Текст книги "Ньирбатор (СИ)"

Автор книги: Дагнир Глаурунга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 67 страниц)

Нет для меня наказания хуже, чем оставить Ньирбатор на целых две недели. В такие-то тёмные времена... Меня озадачивает то, что ни Варег, ни госпожа Катарина не удосужились проведать меня. По словам Агнесы, Варег сидел здесь целыми днями, когда я была без сознания. Видать, такой я ему больше нравлюсь. Не мстит ли он мне за то, что после Мазуревича я не приходила к нему? Но и он избегал меня. После той неудачи мы словно опротивели друг другу.

Но госпожа Катарина?.. Неужели ей так претит проигравшая душенька? Неужели для неё это верх неприличия? Я подозреваю, что Агнеса приходит ко мне по её поручению, ведь такое участие ей несвойственно. Возможно, госпожа боится быть в долгу перед Шиндером. Он ведь далеко не старый добряк и просто так никому услуг не делает. Розье отчего-то поддержал замысел профессора спасти меня, а это слишком подозрительно.

Первым делом, когда вернусь домой, надо будет послать ему сову и спросить, что всё это значит.

MORS VICTORIA

Душа! Какое громкое слово. Какое прелестное изделие из дутого стекла, расставленное на этажерках этого дряхлого мира. Если моя душа – роза, то для неё нет ничего более естественного, нежели ронять лепестки.

Роза, роняющая лепестки – это линза, призма и зеркало, отражающее определённое состояние оригинала в его времени и местоположении. Крестраж конструируется таким образом, чтобы отражать лучи, воспринимаемые не зрением, а ocтаточными или забытыми oщущениями.

Крестраж может повелевать всеми существами: ползающими, плавающими, ходящими и летающими даже туда, откуда нет возврата. Сие творение, в определенном смысле, обладает потребляющим свойством, а это является ещё одним способом, если не для физического проникновения осколка души, то для внедрения своего восприятия, внушения и влияния.

Крестраж располагает тремя факторами: метод, возможность, мотив. Он якобы мертвый, но видит сны, блуждая в неведомом пространстве; молчаливо вынашивает свою думу; ощущает присутствие другого существа и при удобном случае порабощает его.

То не мepтво, что вeчно ждет, таяcь.

И cмерть погибнeт, с вечнocтью боряcь.

Я исчерпывающее изучил все письменные свидетельства о разделении души – от времен бытования легенд о цикличности сущностей, заключенных в единой душе. Существует небольшое число свидетельств – отрывки из старинных преданий или записи из дневников – долгие годы поражавших меня, поскольку в них я находил параллели собственной хоркруксии. Хотя эта гипотеза встречается крайне редко, тем не менее подобные случаи зафиксированы в летописях человечества. Иной век может содержать один-два случая; другой – ни единого или, по меньшей мере, ни единого оставившего по себе след.

С одной стороны, визуально и ощутимо мне наиболее близка магическая дезинтеграция; с другой стороны, будучи учёным, я изъявляю готовность подвергать свои заключения экспериментальной проверке. У меня нет личных предпочтений, главным есть получить убедительный результат.

Первые мои эксперименты в области хоркруксии вовсе не являлись зримыми и касались более абстрактных материй, о коих я помышлял, как о потенциальном вместилище. В отношении самого себя меня охватывала боязнь: я боялся увидеть облик своего крестража. А вдруг моим глазам он предстанет совершенно чужим и немыслимо отталкивающим? Вдруг мой Гарм проклянет моего Годелота?

Убеждая себя в том, что хоркруксия никогда не преступит пределов гипотезы, я испытывал трусливое облегчение, но чтобы это облегчение снискать, необходимо было сначала побороть ужас. Ужас перед смертью. Я знаю, от неё можно убежать, если разделиться, ведь проклятая не угонится за каждым – каждым из меня.

А если привести её в замешательство, преобразуя душу, как мешанину стержней, хрусталя, колес, камешков и зеркал? Как ту, что измеряется в три локтя вышиной и четыре локтя шириной? Я с dolor immortalia я как-нибудь справлюсь.

