Текст книги "Ньирбатор (СИ)"

Автор книги: Дагнир Глаурунга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 67 страниц)

Лорд посмотрел на меня, словно я что-то выдумывала или высказывала неумеренные капризы. Он тяжело вздохнул, открыл мою тетрадь и начал водить волшебной палочкой по диагонали, что-то шипя. Так продлилось около трёх минут. Мне не терпелось наконец прочесть тайны расшифровки. Лорд закрыл тетрадь и я протянула руку, чтобы забрать её, но он придавил её своими мертвенно бледными руками с паучьими пальцами.

– На первое время этого тебе будет достаточно, – сказал он.

Откинувшись на спинку кресла, Лорд осведомился, что ещё полезного я извлекла из первого очерка. Я рассказала ему, что выделила «Обряд козла», который, если слегка его преобразить, в контексте шестого крестража сослужит намного лучшую службу, чем тот, к которому он привык. Придётся задействовать свидетелей, но потом можно стереть им память. Мимоходом я упомянула о деталях из «Розы ветров» и из сборника Бартоломью, которые вписываются в «Обряд козла». Я сама себе удивлялась, что выказывала столько уверенности, решимости и непоколебимости, уверяя его в том, что он, должно быть, и сам знает: что из всех этих источников следует почерпнуть выбранные элементы и сложить их воедино – в итоге получим самый лучший обряд для шестого.

Лорд слушал и слушал меня, а в итоге кивнул и сказал:

– Что ж, теперь я мог бы отпустить тебя готовить зелье.

Я нервно прикусила губу, не понимая, что значит «мог бы», и почему он медлит.

– Уйдёшь, – лениво протянул он, опять раскрыв мою тетрадь, – когда вода в клепсидре доберётся до следующей черты.

Я посмотрела на серебряную клепсидру на подоконнике и увидела, что до следующей черты ещё полчаса.

Он хотел, чтобы я всё это время сидела и смотрела.

Что ж, так я и сделала.

Мы сидели с госпожой Катариной в гостиной. Фери доложил, что она весь день пpoлежала, глядя прямo пepeд coбой. Он пробовал напоить её целебным, как он считает, козьим молоком, но она упрямо запечатывала рот, как капризный ребёнок.

Тем не менее, госпожа кротко согласилась выпить моё зелье вместе со своей сывороткой, – однако видимых улучшений не наблюдалось. Она теперь подолгу сидит и молчит в своём кресле. У нас март, а в камине огонь полыхает, как в кузнях Ангбанда. То же самое в комнате Лорда. Неужели они мёрзнут? Она – от неразделенной любви, а он – от бессмертия?

О чём думает госпожа, когда вот так сидит и длительное время смотрит в огненную пустоту? Я спросила её об этом как будто невзначай. «Ты же знаешь, душенька, – ответила она спустя продолжительное время, – какая печаль охватывает всех влюбленных. Безразличие Тёмного Лорда иссушает меня». И когда она произносила это, выражение лица у неё было такое, будто она совсем изголодалась. Потом госпожа начала вспоминать о своём покойном муже: «Я бы хотела, чтобы Лорд тоже носил цилиндр и чтобы сдвигал его набекрень под тем углом, под каким сдвигал его мой милый Готлиб». Я хорошо помню тот цилиндр. Его поля так лоснились, как если бы улитки избрали их своей кроваткой.

Вдруг вся оживившись, госпожа промолвила:

– Смотри-ка, вон тот! – госпожа махнула рукой в неопределенном направлении.

– Кто? Где? – растерянно спросила я.

– Ну там… – она повторила движение руки, но показала ещё менее определённо.

– О чём вы? – спросила я, борясь с желанием затолкать сумасшедшую в чёртов камин.

Я развернула торшер, придвинула его к госпоже и направила ей в лицо яркий свет, силясь рассмотреть сама не знаю что. Всматриваясь в её стеклянные глаза, я увидела резко очерченную янтарную радужку. «Если вы вдруг превратитесь в кошку, – завопил мой мысленный глас, – кто оформит завещание?!» Госпожа поморщила нос и быстро заморгала, затем приподняла руки и оттолкнула меня. Сила её оказалась отнюдь не дамской – меня отбросило прямо на кушетку. Подол моего платья зацепился за носок туфли и я чуть было не бахнулась лицом об бюст Витуса Гуткеледа.

