской пьесе, у которой нет ни конца, ни антракта. Вокруг меня не осталось никого живого, все сгорели, почернели, как головешки. Поэтому я должен предупредить хотя бы ее…»

По мере приближения к главному зданию дворца дышать становилось тяжелее. Несмотря на то что на дворе было лето, солнечный свет вдруг начал казаться ледяным. Проходя мимо окон по галерее, принц увидел, как чистое небо заволакивают одутловатые серые тучи.

Руперт незаметно поморщился, не замедляя шага. В такие дни его левый глаз всегда отдавал тянущей болью, словно его ударили. Удар действительно был, но очень давно – а значит, нынешняя боль ненастоящая. Многие рыцари упоминали, что продолжали чувствовать фантомную боль в конечности даже спустя долгое время после того, как она была отрублена. Наверное, и его боль в глазу такого же свойства. Он всегда чувствовал ее: она появлялась, когда он рисковал забыть о том, что было важно, ввинчивалась в мозг, напоминая: «Никогда не забывай, кто ты на самом деле».

– Погуби, – шептали ему в уши нежные губы той, кого уже не было на свете. – Погуби-и-и. Не оставь здесь камня на камне…

«Заткнись», – с яростью думал принц.

Он запоздало жалел о том, что ему так и не довелось взбунтоваться. Он был слишком тих, слишком послушен, а ему следовало сопротивляться изо всех сил. Но эта женщина – она была божеством для него, ребенка. Была для него всем. Как бы он мог…

Он остановился, крепко зажмурившись, но женский образ по-прежнему стоял перед его плотно закрытыми глазами. Подняв руку, он прижал ее к уголку левого глаза – его веки трепетали. Тори почувствовала, что ему нехорошо, подошла и взяла принца за руку.

– Больно вам? – жалостливо сказала она. – Давайте я скажу, что вы сегодня не придете?

Руперт открыл глаза и заставил себя разжать плотно стиснутую челюсть.

– Нормально, – невыразительно проговорил он. – Не иди за мной.

Тори нахмурилась, но повиновалась. Она знала, что Руперт отлично умел терпеть, и не раз говорила ему, что он не обязан это делать. В чем-то Руперт даже был с ней согласен. Впрочем, он знал: терпеть осталось недолго. Скоро настанет день, когда ему больше не придется ползать в ногах у других, извиваясь, как ничтожный червяк. Это будет день, когда он сможет выпрямиться во весь рост.

Переодевание в девушку было для Руперта надежным щитом и отличной маскировкой, пусть ему и не нравился способ, которым он так долго избегал подозрений из-за своей изысканной до женственности внешности. Но факт оставался фактом: личина девицы уберегла его от множества неприятностей.

Однако время шло, и долго фарс продолжаться не мог. Его голос становился ниже и грубее, кадык почти не удавалось спрятать, и, как бы мало – чтобы только не умереть! – он ни ел, все равно был выше всех своих сверстниц. Еще немного – и уже никто не сможет перепутать его с девушкой.

От себя не убежишь. Его мать была невысокой, а он ростом, должно быть, пошел в деда по материнской линии. В конце концов, ни нынешний император, ни отец императора тоже не были высокими людьми.

В этом крылась нешуточная уязвимость. Пожелай кто-нибудь придраться к принцессе Лаперте, он, несомненно, начал бы с ее внешности. У Руперта были золотистые волосы и зеленые глаза, точь-в-точь как у его матери, но он ничем не походил на своего отца-императора. Об этом, разумеется, шептались при дворе, и слухам не было конца. Когда Руперт впервые, еще будучи малышом, услышал эти пересуды, то возмутился до глубины души. Однако, как оказалось, слухи не лгали, и он успокоился. Его мать сама рассказала ему правду. Вот только эта правда была такой странной, что походила на вымысел, хотя даже малышом Руперт понимал, что это не так.

В общем, подозрения окружающих по поводу его происхождения были вполне оправданными. Руперт ничем не напоминал своего августейшего отца – кроме вечного стремления во что бы то ни стало добиваться поставленных целей и абсолютной, запредельной жестокости в методах их достижения.

Впрочем, человек – животное обучаемое, и нет ничего удивительного, что Руперт перенимал повадки отца, пусть даже неродного. Возможно, жестокость характера передалась ему от матери – в конце концов, ее собственный нрав никогда не был мягким.

Когда Руперт уже подходил к покоям императора, тишину нарушил пронзительный женский вопль. От него принца пробрало до костей, а волосы поднялись дыбом. В нем слышался невыносимый, неприкрытый ужас – такой, который звучит в крике дикого зверя на пороге неминуемой смерти.