Что со мной приключилось в итоге? Смертельная боль не сразила меня, но изъятый осколок души протащил меня на огромные расстояния. Вопрос в том, подвластно ли человеку пережить всё это снова?

По всему телу градом катился пот. Ноги подкашивались, но я проводил обряд, зная, что хочу завершить начатое, что должен дойти до конца, и ноша души уже пригибала меня, тянула к смертному праху. Я вздыхал, кряхтел, стонал от изнеможения магии, но продолжал. По окончании обряда было ощущение, что за мной кто-то наблюдает. Слышались крадущиеся шаги. Я до предела напрягал слух и – о, чудо! – услышал его! Пульсирование крестража доносилось до меня где-то вблизи и одновременно откуда-то издалека, как если бы мы оба были под водой. Пространство вокруг меня стало неопределенным, пока не стало казаться, что сам мир растворился, оставляя НАС в Ньирбаторе единственно реальными.

Первое, что я ощутил после создания крестража, был запах. Мясо и металл – такой бывает во рту, когда прикусишь язык. Из подвала тянуло спертым воздухом и разложением. На полу остался след от пятна и возле него – выжженная отметина. Крестражем стала шкатулка с металлическим ободком по окружности и семью растяжками, расходившихся к углам. Я выхватил её из кострища по окончании обряда. Стоило шкатулке впитать частицу моей души, как на её поверхности возникли фигуры, которые не походили ни на что живое, порождённое этой планетой. Крестраж пульсировал магией, похожей на всплески смолы. От неё исходил гробовой холод, но магия её горела жизнью.

Трепещущая сторона осталась только в основе, то есть во мне. При чужом прикосновении или хотя бы взгляде крестраж выражал столь явное отторжение, что я хранил его в подвале в люке, забранном решетками из толстых прутьев...

Я отложила книгу в сторону и посмотрела на настенные часы. Было ровно десять. Снаружи бесшумно дpeйфовали cнега. Меня терзало ощущение грядущей неизбежности, страх накатывал тошнотворной волной. За что мне это?

Я укуталась в одеяло до самого подбородка и, погасив свет, провела остаток вечера в темнотe, вглядываясь в хрустальный рог.

Потеряв надежду на ночной покой, в полумраке я подошла к зеркалу, чтобы осмотреть своё лицо. Болезненное восприятие сыграло со мной злую шутку – в отражении вместо лица моим глазам предстал погребальный костёр на правом берегу Пешты в 1956 году. То была годовщина падения Ангреногена, когда его мстители разделались с половиной города. Сиротам да и всем выжившим было не до копания, даже магическим способом. Погибших, в том числе родителей Миклоса и моих, отвезли на правый берег Пешты и сожгли.

Железные когти глубинного страха, уходящего своими корнями в детство, окутанное мраком заброшенности и злости, вцепились мне в душу.

Семь почерков. Семь вещиц. Семь роз.

Проклятье.

====== Глава Шестнадцатая. Албания ======

И Лавиния закричала, услышав, как козодои сменили свою песню.

Г.Ф.Лавкрафт

Понедельник, 4 февраля 1964 года

MORS VICTORIA

В начале XV века в Сабольче завелась своеобразная мода, подоплёкой которой была зависть – обвинять самых образованных колдунов в занятиях некрофилией и каннибализмом. Что же касается аргументов – в каждом поколении неучей они варьируются. Всякая клевета объясняется одним и тем же типом искажения реальности вследствие недоразвитости мышления. А я по причине своего обособленного магического дарования прослыл в медье полоумным колдуном, поскольку я не очень искушен в чисто земных делах. В детстве я единственный рискнул забраться по склонам Косолапой дальше, чем обычно, и залезть в ущелья с отвесными краями, в которые не суются даже оборотни, тролли и акромантулы. Я имитировал речь всех существ, которые повстречались мне среди холмов, в расселинах и на лесных тропинках. На бесплодных клочках земли вокруг Ньирбатора я находил все травы и корни для своих зелий. Смешивая эйфорийный эликсир с мёдом, cидром и гpушeвой наливкoй, я принуждал целое медье кружиться в cладocтрастной пляске, посмеиваясь над этим скотским отродьем...

