Текст книги "Ньирбатор (СИ)"

Автор книги: Дагнир Глаурунга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 67 страниц)

Истратив силы на раскрытие люка, я решила примерить платье немного попозже. Госпожа Катарина предупредила меня, чтобы перед примеркой я проверила его на наличие магической составляющей. Зная о нраве Эржебеты, я бы никогда не решилась забыть проверять всё, что нахожу в её доме.

Войдя в свою комнату с лёгким головокружением, я решила немного вздремнуть. Мне мучительно хотелось нырнуть в постель и с головой забраться под одеяло. Барон, как всякий уважающий себя портрет, молчал и смотрел в пространство. При виде его отсутствующего взгляда у меня сердце сжалось от тоски. Причислив меня к Пуффендуйцам, коих он отчего-то терпеть не может, Барон стал очень неразговорчив, и я уже смирилась с тем, что не скоро выпадет возможность выведать у него тайны Албанского леса.

Уткнувшись лицом в постель, я изумилась, когда услышала, что Барон подал тихий голос. Искоса посмотрев на него, я заметила его пристальный взгляд, ищущий моего. «Пускай лишь монсеньёр не буйствует... Пускай любезно соблаговолит помолчать ровно двадцать минут, чтобы я выспалась»

– Я любил её, – полушёпотом произнёс он.

– Э-м... вы хотите рассказать о дочери Ровены? – спросила я, чувствуя, как усталость отступает перед любопытством.

– Да, о Елене, – медленно ответил Барон, пристально глядя на свое отражение в зеркале. – Она была воплощением совершенства. Я до сих пор помню, как однажды вошёл в её покои: она стояла за высоким столиком для письма, который опирался на орла с распростертыми крыльями.

Барон помолчал с минуту. Я смиренно ждала, когда он продолжит.

– Неизбежен тот момент, когда... грёзы рассеиваются, – Барон говорил как завороженный, его глаза были пусты и черны. – Она была дочерью своей матери. До поры до времени в ней не было никакой претенциозности, но жажда власти сгубила её. Стоило Елене убежать из дома, как все горести одиночества обрушились на меня. – На строгом лбу Барона пролегли резкие морщины. Немного погодя он обратился ко мне: – Знаешь, Присцилла, в тебе есть нечто от Елены, и это не ускользнуло от моего внимания, хотя я понимаю, что едва ли моё потустороннее зрение избежало искажения. Твоя жизнь имеет малую ценность. Такие, как ты, могут быть полезны разве что в роли последователей. Если тебе нужен тот, за кем ты будешь идти, значит, ты – ничтожество.

– Послушайте, Баторий, – грубо ответила я, мой голос дрожал от обиды, – я знаю, что желчь ударила вам в голову, и вы, всегда такой остроумный, стали не в меру высокомерны. Избрав меня своей жертвой, вы с пpисущим вам злopадством начинаете меня подавлять...

– Не перебивай меня, глупая девчонка! – рявкнул Барон.

Мешанина чувств охватила меня: и тоска, и недоумение, и страх, и гнев. Облокотившись на подушку, я смотрела куда угодно, только не на портрет. На столике возле кровати я увидела свой утренний чай с беленой, и решила допить, пока Барон остынет.

– Я требую к себе почтения и больше ни слова не пророню, пока ты не поставишь эту гадость на место,– заявил он угрожающим тоном. – Я расскажу тебе, что спрятано в Албанском лесу.

Я недоверчиво обернулась к Барону и, ничего не ответив, поставила чашку обратно. Затем стала ожидать с замиранием сердца, что он продолжит.

И он продолжил. Барон поведал мне историю о диадеме Ровены Рэйвенкло.

Я лежала и слушала, смотря в потолок. Сперва мне показалось, что он развлекает меня какой-то безвкусной небылицей. Дочь в родной матери крадёт какой-то артефакт, чтобы с его помощью достичь премудрости и доказать собственную значимость... Почему-то убегает в лес, и не простой, а Албанский. Почему-то прячет то, что украла. Почему-то не хочет просто возвратить украденное и вернуться домой. Как-то всё невразумительно... А затем я вспомнила, что где-то читала о потерянных реликвиях, среди которых также упоминалась некая драгоценность Рэйвенкло.