Только-только хотела встать, как дверь в гостиную отворилась и вошёл Лорд – в лице ни кровинки, одни глаза красные. Вошёл он твёрдым шагом – впopу мне cамой так вxoдить – и плотно прикрыл за собою дверь. Я подпрыгнула как ужаленная. Да будут прокляты все платья в пол! А госпожа даже не заметила его. Вот до чего доводит любовь: любишь до такой степени, что уже не замечаешь. Лорд развязно уселся в кресло с другой стороны бюста Витуса и испытующе посмотрел мне в глаза. Я бросила на него умоляющий взгляд, дескать, сделайте что-нибудь, госпожа совсем спятила от любви к вам...

– В чём дело, Приска? – спросил он. – Ты так смотришь на меня, что аж дрожь пробирает.

Его ухмылка застлала собой все мои упования на помощь. А ранним вечером он был таким... почти что любезным.

– Милорд, госпоже нездоровится, – глухо ответила я. – Моё зелье не помогает ей. Быть может, вы знаете, что делать? Видите, она вас даже не заметила, настолько помрачился её рассудок.

Он расположился в кресле поудобнее. Пустующее выражение лица.

– Если рассудок у неё помрачился, то в оправдание ей следует сказать, что голова у Катарины от природы слабая и твёрдостью рассудка она не отличается. Когда безмозглые теряют рассудок – кто заметит?

– Как кто, милорд? Родственники. То есть одна я.

От неудачи с зельем и полоумного вида госпожи у меня совершенно развязался язык. Я начала жаловаться на свою жизнь, неосознанно обматывая вокруг шеи косу, будто наглядно демонстрировала, что я в петле.

– ... представьте себе, это бремя пало на меня. Гадкий Мальсибер думает, что отсидится в своей Англии, а потом явится за наследством. Я здесь в одиночку должна нести это бремя, а у меня в жизни иное предназначение. Если вам до госпожи нет дела, то подумайте обо мне, милорд. Я бы целиком отдалась хоркруксии, но половину моих мыслей занимает беспокойство о госпоже. Вы ведь самый талантливый и сведущий волшебник, наверняка вы знаете, что в таких случаях можно предпринять.

Выслушав моё излияние, он на миг отвернул голову к бюсту Витуса, словно спрашивая: «Какого мозгошмыга я здесь делаю?»

На пороге гостиной появился Фери с подносом, на котором были три чашки с дымящимся чаем из мальвии чёрнобузинной. Похоже, эльф, как истинный обитатель замка, почуял моё настроение и пришёл меня поддержать. Лорд на сей раз не побрезговал этикетом и принял чай. Морщинистую мордочку Фери озарило удовлетворение, но, увидев, что госпожа пребывает в состоянии прострации, он скорбно покачал головой.

Лорд попивал чай, поглядывая то на меня, то на госпожу.

– Я был в твоей комнате зелий, – сказал он в конце концов. – Видел, что ты в том котле намешала. Это ни в какие ворота не лезет. Ты что, отравить её пытаешься? Чему тебя учили в Дурмстранге?

Его упрёки сразили меня наповал. Я почувствовала, как мои щеки вспыхнули от гнева, обиды и страха. От всего понемногу. Я отрывистым голосом объяснила ему свойства этого зелья.

– Нет-нет, это полная ерунда, – отрезал он. – Присцилла, ты совсем уже не соображаешь. По-видимому, в моей комнате ты потратила все свои силы на то, чтобы казаться сообразительной, а теперь я вижу лишь испуганную недоучку.

– Тогда научите меня, милорд, – тихо взмолилась я, чтобы не закричать.

От накопленной, безвыходной злости торшер вдруг подпрыгнул и отлетел в угол, с размаху ударившись о стену. Облако из штукатурки на миг зависло, а затем посыпалось на ковёр. Замок издал противное брюзжание. Лорд зашёлся смехом. Госпожа опять махнула рукой в неопределённом направлении. Мне хотелось расплакаться от осознания тупого гротеска своего положения.