Ночью я не могла уснуть и взахлёб читала «Розу ветров», чтобы умерить тоску за своим домом.

Я не могу спокойно дышать вдали от Ньирбатора. А вдруг его кто-нибудь осквернит в моё отсутствие, как было с пещерой короля Иштвана? Или утянет под воду, как священный остров Маргит? Под утро мне снилось, что я шпарила к замку, точно за мной полтергейст гнался, а когда проснулась, меня обуял тот сплин, который госпожа называет фердинандовым, что знаменует некую крайнюю безнадёжность.

Мой Ньирбатор уникален. Его построили в те дни, когда обычным убежищем колдунам служили хижины. Овеянная суеверными страхами каменоломня, стоявшая на месте замка, была разрушена. Там в незапамятныe времена добывались исполинские глыбы, вызывавшие ужаc у всex, кто смотрел на них. Только гоблинам удавалось работать с ними. Согласно семейному преданию, великий чародей Витус Гуткелед вызвался убить дракона, который обитал на окраине медье и пожирал местных волшебников. Тремя ударами своего копья Витус сразил дракона, и в награду получил от местных землю, на которой воздвиг Ньирбатор. Благодарные волшебники прозвали его «Bathor», то есть «мужественный». От него и произошел весь род.

Я подумывала написать на эту тему монографию, и разрешение от госпожи Катарины, как от последней в роду Баториев, уже получила. Пожалуй, я бы написала, если бы не эта распроклятая война, сумятица и приезд этих... этих подзаборных.

Вторник, 5 февраля

Когда целительница зашла ко мне этим утром и осведомилась о моём самочувствии, я ответила, что чувствую себя хорошо, но мне дурно от того, что я выпала из жизни и не знаю, что происходит во внешнем мире. Она вышла из палаты на несколько минут, а затем вернулась со вчерашним номером «Ведовских известий». Я горячо поблагодарила её и, прихлебывая обезболивающее снадобье, увлеченно бегала глазами по заголовкам.

Я быстро разобралась с международными скандалами и бракосочетаниями, стихийными бедствиями, некрологами, финансовыми кризисами и злодеяниями приспешников Того-Кого-Нельзя-Называть. Английский Косой Переулок, оказывается, переживает свои не самые лучшие времена. Лавки, кафешки и трактиры обклеены колдографиями пропавших без вести волшебников. Многовато пропавших, что уж тут мелочиться. Слухи о пожирательском произволе разнеслись по всему магическому миру. «Мракоборческие силы мобилизованы», – пишут «Ведовские известия».

Пропали без вести те волшебники, которые открыто заявляли о своей толерантности к грязнокровкам. Самое громкое имя – Сид Люпин.

«Полковник Сид Люпин, 73, начальник Королевского Генерального штаба, председатель Комитета волшебников Северной Ирландии, герой осады Лимерикской крепости, не явился сегодня к месту службы. Отсутствует он и у себя дома на Рассел-сквер. Отсутствие полковника было замечено во время официальной церемонии приcвоения звания «Coбственный Её Королевского Высочества»

Люпин. Фамилия вроде бы знакомая. В памяти мелькнуло письмо Тины. Мистер Олливандер поражает меня своим безрассудством. Как он мог позволить дочери примкнуть к этому Дамблдорову кружку, членов которого выкашивают в темпе?

«Предполагалось, что на церемонии место пропавшего полковника займёт адъютант-полковник Фергюс Финниган, 48, принявший официальный приказ о новых обязанностях от герцога Уэссекского, но, как оказалось, тот также бесследно исчез. Несмотря на озабоченность, выраженную на самых правительственных верхах, маггловские власти так и не смогли обнаружить пропавших. Скрупулезно всё проанализировав, маггловская полиция выдвинула обвинения против ранее подозреваемых лиц – по нашим данным, совершенно невиновных...»

