Текст книги "Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1"

Автор книги: eclair

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 29 страниц)

Руперт, внимательно наблюдавший за моей реакцией, вдруг шагнул в мою сторону, по-прежнему с енотом на плечах. Снег громко хрустел под его ногами. Сейчас Руперт смотрел мне прямо в глаза так пристально, что уже не отвернуться. Его глаза казались какими-то совершенно кукольными. «Да человек ли ты вообще?» – подумала я.

Принц подошел ко мне почти вплотную, я могла чувствовать его выдох на своей щеке. Он проговорил тихо, задерживая дыхание, словно кто-то мог подслушать нас в этом пустынном парке:

– А раз ты не моя, то не мешайся под ногами.

Я смотрела на него не отводя глаз, и на моем лице ясно читалось упрямство. Красивые, будто нарисованные, губы Руперта изогнулись в усмешке.

– Возможно, я всего лишь маленькая принцесса, – нежно шепнул он мне. – Но уж тебя, если понадобится, сумею убить так, что никто и не узнает.

Его ласковый тон страшил, поскольку не вязался со смыслом сказанного. Тем не менее я не испугалась. Нет, не то чтобы я совсем не боялась его, конечно; и все же страх мой зиждился в основном на том, что Руперт сотворил со мной в будущем. Я боялась не подростка, угрожавшего мне, а того монстра, в которого этот подросток вскоре превратится. Да, порою Руперт смотрел так странно, что у меня мороз шел по коже, но все-таки пока он оставался ребенком. Если бы я захотела его убить сейчас, то смогла бы сделать это, скажем, просто подняв с земли большой камень и бросив его Руперту в голову.

– Я не хотела вас обидеть, ваше высочество, – спокойно сказала я, представляя себе его мучительную гибель. – Но мне жаль, если я вас огорчила.

«Ты смертен, – думала я. – Ты такой же человек, как все остальные, а значит, можешь умереть».

Меня не слишком огорчала его подозрительность. Он, пожалуй, и должен был меня подозревать, вне зависимости от того, какие цели я преследовала. Я была его будущей жертвой – робкой, трусливой, неспособной на настоящую месть – и потому ненавидела его, моего будущего жестокого мучителя. Он не мог этого не чувствовать.

Руперта, похоже, удовлетворил мой спокойный и уверенный ответ. Ничего больше не сказав, он подошел к старому дереву у дороги и присел на его корни. Страшненький зверек немедленно сполз с его плеч и устроился у принца на коленях. Язык его при этом был высунут, словно он дразнил меня. Мне ничего не оставалось, кроме как встать рядом с Рупертом, словно это было самым естественным на свете делом – сопровождать принцесс с их енотами. Тем не менее я побаивалась этого зверька и даже прижала к груди ладонь, пытаясь успокоить гулко бьющееся сердце.

Когда я встала рядом, Руперт и енот синхронно обернулись ко мне. Это было смешно, но я удержалась от улыбки.

– Ты еще здесь? – осведомился Руперт. Вероятно, он думал, что я испугаюсь енота и сбегу.

Я нахмурилась:

– Куда же мне идти? Мое место рядом с вашим высочеством.

– То ли ты больная, то ли блаженная, – вынес свой грубый вердикт Руперт, отворачиваясь от меня, чтобы почесать еноту шейку. Лаская, он тихо прищелкивал языком, и енот в ответ мурлыкал, словно кошка. Это выглядело довольно забавно.

Я склонила голову, пряча улыбку, и ответила на его последнюю реплику:

– Нет, ваше высочество. Ни то ни другое.

– Что тогда? – отрывисто спросил он. – Смешно на меня смотреть?

– Нет, – спокойно сказала я.

Как бы я посмела! Засмеяться над Рупертом значило свести на нет все мои усилия, затраченные на него за прошедшее время.

Присев на корточки, я потрогала кончиком пальца белый ровный снег. Что ж, казалось бы, вот и удалось мне прорваться во дворец! Но здесь все получалось далеко не так легко, как мне того хотелось. Впрочем, стоило ли удивляться? Нет ничего странного в том, что Руперт, член императорской фамилии и существо крайне подозрительное, с сомнением относится ко мне, дворянке, которая ему служит. И все же я была разочарована. Почему он ощетинивался даже на малейшую симпатию с моей стороны – симпатию, которая уж точно не могла принести ему никакого вреда?