Вопль затих и тут же раздался снова, а за ним – еще и еще один. Они были так кошмарны, что человека, издававшего их, хотелось заткнуть любой ценой, не разбирая средств. Вот только никто не вмешивался в происходящее, ведь эти жуткие звуки были по сердцу господину Красного дворца. Ни у кого язык бы не повернулся сказать об этом императору. Слуги Красного дворца, безмолвные тени в углах коридоров, все как один делали вид, что ничего не слышат. Глухие служанки с застывшим на лице ужасом возились вдоль стен, протирая их от пыли. «Чьей крови потребует тварь на сей раз?» – казалось, думали они.

Дикая тварь из дикого леса была заперта во дворце, словно в клетке. Тварь, она и есть тварь! Несчастное создание его величества императора, которое он так сильно любил, что не отпускал от себя до последнего смертного вздоха.

Императорский камергер, завидев Руперта в коридоре, устремился к нему, чтобы схватить за руку и бесцеремонно поволочь за собой. Подобное отношение к особе императорских кровей считалось недопустимым для слуги, однако Руперт уже сталкивался с такого рода хамством, поэтому с шипением вырвал руку и рявкнул сквозь зубы:

– Не трогай меня!

– О, простите, ваше высочество, – заблеял камергер, торопливо распахивая перед Рупертом двери императорских покоев. – Просто их величество уж так ожидают вас, так ожидают…

В глазах мерзавца не читалось и тени раскаяния за собственную наглость.

Войдя, Руперт обнаружил, что, несмотря на дневное время, внутри темно, как в полночь. В углу комнаты возился белый зверь. Завидев его, камергер изменился в лице, зажмурился и решительно попятился назад, к спасительной двери.

– В-ваше величество, – слабым голосом позвал он. – Ваше величество, прибыли их в-высочество Лаперта. Разрешите откланяться?

– Иди, иди, – скрипуче захихикал кто-то из темноты.

Камергер с облегчением удалился.

А тот, кто хихикал, вышел из угла. Сразу стало понятно, что вопли, услышанные Рупертом в коридоре, издавал не он, хотя его собственный голос был отвратителен, словно кто-то царапал неровным ногтем по оконному стеклу.

– Она опять сломалась, – проскрипел человек, жадно всматриваясь в Руперта в полутьме. – Опять сломалась.

Вопли продолжались, следуя один за другим и сводя с ума. Руперт молчал.

– Почини ее! – каркнул император. – Чини скорее, я так больше не могу. Быстрее, давай, ну!

Его глаза были безумными. Руперт с отвращением отвел взгляд, но, по всей видимости, это не понравилось императору. Подскочив к Руперту, он с оттяжкой ударил его по лицу, и принц упал. Голове стало мокро и горячо – похоже, удар рассек кожу на лбу.

Принц замер на полу, не пытаясь встать и не шевелясь, будто вовсе не чувствовал боли. Наблюдая за его бесстрастным лицом, император с ненавистью сопел, но Руперт был уже далеко отсюда. Его внутреннее зрение расширилось, слух обострился, и он увидел перед собой графа де Белуа, который встретился со своей дочерью.

Руперт замер, по-прежнему глядя в пол перед собой и видя на нем лицо отца Ларриет. Безусловно, они были похожи – вероятно, не внешностью как таковой, а манерой держаться. Руперт припомнил единственную встречу с графом на каком-то приеме много лет назад, когда они вежливо представились друг другу и разошлись. Лицо графа, все иссеченное морщинами, уже тогда имело сдержанное, почти мягкое выражение.

Протянув руки навстречу своей почти уже взрослой дочери, он обнял ее, как ребенка, и нежно поцеловал в щеку.

– Ты в порядке, дорогая моя! – сказал он, с облегчением улыбаясь.

– Папа, у вас все хорошо? – с нежной тревогой спросила Ларриет.

Тот качнул головой:

– Сейчас речь не обо мне. Мы возвращаемся в Белуа, дочка.

«Давай, забери ее с собой», – подумал Руперт, чувствуя, как странно колотится его сердце, и бессознательно прижал ладонь к груди, словно пытаясь его успокоить.

– Де Белуа, – произнес он.

– Что? – спросил император.

– Как много знает граф де Белуа обо мне?

– Граф де Белуа? – повторил император. Казалось, при упоминании этого имени его гнев стих, а замутненные глаза сверкнули. – Почему ты о нем спрашиваешь? Неужели этот ядовитый червяк снова принялся ворошить… Нет-нет, не может быть!

Руперт медленно, сустав за суставом, поднялся с пола, не отрывая взгляда от озадаченного лица. В теле что-то хрустнуло, он стер ладонью кровь со лба – и сразу стало лучше видно.