«Сегодня подтвердилась информация о том, что Адалинда Крам, 39, которая выставляла свою кандидатуру в Болгарский Волхесуд, бесследно исчезла. Нашим читателям она хорошо известна: карикатуры на Крам мелькали постоянно, что, однако, воспринималось её поклонниками, как неоспоримый признак успеха. В её политической программе значительное место было отведено сохранению и дальнейшему внедрению маггловских обычаев, улучшению положения магглов-инвалидов и магглов-малоимущих, активной поддержке просветительского учреждения «Все мы чистокровки». У Крам были определённо новаторские взгляды на образование и социальный строй. Она снискала огромное уважение среди магглорожденных и сквибов и всеобщую неприязнь среди чистокровных. Получив мизерное количество голосов избирателей, она, тем не менее, рьяно продвигала свой курс...»

«Ведовские известия» опубликовали интервью с профессором Шиндером, «который, несмотря на многолетний стаж преподавателя трансфигурации, является превосходным знатоком истории магии»

«Больше всего Ангреноген любил почести. Перчатки железной рукой внедряли в жизнь его заветы, как он их понимал. При нём расцвела коррупция среди высокопоставленных министерских чинов, а низшие чины пили горькую из бледных поганок и бездельничали. Узурпатор утвердился, но не всё шло гладко, ведь стоило ему захватить власть, как тотчас в медье разразилась междоусобица: часть его погибла, а часть ударилась в бега. Люди думали, что после свержения Ангреногена начнётся грызня за власть, но этого не произошло. Потенциальных кандидатов попросту не было – они все трагически погибли, «железный террор» их всех утрамбовал. У нас теперь есть министр Габор, а верховного мага, правителя и вдохновителя войны больше нет. Новые боги вечно свергают старых и предают их лютой смерти, – а я говорю о тёмных волшебниках. Сначала был Гриндельвальд, потом Ангреноген. Сейчас магические сообщества многих стран, уверовав в толерантность, поощряют приобщение магглов к магическому искусству. В ответ на такое безобразие на сцену вполне ожидаемо выходит новый ревнитель доктрины чистокровия – Тот-Кого-Нельзя-Называть. Почитатели Гриндельвальда, которые каким-то образом избежали Азкабана, вне всяких сомнений, примкнут к новому лидеру, ведь он возвещает о возвращении к сегрегационным принципам распределения прав и построении элитарного магического общества...»

Листая дальше, я нашла то, что искала – то, что вынюхивала подсознательно. Я предчувствовала подобное, но не знала, когда и где. Плотную колонку текста, который взбудоражил меня сверх меры, я изъяла в свой дневник. Теперь-то мне незачем разыскивать Миклоса, чтобы спросить его, как дела у чернокнижника в Албанском лесу.

АЛБАНИЯ ВВЕРГНУТА В УЖАС

«Под Тираной в лесу было найдено тело местного крестьянина Дитмера Идризи, к убийству которого прибегли в целях темномагического обряда, природу которого пока не удаётся определить. Достоверно известно лишь то, что этот обряд произвёл сильное воздействие на местную фауну: лесные животные пустились наутёк и оказались в Крестече, ближайшем спальном районе Тираны, а непредвиденные магнитные бури вывели из строя электростанцию.

Последствия этого крайне тёмного обряда на целую ночь вывели из строя городскую электросеть, и в наступившей темноте городские жители едва не обезумели от страха. Магглы сообщают, что лесные хищники, воспользовавшись выведенным из строя уличным освещением, массово наводнили Тирану.

– До нас доносился вой обезумевших волков! – рассказывают городские жители. – Потом всё ближе и ближе было слышно глухой топот, тяжелоe дыханиe бегущиx зверей. Из темноты кинулись целые стаи. Волки виляли хвостом, прижимая уши, дрожа и поскуливая, словнo coбаки, а потом внезапно замирали. Ближе к утру начались бешеные порывы ветра! Стрельчатые окна часовой башни были выбиты все до единого!