Лорд поднялся с кресла с тяжёлым вздохом, словно просидел там лет сто. На его лице красовались равнодушие и смех. Смех и равнодушие. И ничего больше. Он направился к двери, а я смотрела ему вслед, чувствуя, как обида захлёстывает меня. Лорд медленно обернулся и промолвил своим обычным холодным тоном:

– Возле котла я оставил рецепт. Зелье моего собственного изобретения, оно смягчит симптомы этого... расстройства. Учись его варить, Присцилла. Не научишься – так тому и быть.

Комментарий к Глава Тридцать Четвертая. Профессор Сэлвин Немного об именах.

Барон Стефан Баторий – единственный Баторий, который пришёл мне на ум, хотя то был не барон, а король.

Катарина – последней Батори может быть только Катарина. Так продиктовало подсознание;)

Агнеса – для норовистой подруги хотелось подобрать имя обманчиво безобидное и скромное. На ум сразу приходит «Агнес Грей» Бронте.

Фери – тот же Фицко, горбун Графини Батори, соучастник её преступлений.

Миклос – это старовенгр.произношение имени Миклош. Так звали одного из детей Батори.

Алекс С. – имеет прототипа, тот ещё профессор. Вылитый Пол Беттани.

====== Глава Тридцать Пятая. Железная Дева ======

Пятница, 12 марта 1964 года

Сегодня я проснулась, когда первые проблески рассвета забрезжили в небе. Ветер, начатый глубокой ночью, продолжал свой свистящий вой. Ещё не полностью выпорхнув из сонной неги, я раздвинула портьеры и выглянула в окно. Вокруг Ньирбатора было безлюдно. Обычно уже на рассвете деревня вытряхивает из своего чрева всех обитателей и они высыпают на улицы подышать воздухом, поговорить, поколдовать – жизнь подле Ньирбатора во всём великолепии и непритязательности. А сегодня какая-то пустошь. На дымоходах домов сидело много ворон, их карканье звучало несколько опереточно. Из людей я увидела только грозного выпивоху Исидора. Его лицо было таким алым, как мундиры наших полицейских, которых больше не сыскать ни в медье, ни на белом свете. Он рассматривался и лихо плевался. Похоже, он искал Миклоса, – значит, тот снова не ночевал дома – значит, ходил к кентаврам. Дорога в Дурмстранг для него теперь окончательно закрыта.

Потеряв жену при режиме Ангреногена, Исидор с горя форменным образом помешался. Его раз пять задерживали полицейские за то, что он запускал в них топором и набрасывался с кулаками, как отпетый маггл. Лучше бы его укротили как-нибудь, потому что с горя и со скуки он превратился в сущего дромарога. Дорогой дневник, доводись тебе услышать, какими cловами он ругает Миклоса, ты бы ужаснулся не xуже моего. Когда Тодор Балог был ещё жив, они часто вместе сидели в «Немезиде». Он на весь голос рассказывал о днях своей молодости и неизменно прикладывался к принесённой с coбой фляжке всякий раз, как речь заxoдила о каких-то умерших друзьяx, которым не хватило ума прихватить его с собой. Таверна заколдована таким образом, что невозможно пронести фляжку с собой, но хозяин боится Исидора и делает исключение для него единственного.

Исидор поймал мой силуэт в окне, коснулся двумя пальцами кончика шляпы и лучезарно ощерился. Старый лицемер. Из какого-то окна, открытого настежь, начали доноситься звуки рояля, поднимавшиеся вместе с ветром всё выше и выше, гамма за гаммой.

Так получилось, что я пропустила завтрак. Уже подойдя к двери обеденного зала, я услышала какой-то знакомый холёный шёпот. Такой противный и ни с чем не сравнимый. Фери. Я прижалась к двери и применила Виде Омнес, заклинание прозрачности. Госпожа сидела во главе стола и тускло смотрела в пространство, то есть в тарелку, а Фери стоял рядом и что-то горячечно ей втолковывал. Вся в сером, госпожа была сама скорбь и отчаяние. Не знаю, сколько информации я пропустила, но, применив заклинание наушника, я услышала полный бред: «Мужчина oбращается c женщиной, как скрипач обращается co свoeй скрипкой, – знающим тоном причитал эльф. – Ну, начнет её подкручивать, и тут – бац! – вce cтруны попoлам. Будьте ocторожны, госпожа Катарина. Тёмный Лорд – скрипач немилосердный!»