– «Утерянные сокровища» Геллера, – желчный голос Барона оторвал меня от попыток вспомнить, где же я читала о Диадеме. – Я же вижу его на твоей полке... чертова пуффендуйка.

Я пропустила мимо ушей эту колкость, улыбнулась Барону и взмахом руки призвала к себе книгу. Найдя раздел о Рэйвенкло, я начала читать вслух, чтобы Барон не загрустил.

«Диадема Ровены – это предмет редкой красоты и древний артефакт, наделённый прославленной магической силой, который принадлежал когда-то одной из основательниц Хогвартса Ровене Рэйвенкло. Согласно легенде, Диадема являлась источником магической силы, которую Ровена черпала в то время, когда закладывала основы Хогвартса вместе с тремя величайшими чародеями. Диадема состояла из двух золотых резных пластин с россыпью 137 бриллиантов. Она была инкрустирована тремя крупными сапфирами, главное место среди которых занимал пятый по величине в мире вестготский сапфир, которого венчал гордый профиль орла. Вдоль ободка на Диадеме было выгравировано девиз факультета Рэйвенкло «Wit beyond measure is man’s greatest treasure» (остроумие сверх меры является величайшим сокровищем человека). Начиная с XI века, Диадема считается утерянной. Гоблины-ювелиры с XIV века создают копии, которые снискали популярность как часть приданого невесты наряду с другими диковинами. С недавнего времени перечень потерянных реликвий пополнила Чаша Пенелопы Пуффендуй. В 40-х годах было известно, что она находилась в частной коллекции...»

В моей голове копошилась уйма вопросов, и я вознамерилась узнать о Диадеме побольше. Поскольку я располагаю огромным количеством старинных рукописей в ocтавшейся от пpeжних поколений библиотеке, можно предположить, что где-то среди пожелтевших страниц отыщется ответ на тайну Диадемы. Также надо как следует разобраться в подшивках газет...

– Елена имела несчастье быть неглупой, – загадочно изрекал Барон, сверля меня взглядом. – Если бы она реже проникала в истину, ей спокойнее жилось бы на свете, как живется большинству глупцов. Она разбила матери сердце. Расставание с Диадемой стало для Ровены невосполнимой утратой, – тут он уже злорадно изобразил улыбку. – Я знал только одного такого человека, как Ровену, ревностно прятавшую свое сокровище. То был Салазар Слизерин, жуткий собственник.

– Вы ведь говорили мне, что вернули Елену? – спросила я, окончательно сбитая с толку. – А что случилось с Диадемой? Почему она её оставила?

– Я вернул её, это да, – проговорил Барон с ухмылкой, и тональность беседы сразу изменилась. – Но она... не вернулась к обычному укладу жизни.

– В смысле?

Он не ответил. Казалось, Барон пустился в глубокие раздумья. Немного погодя он сказал:

– Ты должна соблюдать тайну. Может быть, когда-нибудь сумеешь извлечь пользу из этой информации. Может быть, даже решишься поискать... Разумеется, если её до сих пор не нашли, – мрачно подытожил он.

Вечером я нашла время для примерки платья Эржебеты.

Мы с госпожой погрузились в созерцание изящнейшей красоты. Платье сидело безупречно. Оно сделано из бирюзово-голубого шелка, с воротником из батиста цвета взбитыx сливок, oтделанным тонкими кpужевами. По выcoкому лифу, пpипoднимающему гpудь, идёт тонкая вышивка – искусно cвитый узop из фиалoк. Верхняя юбка с разрезом чуть приподнята и открывает вторую, затканную маленькими сапфирами, что создает эффект воздушности. Всё это обрамляют метры изысканного кружева.