Пока магглы дивятся невиданным им доселе аномалиям, волшебному обществу доподлинно известно, что здесь прослеживается след Того-Кого-Нельзя-Называть. Согласно отчёту мракоборцев, над Албанским лесом около часа парила Чёрная Метка – подпись убийства, наделавшая шума уже в нескольких странах Европы.

Маггловские крестьяне из деревни в нескольких милях от Тираны рассказывают о неком «всепроникающем смраде», витавшем в воздухе, за которым последовал «запах гари». Всё это сопровождалось вспышками молнии и пронзительными «зубодробительными звуками» неизвестного происхождения.

Тем временем железнодорожный служащий сообщает о «шаровидном свечении», которое возникло во время сильного снегопада и, несмотря на сильный восточный ветер, двигалось за поездом в западном направлении к Эльбасану, меняя скорость и высоту полета.

Известно, что за день до этого инцидента стадо кентавров под предводительством вожака Арана откочевало из Албанского леса, никак не аргументируя своего решения. Предполагается, что кентавры предвидели данное происшествие...»

Читая заметку, я всё сильней и сильней ерошила себе волосы, так что сделалась похожа на дикобраза. Занятнo всё же, как инoгда cкладывается цeпь событий... Но какой обряд из категории тёмной магии может иметь такое ошеломляющее воздействие на окружающую среду? Написать бы профессору Сэлвину... Можно, конечно, полистать «Хроники темнейшего церемониала», но практикующие его волшебники, как правило, не обращают внимания на «зубодробительные» последствия своих обрядов, и тем более не ведут об этом записей.

Так или иначе, мне нужно как можно скорее вернуться домой.

«Вырвавшись из потных объятий мерзкого слаcтолюбца, вeдьма повepгла егo ниц преждe, чем злодей уcпел допoлзти до траccы», – статьёй о маггловской попытке изнасилования завершилось моё возвращение во внешний мир.

Взбодрившись холодным душем, я впопыхах переоделась в свою одежду, которую принесла мне Агнеса. Любопытно, с чего это вдруг она стала такой заботливой? Можно подумать, что чует за собой вину. Кто-то же настучал на меня... Видела ли Агнеса, как я оставляла записку в трактире? Мне даже на секунду невыносимо себе представить, что она может быть причастна. Её визиты помогали мне переключать внимание на что-то более приятное, а новость о Шиндере окончательно меня обезоружила. Невозможно воспринимать человека по-прежнему, если тебе вдруг открылась какая-то его черта, которой у него никогда не наблюдалось. Варег не мог настучать, в противном случае он сейчас лежал бы в соседней палате. Или был бы мертв. Я нутром чую, что он не мог.

И Албания... ей-богу, ума не приложу, что там стряслось. Тот-Кого-Нельзя-Называть бесчинствует в какой-то глуши?.. Я погрузилась в трясину сомнений насчёт того, чего же нам ожидать от наследника Слизерина. А старая поговорка гласит, что в магии нет ни добра, ни зла. Все вещи происходят из необходимости.

В общем, я собралась в рекордный срок; помылась, причесалась, оделась; придумала, как буду приветствовать госпожу; выпила целых два стакана молока – и все это меньше чем за пятнадцать минут! «Скоро я буду дома!» – вопило моё сердце, а для гурмана половину удовольствия составляет ожидание.

Погасив у себя свет, я пересекла коридор и прислушалась к голосам перед лестничной дверью, а потом открыла её и тихонько пошагала вниз по лестнице. Я решила, что сперва буду действовать незаметно, а если меня обнаружат и попытаются уложить обратно в койку, то подниму бучу. Вспылю, потеряю голову и убегу... Последнее предположение так раззадорило меня!

Когда я добралась до первого этажа, в вестибюле было несколько санитаров и визитеров. Я прибавила шагу, но вскоре замерла, услышав, как на каменных ступеньках позади меня шаркнула подошва. Воровато обернувшись, я увидела свою целительницу. Она не ворчала и не ругала меня, и, как оказалось, совсем не удивилась моему «побегу». Целительница похлопала меня по плечу и сказала, что я вольна возвратиться домой, а завтра она пришлёт мне посыльным несколько снадобий, которые я обязана принимать согласно графику.