Этот инцидент привлёк моё внимание: развязный тон эльфа по отношению к своей хозяйке задел меня. Он слишком много себе позволяет. Я взяла на заметку впредь не быть с эльфом такой снисходительной, хотя наказывать его тоже не стану. Иной раз мне хочется высечь его хорошеньким заклятием, но меня урезонивает соображение, что не стоит настраивать против себя единственного сообщника в замке.

Фери корчит из себя знатока любви, но умом не блещет. Скрипач и скрипка – это весьма банально. Коллеги по работе – другое дело. Да, дорогой мой дневник, это я о Криспине и Берте, паре голубков.

Я поделюсь с госпожой правдой, когда она хоть немного придёт в себя. Исходя из услышанного в кабинете Лорда, я поняла, что Мальсибер не такой увалень, каким мне казался. Получается, госпожа была права: он – прирождённый карьерист и ему взаправду не до дел амурных. Он просто выполняет задание: пичкает галлюциногенами свою дражайшую Берту, работающую в отделе Магических игр и спорта. Вполне вероятно, что Мальсибер использует ипомею трехцветную на основе псилобицина, которая пользуется спросом в колдовской среде. В субботу, то есть завтра, должен быть сорван Чемпионат мира по квиддичу, но я питаю надежду, что Мальсибер как-нибудь сядет в лужу, и Лорд, не углубляясь в карательные изыскания, просто заавадит его, да и дело с концом. Мёртвым ничего не завещают, а за такими, как Мальсибер, никто не плачет, разве что под воздействием галлюциногенов.

Нравоучения эльфа не входили в мои планы и я двинулась прочь. Пропущенный завтрак – не причина унывать, поэтому я бодрым шагом отправилась в комнату зелий готовить лекарство для госпожи по рецепту Лорда. Это зелье варится на протяжении всего двух дней, но загвоздка в том, что настаиваться оно должно на новолуние – у нас было шестого марта, – то есть ждать мне придётся до пятого апреля. Новолуние треклятое, а лицо госпожи ещё бледнее, под глазами тёмные круги. Лорд мог бы и раньше снизойти или мне просто нужно было раньше спросить... Но что-то мне подсказывает, что он бы не помог. А теперь, после того, как я пообещала открыть ему люк, то есть люки... У нас договорённость касательно имени предателя, но, судя по всему, доброта милостивого государя Волдеморта есть понятие растяжимое.

Я варила зелье, плотно закутавшись в плед. Пронзительный ветер продувал замок; от вчерашней духоты не осталось ни следа. Прежде чем приступить к первому этапу, я ещё два раза перечитала небольшой клочок пергамента. Даже несмотря на то, что это рецепт, и он должен быть беспристрастен, строки написаны в повелительном тоне и вычурным почерком.

Внимательно исполнив три навороченных этапа, я помешала зелье десять раз по часовой стрелке и два раза против неё, пока не увидела нечто ужасное: над блестящей поверхностью моего котла возникла грязновато-красная туча. Она неспешно набухала, беспрерывно двигалась, то сжимаясь, то расширяясь, и вскоре заняла четверть пространства моей комнаты зелий. Стены шли рябью и колыхались. От странных испарений у меня мутилось в голове, и я металась по комнате, пытаясь что-нибудь придумать. Не горя желанием присутствовать при взрыве, я смекнула, что не время церемониться и надо звать Лорда. Я сбросила с себя плед и двинулась к выходу, чтобы бежать на четвёртый этаж.

Как бы не так.

Я не успела даже выйти из комнаты.