– Ваше высочество, – сказала я. – Разрешите задать вам нескромный вопрос?

– Какой? – осведомился он.

– Почему я вам не нравлюсь?

В ожидании ответа я бездумно чертила пальцем по снегу, рисуя картинку. Снег был холодным, но таким мягким! Я касалась его пальцем снова и снова, и на снегу постепенно вырисовывались очертания енота.

Руперт молча смотрел, как я рисую, а потом выдохнул:

– А сама не знаешь, стало быть?

– Стало быть, не знаю, – согласилась я.

Какое-то время он молчал, прежде чем заговорить – медленно, то ли выбирая, то ли подбирая слова:

– Не возись с Тори. Она на седьмом небе оттого, что у благородной леди вроде тебя якобы доброе сердце.

– Почему мне нельзя быть с ней доброй? – спросила я.

Руперт поморщился:

– Я прекрасно знаю, как на самом деле смотрят на нее высокородные девчонки вроде тебя. Не притворяйся!

И этот человек хотел зачесть мне пирожок в счет помощи Тори! Если уж такой аристократке, как я, полагалось смотреть на Тори, дочку купца, свысока, то самому Руперту с его родословной вообще следовало глядеть на нее как на букашку. И тем не менее сам он очень даже «возился» с Тори – а мое к ней отношение считал лицемерием. Положим, в этом содержалось зерно истины: я действительно не была искренна с Тори. И все же я не испытывала никакой неприязни к ней, какой бы неуклюжей и робкой она ни была.

Я упрямо надула губы, демонстрируя свое отношение к сказанному. Руперт взглянул мне в лицо и продолжил:

– И не надо везде за мной таскаться как собачонка.

– Я ваша фрейлина, – напомнила я ему. – За кем же мне еще ходить?

Руперт отмахнулся:

– Все равно скоро перейдешь на службу к Найджел или Арнульфу. Можешь не стараться.

– А что, если я не собираюсь переходить? – спросила я.

На сей раз Руперт повернулся ко мне всем телом, и на лице его было написано недоумение. Я не могла не улыбнуться: именно так я сама когда-то смотрела на мадам Крисси во время уроков.

– Почему?

– Что почему? – переспросила я.

– Почему ты упорствуешь в своем желании ко мне прилипнуть, – с раздражением пояснил он. – Наверное, ты действительно идиотка, какой иногда кажешься.

В ответ на эти резкие слова я только нахмурилась:

– Я ведь вам уже говорила, ваше высочество. Мой отец с самого детства рассказывал мне о вас столько хорошего, что я и сама наконец захотела вам служить.

– Думаешь, я поверю, что граф мог сказать обо мне хоть что-нибудь доброе? – насмешливо спросил Руперт.

– Можете верить или нет. – Я пожала плечами. – Я буду вам служить в любом случае.

– Но почему? – настаивал он.

Разговор сделал круг и замкнулся. Складывалось впечатление, что я разговариваю со стеной.

Вздохнув, я поднялась на ноги. Напуганный моим резким движением, енот сердито распушил шерсть и оскалил на меня зубки. Руперт привычным жестом погладил его, успокаивая.

Эта ласка по отношению к зверьку сводила меня с ума. Подумать только, император, который заботится о еноте! Всякий раз, когда я обнаруживала в характере Руперта что-то незнакомое, что-то, чего я представить себе не могла, это озадачивало меня до крайности. То, как он хвастался своей игрой на рояле; как возился с диким енотом; как опекал Тори – и как при этом был ершист со мной. Все это не укладывалось у меня в голове. Конечно, он все еще был очень юн и потому, естественно, вел себя немного по-детски, но даже это казалось чем-то невозможным. Я никогда бы не назвала Руперта нормальным в полном смысле этого слова – и все же временами он действительно казался обычным человеком, особенно когда был с Тори.