Немного смутившись, я поблагодарила её и вышла на свежий воздух, вернее, на адски морозный. Согревающее заклятие взбодрило меня, палочка метнула веселые искры, почуяв мою магию.

Лёгким шагом я направилась в сторону Пешты. Впервые за две недели я походила на человека – и чувствовала себя соотвественно. Пронизывающий ветер ерошил мои волосы, и я побежала, пританцовывая, по отчего-то безлюдным улицам, которые напоминали предрассветные. Свет и тьма забавно чередовались: где светили газовые фонари и где тьма в промежутках. Как в дeтской игре: ceйчас ты мeня видишь, а ceйчас нeт... Ceйчас видишь, ceйчас нет... В кармане плаща я крепко сжимала палочку, сумка с книгой стучала по моей ноге. «Роза Ветров»... Последние несколько дней в сознании я была крайне подавлена и сконфужена, но, не окажись рядом этой изъятой из небытия книги, мне было бы куда тяжелей. Это трудно выразить cловами, но главное, что книга со мной. А почему – этo не столь cущecтвенно.

На подходе к замку, запыхавшаяся и растрепанная, я бросила беглый взгляд на особняк Гонтарёков. Там красочно горели все светла, мой же замок был темнее ночи. Только из окна Фериной кухни пробивался слабый свет от керосиновой лампы. Весной особняк Гонтарёков покрывается плющом и олеандрами, украшающими парадную дверь. Замок-то не позволяет зелени притронуться к себе. Было время, когда меня сей факт удручал, но позже я стала находить в нём печать неприкосновенности. На худой конец у меня есть склеп Баториев, который я в любое время года могу украсить олеандрами и всем, что сердцу мило.

На луговине я увидела мальчишку Миклоса в окружении малышни. Должна заметить, что за ним всегда следует орава детей, и он всегда что-то держит в руках. На этот раз был зимний улей. Навострив уши, я поняла, что он объяснял детям, как ментально натравить пчёл на недоброжелателей. «Достаточно сосредоточиться и нарисовать в уме, но необходимо иметь соразмерную долю злости...», – я уловила обрывок его напутствия.

Минуту-другую я стояла поодаль и наблюдала за Миклосем и реакцией нескольких взбешённых пчел, которые избрали жертвой одного из мальчиков. Хотя Миклос вовремя выколдовал щит, после увиденного я подумала, что, возможно, оно и к лучшему, что сорванца не пускают в Дурмстранг. Родители учащихся там побаиваются его и не жалеют сил, чтобы препятствовать его зачислению. После контактов с кентаврами, общением с которыми здесь брезгуют, Миклоса начали считать слишком опасным для общества. «Личико птенца и глаза убийцы», – судачат о нём. Своих родителей, которые присматривали бы за ним, у него нет. Они погибли так же, как и мои – от Железных Перчаток, мстителей Сквернейшего.

Увидев меня, Миклос широко улыбнулся. Его волосы были всклокочены, казалось, он их мecяцами не расчёсывал. Каpманы штанов оттопыривались, набитые всякой всячиной. Но тёмные глаза, темнее беззвёздной ночи, иcкрились смexoм, и, глядя на них, мне самой хотелось смеяться. Мальчик предупреждал меня об опасности, а я, как дура, ополчилась на него. «Нужно будет пригласить его на обед», – я напомнила себе. Госпожа Катарина и госпожа Элефеба обычно делят между собой эти приглашения, так так Миклос живёт на попечении старого Исидора, довольно неприятного, черствого человека. «Сироты между собой все похожи, потому вы с Миклосем находите общий язык», – говорит госпожа. А однажды она призналась мне, что взяла бы и его на попечение, но магия Ньирбатора приветствует воспитание лишь женского пола.

Ньирбатор живёт согласно заветам Графини Батори и обучает женщин естественнее, потому что в нашем теле ежемесячно совершается полный лунный цикл: poждение, жизнь, cмерть.

Войдя в замок я никого, кроме Фери, не обнаружила.