Лорд уже стоял на пороге. Бароновы кальсоны! Я вскричала от радости и впервые была рада тому, что «ужас и трепет» шастает по моему дому. Хоть какая-то польза. Лорд лишь смерил меня пренебрежительным взглядом, а затем перевёл глаза на тучу, которая уже выросла до размеров палатки для тролля. Отбросив все церемонии, вступительные речи и приличие, я стала умолять его спасти мою новую комнату зелий. «Глупая девчонка! – Лорд отрывисто прошипел. – Если бы ты разула глаза и тщательно читала рецепт, то поняла бы, что так и должно быть. По всей видимости, я имел неосторожность предположить здравый смысл там, где его нет и в помине»

Уф! Слава Лорду! У меня как камень с плеч свалился. О здравом смысле я, конечно, поспорила бы, но пропустила этот выпад мимо ушей. Поблагодарив Лорда, я опять набросила на себя плед и упала на стул. Робость обрушилась на меня немного позже. Это всё моё разнузданное воображение сыграло со мной злую шутку, а действительность оказалась намного дружелюбнее: туча потихоньку съёживалась и уползала в котёл. Лорд стоял у двери и молча наблюдал. Когда туча полностью скрылась в котле, я принялась добавлять кардамоновую стружку, измельчённую в нескольких каплях голубиной крови. К слову, я стащила одного голубя из клетки в подвале Фери. Голубю я ничуть не навредила, только кровь взяла; нельзя живность переводить, Фери ещё пирог приготовит.

Я размешивала варево, кипевшее на очаге и была немного озадачена безмолвным присутствием Лорда. Я бы предложила ему присесть на кушетку, но язык не повернулся. У меня глаза уже начинали побаливать от ярких испарений. Убавив огонь, я отошла к окну, выходящему на юг. Ворон не было видно, зато на верхних ветвях вязов раскачивались растрёпанные от порывов ветра грачиные гнёзда. Графиня любила птиц, но только внешне похожих на себя, любимую.

Обернувшись к Лорду, я увидела, что он так и стоит, прислонившись к косяку двери; его взгляд по-прежнему был устремлён на котёл. Я лишь теперь заметила, что жилет у Лорда был расстегнут. Раннее утро и всё такое, но его манеры снова привели меня в недоумение. Мне в пледе сидеть можно, поскольку я «глупая девчонка», нижестоящая, без титула и замужнего статуса. Я ведь просто душенька, а он Лорд.

Внезапно Лорд оттолкнулся от двери и стал прямо как башня. Язвительным тоном он изрёк, что пора мне «исправиться и начать открывать ему люки». Он уже выбрал первый – на четвёртом этаже, самый дальний. По словам Лорда, из него доносятся вибрации и скрежет, ощутимые даже в обивке стен его комнаты. Говорит, его чутье выведет его «только на ценные люки», а «все остальные он оставит мне»

Неприятный холодок пополз по моей спине.

Его неподдельное и нескрываемое самодовольство в который раз смутило меня, и перспектива собирать после него остатки не произвела на меня надлежащего впечатления. Тщетно я пыталась прочесть что-либо на этом лице. Резкость и размытость его черт притягивает и пугает, а глаза затягивают в омут, сочно-красный, но неживой, как сафьяновый переплёт. «Должно быть, это очень тяжкое испытание, – сказал он и, выдержав небольшую паузу, закончил: – для столь чувствительной ведьмы»

Я ничего не ответила, лишь опустила глаза и задумчиво теребила бахрому кресла. Наверняка он принял моё молчание как признак безропотности. В другие дни Лорд относится ко мне более благосклонно. Его изменчивое настроение служит горьковатым напоминанием о том, что разнеживаться мне нельзя.

Я понимаю, что Лорд воспользовался моей жаждой мести как оружием, чтобы распылить моё воображение – настолько, что я предложила ему взамен открытие люков. Но я не могу их забросить. Мне нужно их регулярно распечатывать. А это произойдет только в том случае, если я буду идти у Лорда на поводу.

«Он же назовёт мне имя предателя, – я размышляла, механически помешивая варево и краешком глаза наблюдая за Лордом. – Ради благородного дела можно пойти на это. Ведь я уже согласилась. Предателя мне позарез нужно наказать. Проделай я это – и наваждение как рукой снимет, и мне станет удивительно хорошо. Моё решение продиктовано инстинктом, да простят меня Батории...»

Поскорее бы найти крестраж Годелота. Верну предка, станет мне советником по созданию семиглавого бессмертия... Лишь бы воскрешенный Годелот оправдал мои ожидания... А если он не захочет мне помогать, службу Лорду не сочтёт достойным делом и вообще попробует удрать? Можно подумать, Лорд бы его отпустил... но мне всё же не хотелось бы во второй раз подвергать его заточению.