Впрочем, у меня подобные его проявления вызывали только неприязнь. Я его ненавидела. Ненавидела так сильно, что это было почти смешно. Император представлялся мне хладнокровным монстром с самого рождения, и я не желала открывать для себя его человеческую сторону. Однако, если отбросить субъективное к нему отношение, Руперт оставался всего лишь подростком – необычайно вспыльчивым, бессердечным, избалованным, но все же подростком. Высокомерным, как принц, кем он и являлся, – и очень чувствительным, как тот, кто оказался не в состоянии управлять собственной жизнью.

Представляя себе, какая пропасть лежит между нынешним Рупертом и будущим императором, я содрогалась. Сейчас ему шел четырнадцатый год, а когда он начал свои кровавые расправы, ему едва исполнилось восемнадцать. Что же такое должно было произойти, что превратило его в безжалостного убийцу?

И как он мог так чудовищно обойтись с Тори, если сейчас они столь близки?

Размышляя обо всем этом, я ненавидела сам факт, что мне приходилось придумывать себе причины для ненависти к Руперту. Легко ненавидеть и хладнокровно использовать прирожденного монстра – и гораздо труднее так обойтись с обычным человеком, который еще только станет чудовищем в результате какой-то трагической причины.

Но был ли он монстром от рождения или некая трагедия превратила его в оживший кошмар своих подданных – это ничего не меняло в моих страхе и ненависти к тому, кем он стал. В любом случае, раз уж я решилась его ненавидеть, довольно эгоцентрично с моей стороны стремиться к тому, чтобы еще и ненавидеть его с чистой совестью.

Избегая пристального взгляда Руперта, я сказала, отвечая на последний вопрос:

– Я была бы рада, если бы ваше высочество нашли меня полезной. Можете не любить меня – лишь бы не казнили.

– Ты говоришь так, словно я уже собираюсь тебя казнить, – заметил он.

О, пока нет! Но вскоре, ваше высочество, у вас такие планы появятся. Я прочистила горло, делая вид, что смахиваю снег с ботинок. Что же ему сказать, чтобы он наконец посчитал меня своей?

– Ну, вы ведь недавно говорили, что можете меня убить так, что никто и не заметит, – наконец нашлась я с объяснением.

– А, – сказал он, поджав губы. – Это!

Я знала, конечно, что все его угрозы сейчас не более чем пустой звук. Он ничего не мог сделать де Белуа, пока сам был принцессой Лапертой. Но став императором – мог, и еще как.

– Мое стремление служить вашему высочеству никак не связано с де Белуа, – произнесла я вслух. – Я просто хочу о вас заботиться. Разве этого недостаточно? Необязательно для всего на свете искать сложные логические объяснения. Некоторые вещи просто есть, и все.

Я улыбнулась ему, и моя улыбка была столь же фальшивой, как и мой туманный ответ. Надо пойти на курсы в какую-нибудь академию лжецов, что ли. Я настолько не умела врать, что не могла обмануть даже Тори, не то что Руперта.

– Вот так, значит? – медленно произнес он.

– Да, вот так, – просто сказала я.

И подумала: «Ненавижу тебя. Ненавижу и боюсь. И все-таки заставлю считать, что я на твоей стороне».

Руперт сощурился, будто силясь прочитать мои мысли, – и не смог: я скрыла их в самом потайном уголке своей души.

На обратном пути во дворец он не произнес ни слова. Молчала и я – мне больше нечего было ему сказать.

Вскоре, однако, это неловкое молчание было прервано, причем отнюдь не по вине Тори, камергера или кого-нибудь из слуг. Когда я уже свернула на тропинку, ведущую из парка во дворец, кто-то преградил мне дорогу. Я подняла глаза и поразилась. Вот так встреча!

Я была во дворце уже четыре месяца, стало быть, не виделась с этим человеком больше полугода. Принц Арнульф был все так же красив. При виде него с моих губ почти сорвалось «давно не виделись», но я вовремя очнулась и лишь молча присела в глубоком реверансе.

Глаза Арнульфа лениво скользнули по моей фигуре.

– О, давно не виделись, Ларриет, – промурлыкал он.

Его дружеский тон почти заставил меня гневно нахмуриться, но я вовремя взяла себя в руки. Мы с принцем Арнульфом вовсе не настолько близки для подобных приветствий. С одной стороны, ввиду его высокого положения я не смела оскорбиться подобным панибратством. С другой – оно было необъяснимо: попади Арнульф в беду, ему не было необходимости любезничать даже с Луаном, наследником нашего рода, не то что со мной. Значит, его сладкая улыбка сейчас предназначалась не для того, чтобы завоевать мое расположение.