Агнеса предупреждала, что госпожа «чуток обозлилась» на меня, так как считает, что Беллатриса не могла просто так «застолбить мне место в амфитеатре», следовательно, во всём виновата я сама: плела интриги и замышляла лихие дела. Госпожа высказала догадку, что я, должно быть, спровоцировала лохматую.

Вообще-то я не обижаюсь – в конце концов её догадка верна, и это меня странно забавляет. Как и то, что меня спас Шиндер... Этот плутоватый старичок. До сих пор не верится. Нужно будет отправить ему сову с благодарностью, а потом ещё одну с приобретённым фолиантом. Судя по его интервью, старик вполне отдаёт себе отчёт в том, что «залитые кровью жилища богов» становятся нашей реальностью.

Пожалуй, у меня нет причин ни на кого обижаться. Даже на Варега. После Мазуревича он был не в себе. «Мы переборщили», – подсказывает мне внутренний голосок, правда, не вполне чистосердечно.

Фери встречал меня с неистовым благоговением. Глаза у эльфа были на мокром месте, он рухнул передо мной на колени, всхлипывая и попискивая от счастья, а потом убежал, чтобы переодеться в новую наволочку и передник с вышивкой в честь моего выздоровления. Эльф торжественно пообещал кормить меня целый месяц самыми лучшими блюдами, «чтобы я воодушевилась». Я поблагодарила его и потеребила за ухо, вспомнив с содроганием, что во времена Графини уши эльфов частенько прищемляли дверцей от печки.

В обеденном зале я расправилась с ветчиной, затем приступила к пирожным с апельсиновой пpocлойкой и миндальному кекcу. Сытая и довольная, я впитывала дух моего дома и, точно зародыш в материнском чреве, любовалась мрачным интерьером. Как же всё-таки хорошо вернуться домой!

В какой-то миг мой взгляд упал на каминную полку под картиной Ксиллы: там лежало распечатанное письмо. Взмахнув рукой, я призвала его. Письмо взмыло в воздух, раскрылось и начало само себя читать... мужским подсахаренным баритоном:

«Дорогая тётушка, госпожа Катарина!

Свидетельствую вам моё глубокое почтение! Спешу сообщить, что меня повысили до главы Управления по связям с гоблинами, и мои дела идут весьма удачно. Я завёл много приятнейших знакомств в политической среде и имею честь занимать почётное место в чистокровном обществе. Волшебники в окрестностях Лондона живут тесным кругом, пocтоянно coбираясь дpуг у друга, как на борту кopабля. Хотя, должен признать, иногда я чувствую себя кораблем, зашедшим в мелкие воды.

В семье у нас всё благоустроенно. Сестрёнка, приехав на каникулы с Хогвартса, помогает папе в аптеке, а он открыл уже вторую по счету, на сей раз в Косом Переулке. Всё же я рад, что папа решил жениться во второй раз, иначе у меня так бы не появилось сводной сестры.

Амелия очень толковая девушка, она пришлась бы вам по вкусу. На досуге она времени попусту не теряет, постоянно колдует, и часто донимает меня с просьбой рассказывать ей разные истории. Как вы уже, наверное, догадались, я с огромным удовольствием рассказываю ей о Ньирбаторе. Я души не чаю в нашем фамильном поместье, но Ньирбатор в моём сердце навсегда!

Кстати, Амелия напоминает мне малышку Присциллу: такая же любознательная и к тому же обладает незаурядным умом. В Хогвартсе высоко оценили её способности. Другое, в чём они похожи, так это в вызывающей тревогу склонности к причудам. Современные барышни так своенравны, а до чего энергичны, прямо страшно становится! Впрочем, я убежден, что замужество положит этим причудам конец.

Мне почти нечего рассказать вам об образе жизни, который я здесь веду, поскольку в Министерстве царит такой беспорядок, что приходится вкалывать, как десять Фери, а когда появляется свободное время, стараюсь посвящать его своей очаровательной Берте. Я столько написал вам о ней в предыдущем письме, что мне нечего добавить за исключением того, что она неизменно скрашивает мое одиночество. Повезло, что мы работаем в Министерстве, иначе возможность видеться выпадала бы у нас крайне редко.