Сто тридцать восемь люков. Какова вероятность того, что в ближайшем будущем мы найдём шкатулку? Люки нельзя просто взять и открыть один за другим. Требуется определённое почтение, которое включает в себя промежутки времени, настрой. Госпожа говорит, что нужно держаться энергически и крепко, отличаться отменным здоровьем и быть исполненной боязни перед духами рода. При том рассеянный взор или слишком горделивый вид могут покоробить духов замка, и они не подпустят к люку. Всё эти тонкости – очень важные составляющие Ньирбатора. Как по мне, это целое искусство, тем более оно непрестанное. После открытия всех люков появятся новые. Этот урок я усвоила после того, как моя прежняя комната зелий взорвалась и стала люком. Когда-нибудь мои потомки её откроют и нарвутся на гибель, – но мне, по правде говоря, от этого ни холодно ни жарко. Какая разница, что будет после меня? Это Лорд бессмертен, его пускай и беспокоит пресловутый будущий мир.

Все эти тонкости по открытию люков я объяснила Лорду, когда он после продолжительного молчания потребовал, чтобы я прямо сейчас «пошла и распечатала». Выслушав мои аргументы с каменно-непробиваемым выражением, Лорд просто отчеканил: «Сегодня вечером. Это моё последнее слово».

Да уж. Он бы ещё прибавил: «Или страдание наступит незамедлительно».

Глаза старого Каркарова были полуоткрыты. Он неустанно перекатывал голову по подушке из стороны в сторону; не говорил ни слова, но время от времени вскрикивал то с раздражением, то гневно, то удивлённо. Его голос звучал слабее и слабее, пока совсем не угас, а голова так и металась по подушке, не зная ни минуты покоя. Одна из наших пословиц гласит: «Иногда человек притворяется мёртвым, чтобы не быть убитым». Сейчас старик под бдительным надзором дочери переживает это на своей шкуре. Впервые за всю свою жизнь он настолько травмирован, что даже не выкуривает перед cном своей любимой трубки.

У нас с Варегом и в мыслях не было нагрянуть к Каркаровым, чтобы поглазеть на мучения старого Пожирателя, но Агнеса пригласила нас, а отказывать было б невежливо. Она прислала мне сову, и я согласилась, прикинув в уме, что до вечера вернусь. Выйдя из замка пополудни, я увидела вдалеке, что Варег уже бредёт по холмам. Мы пошли друг другу навстречу. Как оказалось, Агнеса и его позвала. Несмотря на мелкий моросящий дождь, мы решили пройтись пешком. Мне необходимо было привести в порядок свои мысли, а ходьба тогда показалась мне лучшим средством. Варег словно исполнял мои тайные желания – всю дорогу он молчал, время от времени поглядывая на меня.

Агнеса провела нас в комнату отца, чтобы мы наглядно увидели, «что бывает, когда отцы недооценивают своих детей». Она входила в его комнату величавой поступью, словно победительница на переговоры с проигравшим. Мы с Варегом нервно переглядывались, но держались стойко. Агнеса смотрела на отца, наклонив голову немножко набок, как знаток, созерцающий сомнительное произведение искусства. Ей наверняка было любопытно, как он будет выглядеть на смертном одре. Впрочем, её отец не хотел ей подыгрывать и принять достойную позу изваяния.

– Ну, что же теперь, а? – вполголоса она сказала, подойдя на несколько шагов ближе к жертве своего проклятия. – Хорош будет покойничек.

Глаза старика остановились и, казалось, готовы были выскочить из орбит. Вдруг его голова заметалась ещё сильнее, более отрывисто и отчаянно.

– Так ты, похоже, вздумал побороться со мной? – голос Агнесы стал жёстче. – Будешь и дальше дурить, я просто возьму и сломаю тебя.

Агнеса медленно развернулась и вышла из комнаты, а мы следом за ней. Она плотно закрыла за собою дверь и повела нас в свою комнату зелий.