Вначале я не поняла, в чем дело, но потом меня осенило. Взгляд Арнульфа из-под полуопущенных век был устремлен на Руперта, и в нем светилось неприкрытое презрение. При этом Арнульф даже не потрудился поприветствовать Руперта, а тот, в свою очередь, вообще смотрел мимо него, словно Арнульфа не существовало.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как ответить Арнульфу:

– Да, ваше высочество. Как поживаете?

– Я и не знал, что ты поступила на службу во дворец, – протянул он. – Тебе стоило сказать об этом мне или Найджел. Уж мы подобрали бы тебе хорошее местечко.

Мягко улыбаясь, он положил свою ладонь мне на плечо. Это было так смешно! Он же просто-напросто показывал Руперту: мол, твоя фрейлина на самом деле моя, она и пришла-то к тебе только потому, что хотела попасть ко мне.

Арнульф был старшим сыном его величества, ему уже стукнуло двадцать два года. Самый подходящий возраст для того, чтобы дразнить свою единокровную «сестру», которой всего лишь тринадцать! Мне стало противно, но я понимала, что ничего не могу сказать ему в лицо, а потому просто вежливо ответила:

– Благодарю, ваше высочество, это ни к чему.

– Найджел страшно огорчится, когда узнает, что ты не у нее, – вздохнул Арнульф. – Моя сестра так любит де Белуа!

Он очаровательно улыбнулся, изящным движением отбрасывая за плечо свои золотисто-рыжеватые кудри. Я поняла, что он сейчас строит глазки, и меня передернуло. Таким я Арнульфа еще не видела. Это было так непохоже на него прежнего! Тот Арнульф, которого я помнила, конечно, был высокомерен, но никогда не выглядел по-змеиному хитрым.

Руперт молчал, но я кожей чувствовала его гнев. И ответила Арнульфу так, чтобы Руперт услышал все, что предназначалось именно для его ушей:

– Благодарю вас, ваше высочество, и ее высочество Найджел за доброту. Но я хотела бы и дальше продолжить служить ее высочеству Лаперте.

Услышав мои слова, Руперт, ранее старательно смотревший в пустоту, повернул голову и взглянул на меня. Его зрачки были огромными от удивления.

Я едва заметно улыбнулась, встретив взгляд зеленых глаз. Что, по-прежнему мне не веришь? А я ведь говорила тебе уже сто раз!

Красивое лицо Арнульфа исказилось от гнева.

– Что ты сказала? – холодно переспросил он.

Я посмотрела ему в глаза и повторила:

– Я хочу продолжать служить ее высочеству Лаперте.

– О. Так вот, значит, каков выбор де Белуа? – прошипел он. – Неужели граф в самом деле настолько глуп?

– Ваше высочество, мне всего двенадцать, – напомнила я. – Разве могут мои действия быть выбором де Белуа?

Принц есть принц – Арнульф тяготел к тому, чтобы все истолковывать с политической точки зрения. Избегая его пристального взгляда, я опустила голову. Возможно, своим упрямством я сейчас невольно бросала тень на де Белуа в глазах императрицы, которая всегда была весьма благосклонна к нашей семье. Но я понадеялась, что она не обратит особого внимания на мои действия – в конце концов, это ведь всего лишь я, а не мой отец. И даже не Луан, которому как мужчине предстояло унаследовать наш титул. Но сердце у меня все равно было не на месте. Мое будущее выглядело туманно, коль скоро оно неразрывно связано с будущим де Белуа. Как же страшно все-таки быть ответственной за судьбу всей семьи! Раньше это бремя лежало на плечах отца.

Я спрятала за спину трясущиеся руки и вдруг почувствовала, как одну из них решительно сжала холодная и твердая ладонь. Я вскинула голову.

Не отпуская моей дрожащей руки, Руперт шагнул вперед, оказавшись между мной и Арнульфом, и закрыл меня плечом.