– Нет, – продолжал бубнить император, – он бы не посмел… Почему ты вообще спрашиваешь? Вы что, знакомы?

– Нет, ваше величество, – излишне официально ответил Руперт. – Я не близко знаком с графом де Белуа. И спрашиваю не о том, что он мог… ворошить, а том, как много он знает обо мне.

– Не знает, – каркнул император. – Ничего не знает! Хотя… нет, может, что-то и знает…

Он затряс головой и попятился, нервно оглядываясь. Женщина, скорчившаяся в углу, продолжала издавать жуткие вопли, похожие на крики умирающего животного.

Император неожиданно запрыгнул на кровать, и в тот же момент несчастное создание, которое, по всей видимости, когда-то было женщиной, поползло к нему, разевая рот и издавая воющие звуки.

– Ру-у-у… – тянуло оно. – Ру-у…

Существо больше не вопило, но его хриплый нечеловеческий голос показался Руперту еще страшнее. Нет, не может быть, чтобы она звала его. Это просто остатки былой привычки, случайные проблески в погибшем мозге. Он крепко зажмурился, чтобы не видеть ее, а она ползла, подвывая, к кровати, ноги и руки ее были вывернуты под неестественными углами. Горло принца сжал спазм.

– Скажите мне, отец.

– Ларриет…

– Отец, прошу вас, расскажите мне все. Так дальше нельзя. Если я вернусь в Белуа, это ничего не изменит. Я знаю, вы что-то от меня скрываете и должны рассказать мне, что именно!

– Лари, дитя, верь мне. Ты должна мне верить. Из всех людей на свете – именно ты. Я понимаю, девочка моя, я сложный человек. И это нелегко – поверить на слово, просто потому, что тебе сказали: «Верь!» И все-таки я тебя прошу…

Молчаливый свидетель их разговора, Руперт не сдержал смешка.

– Я верю вам, отец, – прозвучало в его ушах.

«Лжет», – подумал он. Лжет, чтобы вывести отца на откровенность. Лжет довольно неумело, но это видит он, Руперт, а не граф де Белуа, потому что Руперту уже случалось слышать, как Ларриет говорит неправду.

Оглядывая глазами Ларриет комнату, в которой она находилась, Руперт увидел в отражении оконного стекла ее лицо. Она встретилась с ним взглядом и вдруг усмехнулась, будто забавляясь и над отцом, и над собой.

Она не лжет, вдруг осознал Руперт. Она действительно верит своему отцу. Он едва удержался от ругательства, уже готового сорваться с языка. Какая же идиотка! Слепая дурочка! Понимает ли она, куда идет, или просто прет, не разбирая дороги?!

– Отец, – тем временем сказала Ларриет. – Прошу, не волнуйтесь! Я вам верю. И буду верить впредь. Я знаю, вы не из тех, кто творит дурные дела.

– О, Ларриет, – горько вздохнул граф, а она продолжала:

– Если не верить вам, то нельзя верить вообще никому. Только… это ведь не вопрос доверия. Я просто должна знать, что вы замышляете. Вообще-то, – вдруг замялась она, – на самом деле… я…

До него донесся какой-то шум. Руперт резко повернул голову к источнику звука и увидел, что воющая женщина оказалась на кровати, куда ее втащил император. Внешне она, пожалуй, уже не напоминала человека – разве что ее кожа была мягкой и белой.

Белый. Снежно-белый, сияющий, слепяще-белый цвет. Когда он пытался ее вспомнить, в голову всегда приходило именно это. Ее некогда золотые, будто впитавшие сияние солнца волосы теперь высохли и безжизненно висели, и лишь тонкие, словно высеченные умелым резцом черты еще напоминали о том, какой красавицей она была.

– Ру, – невнятно выла она. – Ру-у, ру-у, ру-у-у…

Руперт сглотнул.

Рука женщины, недавно сломанная императором и потому странно изогнутая, дернулась. Он не был до конца в этом уверен, но, кажется, ее трясущийся указательный палец уткнулся в него. Руперт оцепенел на мгновение, его сердце заколотилось. Нет! Не зови меня! Я пока еще не могу дать тебе то, чего ты хочешь!

– Проклятье, – скрипуче выругался император. – Ну давай же, чини ее! Она не работает как следует!

Он с досадой схватил ее за плечи и оттолкнул от себя, отчего она едва не скатилась на пол. Однако тут же, спохватившись, император кинулся вперед и потянул ее обратно. Женщина подергивалась, но не сопротивлялась.

«Что за идиотство, – со спокойной ненавистью подумал Руперт. – Что за нелепый и отвратительный фарс. В гневе отталкивать то, что сам разломал, а потом судорожно стискивать в объятиях. Впрочем, главный идиот здесь отнюдь не он, а я».