Мы уселись на подушках, расположенных полукругом. По центру комнаты располагался огромный очаг размером с гардеробную с толстым слоем пепла на дне. Внутри на перекладине поблескивал чугунный котелок её прапрабабки Норбески. Очаг был увешан пучками всякой всячины, источающей пряные и едкие ароматы. Всё устроено очень аккуратно и заботливо. Агнеса принялась совершать ритуал черпания сил из родственной крови, для которого требуется трое неродственных участников. После увиденного мы с Варегом вряд ли могли б ей отказать. Да и зачем отказывать?

Агнеса набросила на себя такаро Мири. Когда Варег его узнал, его зеленые глаза раcпахнулись до невозможности широко, раccыпались мелкими ocколками и больше ничегo не выpажали. Он старался сохранять невозмутимую мину, но получалось у него не очень естественно.

Я толкнула его локтем и он еле заметно кивнул мне, дескать, всё хорошо-всё отлично. Агнеса выдвинула столик, чтобы расположиться с полным удобством. Она развязала свой ведьмин узел, зажгла свечи, зачерпнула воды черепком и бросила туда несколько волосинок своего злополучного родителя.

– Бэби, милый! – бархатным голосом позвала Агнеса после завершения обряда. – Принеси нам с друзьями маринованную лососину! Но гляди мне, белым перцем посыпать не забудь!

Эльф явился мгновенно и ловко всё исполнил. По существу, Агнеса теперь полноправная хозяйка особняка. Её мать сидит тише воды, ниже травы, как, впрочем, и всю свою сознательную жизнь. Патриархат царил в роду Каркаровых испокон веков, но Агнеса привнесла матриархат из рода Норбесок и намерена закрепить новый старый порядок. Говорит, история могучих Норбесок и матриархат Баториев подвигли её на эти меры.

Действия подруги почему-то не произвели на меня сколько-нибудь пугающего впечатления. Она прокляла отца... Это, конечно, очень необычно, но это их семейные дела, мне незачем вмешиваться, и с Агнесой из-за этого ругаться не стоит. Сказать бы, что мне жаль старика, но лукавить не буду. Я жалела Балогов, но если б сейчас их постигла та же участь... Я не знаю. Что-то изменилось. Кажется, это было так давно.

Во время трапезы мы с Варегом прильнули друг к другу; в его взгляде я прочла тревогу. Похоже, он сожалеет, что советовал мне «не отталкивать Агнесу» «Ну и ну, Варег, – я подумала, – ты словно сговорился с профессором Сэлвином». Агнеса не чудовище, просто себе на уме, как и все ведьмы. Варег всегда знал, что она темнейшая, но на деле никогда её не лицезрел. Не зря же я ходила в курятник Мазуревича с ней, а не с ним.

– Помните, как хоронили Ангреногена? – вдруг спросила Агнеса вкрадчивым голоском. Мы с Варегом переглянулись и рассеяно кивнули. – Даже Грюм присутствовал. Говорю вам, у него с ним были какие-то личные счёты. Что-то там не поделили. Ангреноген столько всего натворил... Как странно, что его жертв сжигали, а самого хоронили его со всей пышностью.

– Чтобы позлорадствовать, конечно, – ответила я. – Тогда по всей стране прокатились шумные гулянки. Гроб полдня простоял посредине Аквинкума, чтобы все налюбовались и наплевались.

– Не знаю, как насчет гулянок, – сказал Варег, – мы тогда ещё детьми были, но точно помню, что в тот день творилось с лошадьми. Они во всех стойлах притихли, ни ржания, шороха. Магглы сильно дивились этому.

– А какой красивый был у него катафалк, – томно протянула Агнеса. – На крыше сидели двенадцать красноносых факельщиков; развевались страусовые перья и траурные бархаты...

Несколько минут длилась пауза. Агнеса поймала негодующий взгляд Варега. Она поняла, что он не одобряем её поступка.