Я внезапно осознала, что эти четыре месяца прошли не напрасно. Когда-то Руперт был на полголовы ниже меня, а теперь вдруг словно в мгновение стал выше. Его голос, когда он заговорил, тоже будто повзрослел – стал хриплым и чуть ломался, и его уже трудно было спутать с девичьим. Я сообразила: так вот почему он жил таким затворником и редко показывался при дворе под личиной Лаперты!

– Зачем ты сюда явился? – спросил Руперт.

От этого вопроса обольстительная улыбка Арнульфа превратилась в гримасу. Братья, даром что непохожие внешне, уставились друг на друга с одинаково раздраженным выражением на лицах. Арнульф первым смог справиться с собой.

– Коль скоро ты игнорируешь все мои послания, – процедил он, – мне пришлось прийти к тебе собственными ногами.

– Я читала твои письма, – уведомил его Руперт и процитировал: – «Не смей видеться с его величеством». Я помню.

– Если помнишь, так почему не подчиняешься? – зашипел Арнульф.

– Потому что приказы его величества для меня пока что важнее твоих, – ледяным тоном ответил Руперт.

Он вдруг осекся, но затем расправил плечи и стиснул мою ладонь, словно стремясь показать Арнульфу, что не боится его.

Одно мгновение Арнульф казался шокированным. Затем он, усмехнувшись, занес руку и коротко размахнулся. На щеке Руперта расцвело багрово-красное пятно пощечины.

Мужчина двадцати двух лет ударил по лицу тринадцатилетнюю девочку. Это было безжалостно и мерзко, но самого Арнульфа, похоже, вовсе не смутило, что все личико Лаперты было едва ли не меньше его ладони.

Я с ужасом взглянула на Руперта, но его лицо ничего не выражало. Мне стало ясно, что эта пощечина была далеко не первой.

– Ты становишься слишком наглой, – процедил Арнульф. – Мне казалось, ты выучила свой урок.

– Я тебя не звала, – с каменным лицом проговорил Руперт. Лицо Арнульфа, в свою очередь, исказилось от гнева.

– Да чем ты только приворожила его величество! – прошипел он. – Неужели этой смазливой мордашкой?

«Приворожила»! Этим словом, насквозь пропитанным ядом, Арнульф совершенно откровенно позволял себе критиковать отношения между отцом и дочерью, императором и принцессой. Я даже рот приоткрыла от удивления. Я знала, конечно, что Руперт не в фаворе при дворе, но даже не представляла насколько.

Руперт молчал. Арнульф сыто улыбнулся:

– Скажи спасибо, что императорская семья вообще до тебя снизошла, учитывая, что мы не знаем, императорской ли ты крови. Для всей Бельфернийской империи было огромной ошибкой принимать в правящую семью эту продажную девку, твою мать!

Я почувствовала, что сыта по горло хамством Арнульфа. Он смел оскорблять покойную наложницу его величества! А ведь она и без того была практически бесправна. Теперь я начала понимать, почему дворец Руперта стоял так далеко от главного дворца и был фактически заброшен. А наглость Арнульфа объяснялась не столько позицией герцогини Арнбах, его матери, которая была сейчас императрицей, сколько его собственной застарелой ненавистью к Руперту. И ненависть эта казалась слишком сильной, ведь речь шла всего лишь о его единокровной сестре, которая даже не могла наследовать трон.

Арнульф тем временем перевел взгляд на меня и хитро улыбнулся.

– Ты, вероятно, не знаешь, Ларриет, – протянул он. – Мать принцессы Лаперты была взята императором из публичного дома во владениях графа Арделла. Она была куртизанкой графа, а вовсе не его дочерью.

Руперт так побледнел, что, казалось, вот-вот упадет в обморок. Конечно, я не знала о прошлом императрицы. Девушка из публичного дома! В свое время народ выступал даже против Тори, дочери простого торговца, а уж для простолюдинки с таким позорным прошлым, как публичный дом, шансов стать супругой императора попросту не оставалось. Я не знала, правду ли говорил Арнульф, но не могла себе представить, зачем ему было распространять такую позорную ложь, которая бросала тень на всю императорскую семью.

Пораженная словами Арнульфа, я отшатнулась от него, а заодно и от Руперта. В этот миг Руперт разжал пальцы на моем запястье – будто вовсе меня не держал.