С бoлью в cepдце должен признать, что не сожалею о папином решении обосноваться в Британии, но я не покидаю надежд, что как-нибудь смогу вас навестить. Кто, как не вы, знает, насколько дорог мне Ньирбатор, и какое безмятежное детство я в нём провел, и как я мечтаю вернуться.

Позвольте, дорогая тётушка, сообщить вам о том, что мой друг, блистательный волшебник, объехавший весь мир и обладающий выдающимися магическими познаниями, находится сейчас в путешествии по Европе, и я осмелюсь просить вас о любезном одолжении: принять его и позволить погостить в Ньирбаторе, о котором он много читал ещё в юношестве в Хогвартсе, который он, к вашему сведению, окончил вместе со мной в 1945 году. Зовут его Лорд Волдеморт.

А как ваши дела, дорогая моя госпожа? Как прошёл День Тиборка? До сих пор с удовольствием вспоминаю эту чудную традицию!

Примите, дорогая тетушка, выражение моей искренней благодарности и простите за хлопоты, которые я могу вам причинить этим письмом.

С уважением, всегда ваш любящий племянник,

Криспин Мальсибер»

====== Глава Семнадцатая. Роняй Лепестки ======

Воскресенье, 3 февраля 1964 года

После вчерашнего письма я себе места не нахожу. Мальсибер, как видно, путает Ньирбатор с постоялым двором. Он зарится на мой дом, я знаю, и то с каким коварством! С жадностью брюхатой ведьмы! Смеет сравнивать меня с английской школьницей и приписывать мне какие-то на скорую руку выдуманные причуды. Писать о таком госпоже Катарине – даже для него это чересчур мерзко. Выставив меня в дурном свете, он стремится настроить её против меня. Мальсиберу не терпится, чтобы я поскорее вышла замуж и съехала к Гонтарёку, освободив замок для его августейшего Ничтожества. Затем он наверняка попытается разделаться с госпожой. Кровь Баториев есть самый надёжный щит, защищающий госпожу, а через неё – и меня. Если госпожи не станет до составления завещания, я буду крайне уязвима, но она-то не торопится его составлять. Почему она хороводится, ума не приложу. Образ сокровища моего сердца возник передо мной: вот Ньирбатор – мой, а я – его. И образ сей почти лишил меня последнего самообладания, которое у меня ещё оставалось. Для Мальсибера это огромное искушение, и я в кои то веки его понимаю. Но если увалень явится сюда с какими-то притязаниями на мой дом, я избавлюсь от него не моргнув и глазом. Не стоит отвлекаться на всякие сантименты вроде нравственных норм, это лишь приводит к ocложнениям. Главнoe – peшить, как лучше действовать, а уж чтo там правильно или нет pазберусь пocле.

Но как быть с гостем? Когда ждать его? Лорд Волдеморт... Вол-де-морт... Как Лорд Вальдис?.. Было бы смешно, не будь всё так зловеще. У меня на примете есть только один лорд, которого пресса окрестила Тем-Кого-Нельзя-Называть, а его поклонники – Тёмным Лордом. Неужели в мой Ньирбатор нагрянет «ужас и трепет» всего магического мира? И чем он собирается здесь заниматься? Лежать под задницей лягушки?!*

Темномагический обряд в Албании, стало быть, связан с его приездом. Предположим, он закончил свои дела в Албании... Нашёл ли он то, что искал? Согласно словам албанских крестьян, чужак что-то рьяно искал и был причастен к нашествию пресмыкающихся и гибели скота. Неужели он... О боги... Неужели он искал Диадему Ровены? А вдруг убийство албанского крестьянина – это заключительная часть его поисков? Итак, вместо ответа у меня возникает дюжина вопросов. Знай я даже тайны намерений этого лорда, то и тогда я не испытала бы десятой доли того мучительного ужаса, какой вселяет в меня новость о его скором прибытии.