– Меня все зовут темнейшей, – тихо она заговорила. – Но я бы не вредила другим, если бы со мной всегда были человечны. Я бы довольствовалась бабушкиными секретами врачевания больных. Но мне это не по душе. Мне нравится нечто совсем противоположное. Знаете, к каким людям относится мой отец? К прирождённым угнетателям. И эта его бесцеремонность, которая приводила меня в отчаяние. Мама много раз говорила: если бы она его не любила, она бы на порог его не пустила. При гостях он будто нарочно говорил всякие несообразности, вёл себя вызывающе, чтобы скомпрометировать меня, а я должна была всё сносить. Никакого обхождения, говорил, словно в трактире находился. А то, как он защищал Ангреногена... – она резко мотнула головой. – Из-за него меня исключили, а он более того грозился сослать меня в маггловский пансион, чтобы «альпийский воздух излечил мои мозги». Вот я его и подлечила. Месть – это така же естественная потребность, как еда, так и знайте.

– Агнеса, но как отреагируют Пожиратели? – спросил Варег, поднимаясь. Ему было невтерпёж поскорее убраться. Он облокотился на спинку стула и ежеминутно поглядывал на солнце, сердясь, что оно так долго не заходит. – Узнают, что ты с ним сделала, они же непредсказуемые... Ты об этом подумала? Ты не должна попасть в поле зрения Лорда. Он может наказать тебя за такую дерзость.

Агнеса, воспарившая в своей радости в заоблачные выси, сурово посмотрела на Варега, так грубо вернувшего её на землю.

– Тёмный Лорд ничего не потеряет, – отрезала она. – Папа всего-навсего пешка, пользы от него было немного. Пожиратели мне спасибо скажут за то, что я избавила их от его общества.

На этот раз молчание продлилось чуть дольше, чем следовало. Агнеса глубоко вздохнула, а потом отрывисто, уже не скрывая гнева, прибавила:

– Я недавно застала его с любовницей. Мать знала, но она слишком слабохарактерная и ничего не предприняла.

– Любовница? – недоумевала я. – А ты уверена, что не драматизируешь ситуацию?

– Да, неправдоподобно как-то, – согласился Варег. – Он же такой семьянин... был.

– Посудите сами! – Агнеса ударила ладонью по диванной подушке. – Произошло это примерно две недели назад. Я поднималась по лестнице, как вдруг услыхала смешки. Они доносились из покоев мамы, дверь её будуара была приоткрыта. Я увидела девицу, которая выходила на цыпочках. Отец проводил её до порога... В мамином будуаре! Вдобавок девица была почти голая. Вряд ли можно назвать одеждой батистовый пеньюар, который на ней был! Вот что я видела! Папаша совсем тронулся умом, если начал водить к нам в дом уличных девиц! Ему нравится всё грубое, ординарное, невежественность и дурной тон…

В комнате снова повисло молчание. Оно было каким-то колющим и режущим. Эти семейные проблемы... Сплошной кошмар. Я искоса глянула на Варега и представила себе, что бы я делала, если б он привёл девицу в мой будуар. Во-первых, я бы расправилась с ней на его глазах, во-вторых, заставила б его искренне раскаяться в содеянном, в-третьих, прекратила бы его мучения милосердной Авадой. Из тяжких раздумий меня вывело то, что Варег взял меня за руку и принялся ласкать её. Он снова сел, оказывая недюжинное терпение – он не уйдет, пока не уйду я. Мне немного полегчало от этого нежного жеста.

– А что будет с Игорем? – спросила я по внезапному побуждению. – Что он подумает, увидев дядю в таком состоянии? Они же вместе ходят на собрания... Или ты думаешь, он не заметит, что топает туда в одиночку?

– Ну, надеюсь, спеси у него поубавится, – ответила Агнеса. – Он вбил себе в голову дурацкую мысль, будто мы не можем ни вздохнуть, ни пошевелиться, если на то не будет августейшего соизволения Лорда. Но я доказала обратное.

Когда мы возвращались домой, мелкий дождь не переставал моросить. Вот-вот должна была разразиться гроза. Тучи на небе походили на ту, что висела над моим котлом этим утром. Распрощавшись с Варегом, я двинулась к замку. Проходя мимо луговины, я увидела, что на этой вечно бесплодной почве выросло гадкое растение – самое гадкое, какое я только видела: бледно-розового цвета с красными и желтыми полосками. Оно походило на какого-то огромного противного жука. А что ужаснее всего, так это то, что весь стебель был в волосах, как у человека, длинных, чёрных и плотно прилегающих. Знать не знаю, что означает эта чертовщина. Такого раньше здесь не было.