– О, так ты не знала, – промурлыкал Арнульф. – И в самом деле, откуда бы. Граф де Белуа – человек немногословный…

– Да, – пробормотала я.

Отец знал! Отец знал об этом! Я не могла поверить.

– Ну что ж, рад, что открыл тебе глаза. – Арнульф улыбался. – И я скажу Найджел, чтобы забрала тебя к себе во дворец.

Не дожидаясь моего ответа, он развернулся и пошел прочь. Я дернулась было за ним, но внезапно ощутила, что меня снова держат за руку. Это был Руперт. Он стиснул мое запястье так сильно, что наверняка останутся синяки – но они все равно будут не такими большими, как тот, что красовался на его щеке.

Я развернулась к Руперту.

– Ты же сказала, что не уйдешь, – свистящим шепотом сказал он. Его глаза горели, а на лице ясно читались боль и обида.

Я стряхнула его руку – и он неожиданно послушно разжал пальцы.

Заглянув глубоко-глубоко в его зеленые глаза, я пыталась понять, о чем он думает. И тихо сказала:

– Я и не ухожу.

– Что?

– Я просто хочу сказать это ему, – пояснила я. – Хотя, наверное, довольно будет сообщить камергеру, что я никуда от вас не уйду.

На сей раз Руперт промолчал. Он просто уставился, не отводя взгляда, на мое запястье. Спустя, казалось, целую вечность он поднял глаза, и я беззвучно выдохнула – выносить это внимание стало неожиданно тяжело.

Отметины на моем запястье были ярко-красными, и такого же цвета пятно расцвело на его скуле. Увидь нас кто-нибудь сейчас, решил бы, наверное, что мы двое детей, которые заигрались с красками.

– Как ваша щека? – тихо сказала я. – Сильно болит?

Руперт наконец разомкнул губы:

– Дай руку.

– Зачем? – не поняла я.

– Твое запястье, говорю, – резко сказал он. – Давай сюда.

Запястье, честно говоря, не так уж сильно болело, но Руперт, игнорируя мое смущение, требовательно протянул ладонь. Затем, бережно, но крепко взяв меня за руку, он осторожно ощупал больное место, аккуратно избегая красных отметин. Пока длился этот осмотр, я глядела на него в недоумении – а он, вдруг смутившись, порылся свободной рукой в кармане и достал оттуда какую-то маленькую баночку. Затем протянул ее мне, и я приняла ее свободной рукой.

– Что это? – спросила я.

– Сама не видишь, что ли? – немедленно огрызнулся он.

Я почувствовала себя неуютно от этого неприязненного тона. Если уж даешь что-нибудь, так давай нормально!

Потом я взглянула на баночку – на ее крышке был весьма искусно выгравирован тигр. Я узнала ее. Точно такую же постоянно держал при себе Луан после поступления в военную академию. В ней содержалась знаменитая тигровая мазь, которую братец использовал в огромных количествах, – запатентованный продукт одной столичной компании, бешено популярный и дорогой. Считалось, что эта мазь содержит секретный ингредиент – священную воду от самого Болгорвадиуса[4]4
  Болгорвадиус – божество, которому поклоняются в Бельфернийской империи.


[Закрыть]. Поговаривали, впрочем, что воды этой в мази не больше, чем в грязи на дороге, но ее все равно расхватывали с полок из-за одного имени, несмотря на то, насколько эффективной она была.

У Луана, которому вечно не хватало карманных денег, баночка была зеленой, но Руперт протянул мне красную. Похоже, это самая настоящая тигровая мазь, а не подделка: императорская семья приобрела бы только оригинал.

Тратить драгоценное лекарство на простые синяки показалось мне чересчур расточительным. Я покачала головой, собираясь отказаться. Но потом вспомнила, как вознамерилась показать Руперту, что такое настоящая расточительность, – и заставила себя открыть баночку. В конце концов, гулять так гулять! Тем более, если я сейчас откажусь от его заботы, он может разозлиться.

– Спасибо, ваше высочество! – сказала я, невозмутимо нанося на синяки драгоценную мазь.

Руперт громко фыркнул, а затем рассмеялся. Похоже, он не ожидал, что я вот так, без колебаний схвачу предложенное лекарство. Какое-то время он смотрел, как я щедро размазываю по запястью густую, желтоватую, резко пахнущую мазь, а потом снисходительно заметил, кривя губы:

– Она дорогая, знаешь ли.

Что это, недовольство? Раздраженная его тоном и этой гримасой, я отозвалась:

– О, я знаю. Сто золотых за баночку, не так ли?

– То есть ты знаешь об этом и вот так запросто расходуешь ее на себя?! – возмутился он.

– О, ваше высочество, – нахально заявила я. – Мое тело куда несовершеннее вашего! Вы такая худая и сильная, а я вон какая пухленькая и нежная. Ох, смотрите, кажется, у меня тут даже кожа немного сходит…

Руперт аж зубами клацнул, выслушивая мои отговорки, почему на меня должно пойти столько драгоценного средства. И тем не менее на его лице мелькнуло некоторое смущение, и я задалась вопросом, не стыдно ли ему в самом деле за мои повреждения. Тут же захотелось сказать ему какую-нибудь колкость: мол, поздно переживать о синяках, ведь ты уже однажды казнил меня, мерзавец! Вот только я не была уверена, что Руперт вообще способен испытывать такое сложное чувство, как стыд за свои поступки, вполне нормальное и естественное для обычного человека, который причинил другому боль.

– Вы… хотели извиниться, ваше высочество? – рискнула спросить я.

– Я?.. – разозлился Руперт. – За что бы это? За то, что у тебя такая идиотски нежная кожа?

«Нет, все-таки он еще маленький, раз так легко срывается», – решила я, забывая, что не один Руперт здесь не умеет держать себя в руках. Тем не менее я потянулась к нему, цокнув языком:

– Ваше высочество, вам тоже нужно намазать щеку.

– Вздор! – резко сказал он.

– А вот и нет! – возразила я. – Что, если у вас останутся следы? Вам следует беречь себя.

– Я же сказала – нет, – холодно огрызнулся Руперт. – И вообще отстань!

Он отшатнулся от меня – вероятно, потому, что я подошла слишком близко, – и, развернувшись, бросился прочь по тропинке. Я поспешила было вслед за ним, но он развил почти пугающую скорость и вскоре оторвался от меня. Запыхавшись, я наконец остановилась, глядя ему в спину и пытаясь отдышаться. Руперт продолжал удаляться, то ли не замечая, что я отстала, то ли, что вероятнее, намеренно меня игнорируя.

Когда он окончательно пропал из виду, я закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь упорядочить в голове все, о чем сегодня узнала.

По правде сказать, я все еще пребывала в шоке. Я, конечно, предполагала, что мать Руперта занимала не столь высокое положение, как императрица, урожденная герцогиня Арнбах, но даже представить не могла, что ее статус настолько низкий. Да, в Бельфернийской империи род отца всегда был важнее статуса матери, но это не значило, что происхождение матери не имело значения. Будущие императрицы рождались, как правило, в семьях герцогов или маркизов или в крайнем случае в королевских семьях сопредельных стран. Но в нашем случае императрица, Мать империи, была дочерью герцога Арнбаха – в то время как другая супруга императора оказалась даже не наложницей, а простой рабыней из веселого квартала[5]5
  В мире, в котором происходит действие книги, мужчины могут иметь гарем. Гарем строится, судя по всему, по принципу китайских гаремов древности: в нем есть главная жена и одна или несколько наложниц (то есть менее значимых жен). Например, тетя Ларриет Амелия стала наложницей эрцгерцога Вентибальда; с другой стороны, отец Ларриет имеет только одну жену – вероятно, из соображений экономии.
  В случае императора главная жена является императрицей и носит титул «Мать империи», а ее сын, принц, имеет больше шансов стать наследником трона. В нашей истории сыном императрицы является принц Арнульф, а Руперт, как выяснилось, сын наложницы, да еще и самого низкого происхождения.
  После смерти отца наследный принц становится следующим императором. Учитывая характер принца Арнульфа, понятно, почему Руперта так долго выдавали за девочку: если бы то, что он мальчик, было известно сразу, вероятнее всего, клан императрицы заранее устранил бы конкурента. Девочка же трон наследовать не может и поэтому безобидна для братьев-принцев.


[Закрыть]. Узнай об этом кто-нибудь из подданных императора, он наверняка пришел бы в ужас. Ведь это не просто скандал, а настоящий повод к восстанию дворянства. «Представьте себе, император взял супругу из публичного дома! Она никакая не дочь графа Арделла, а всего лишь куртизанка!»

Вспоминая слова Арнульфа, я прикусила губу. Так вот почему Руперт не поверил, когда я говорила, что мой отец рассказывал о нем много хорошего! Он наверняка решил, что папа поведал мне о его низком происхождении, и, вероятно, думал, что я просто издеваюсь над ним.

Впрочем, больше всего вопросов у меня оставалось к собственному отцу. Папа всегда был крайне принципиален и старомоден – почему же мирился с происхождением матери Руперта, если даже Тори, однодневная императрица, всего-навсего дочка купца, вызвала у него негодование?

А Арнульф? Если он ведет себя с Рупертом настолько нагло, то почему молчит императрица? Возможно, она пока не видела для себя пользы в том, чтобы расправиться с наложницей супруга. Или ее сдерживал император – единственный человек, который в этой ситуации мог на нее повлиять. И все же… в чем причина?

Об отце Руперта, нынешнем императоре, я, в сущности, ничего не знала. Он редко показывался на людях, даже на придворных балах, а с императрицей познакомился еще до моего рождения. Возможно, он потерял голову от любви к матери Руперта? Или был вообще настолько охоч до женщин, что одел простолюдинку-рабыню в шелка и жемчуга, дал статус и сделал императорской наложницей? Такое нельзя было исключать – в конце концов, немало правителей в свое время теряли разум перед женской красотой, забывая даже о государственных делах! Стоило лишь императору пожелать – и он мог объявить любую женщину, простолюдинку или рабыню, иностранной принцессой, а затем жениться на ней.

Если истинное происхождение матери Руперта раскроется, ей, конечно, придется несладко. И все же последнее слово останется за императором.

Наш нынешний император вообще удивительно прочно стоял на ногах. В Бельфернийской империи аристократия всегда имела особенную власть, и потому каждый новый правитель стремился взять в жены девушку из старинного рода, чтобы заполучить таким образом поддержку хотя бы одного из аристократических семейств. Но наш император был не таков. Он намеренно ослабил власть императрицы, а затем даже учредил отдельную должность министра дворцовых внутренних дел, которому отдал часть ее полномочий. Таким образом, теперь, когда власть императрицы во многом стала номинальной, император и впрямь мог распоряжаться статусом нравящейся ему женщины в гареме.

И все же звучало это слишком романтично – особенно с учетом того, что Руперт жил практически в изгнании, даром что во дворце. Будь его мать в самом деле так любима императором, о Руперте не забыли бы так откровенно. Не стоило также исключать вероятности, что Арнульф попросту ошибался в своих суждениях.

Впервые с тех пор, как я вошла во дворец, я решила, что мне необходимо увидеться с отцом. Было слишком самонадеянно действовать, исходя из суждения, что глубокая неприязнь между братьями-принцами проистекала из простого недоразумения. Нет, чтобы делать дальнейшие шаги с большей уверенностью, мне нужно все знать наверняка.

Кстати, Луану скоро предстоит поступать в свою военную академию в столице! Я прикинула дату: получалось, что до нее еще месяца два. Отлично. В прошлой жизни я как раз огорчалась, что не смогла попасть на церемонию.

Мой единственный и любимый младший брат отправлялся в столицу, чтобы стать курсантом военной академии, а я не смогла даже проводить его, потому что заболела. О, как же я сожалела об этом! Военная академия была закрытым учебным заведением – посетителей не пускали туда просто так, какой бы высокий статус они ни имели. Луан, как никто другой, заслуживал поздравлений в связи с поступлением. Но я заболела – потому что вообще была болезненным ребенком, – и в итоге он покинул Белуа совершенно один: его не смогли проводить в столицу ни отец, занятый своей службой, ни матушка, прикованная в то время к моей постели.

На сей раз, как и в прошлой жизни, отец должен быть слишком занят, чтобы приехать и поздравить Луана. Ну что ж, значит, теперь на его церемонию посвящения в курсанты приеду я!