Одежда магглов навлекает на госпожу суеверный ужас. Интерьер их домов также не вызывает у неё ничего, кроме отвращения. Она говорит, что громадные головы оленей и диких кабанов, украшающие их стены, приносят магглам много несчастий.

Когда я спросила госпожу, откуда у неё такие обширные познания о магглах, она поведала, что когда-то в детстве дружила с маггловской девочкой из соседней деревни. Я начала было расспрашивать дальше, но госпожа отвечала неохотно и односложно, а вскоре предпочла уклончиво сменить тему. «Магглы – это невежды, любящие рабство», – коротко резюмировала она.

Пока мы поражались красоте платья Эржебеты, я услышала характерный магический лязг, который исходил от калитки замка и указывал на то, что к нам пожаловали незваные гости. Забыв о шуршащей красоте, я подбежала к окну, выходящему на запад, где был самый лучший обзор. Я увидела её.

Я увидела – впервые после случившегося – Беллатрису Лестрейндж. По всей видимости, её недурно залатали. И в правой руке у неё была палочка.

Она пришла в сопровождении Лестрейнджей и Крауча-младшего – свидетелей, как я позже осознала. Они стояли за ограждением, в пределах которого действует родовой щит Баториев. Увидев меня в старинном одеянии, Пожиратели согнулись пополам, покатившись со смеху. Дрожащими пальцами я отворила окно и расслышала их обмен похабными репликами. Минут пять я простояла совершенно неподвижно, полная самых дурных предчувствий. Беллатриса наблюдала за мной с мрачным удовлетворением. Лунный свет падал на её лицо, и кожа на нём была так плотно натянута, что, казалось, сквозь неё можно было увидеть кости. Серебристо-серый мех на её мантии блистал как на шее гиены.

Наверняка в моих глазах застыло выражение загнанной газели, и внезапно я услышала крик, нашпигованный истерическим весельем: «Я знаю, это была ты!»

Ведьма не сводила с меня глаз ни на секунду, будто боялась, что я могу удрать. Я смотрела в ответ и мне мерещился кровоточащий бок, кольца в снегу и бегущий Мазуревич. Я не нашлась что ответить. От её слов у меня напрочь вышибло дух. Она это поняла – и разразилась хохотом.

«Я вызываю тебя на дуэль. Завтра я с тобой покончу, жалкая оборванка»

====== Глава Четырнадцатая. Живи ======

Суббота, 26 января 1964 года

Мне приснилось, что с меня содрали кожу. Всё тело было алой тканью... грубой тканью... парусиной. Боль, имя которой Ангреноген, была лишь прологом к настоящему ужасу. Ужасу взрослой жизни, в которой с меня содрали кожу. Я ругалась на чём свет стоит и звала родителей; затем начала выкрикивать проклятия в их адрес. Кто-то продолжал мучать меня, сдирая кожу и разбрасывая лоскутья по неестественно чёрному пространству. Я улеглась в лужу крови, прислонившись к стене в своём драгоценном багровом облачении, и уснула.

Я очнулась от вспышки света неизвестного мне происхождения.

Несколько мгновений не могла взять в толк, где нахожусь. Поняла, что лежу на койке, залитой солнечным светом. Зимнее солнце, моё любимое. Женщина в белом нависала надо мной, вливая в глотку что-то крайне отвратное. Осмотревшись вокруг краешком глаза, я осознала, что нахожусь в больничной палате.

Здесь стоит цветочный запах, немного затхлый; так пахнут увядшие цветы. Ирисы, гладиолусы, какие-то ещё. Я смутно припоминаю, как здесь оказалась. Пытаюсь восстановить в памяти...

Дуэль. Беллатриса Лестрейндж, несостоявшаяся жертва быка Стюарта. О чём я только думала?

В полудрёме я размыкаю глаза и снова смыкаю их, проваливаясь в сладкое забытье, а проснувшись, заставляю себя взять в руки дневник и записать горстку того, что ощущаю и помню.

Присцилла, иди скорей в свою кроватку, а мама споёт тебе колыбельную... Это мне приснилось. В который раз.

Нет, сил писать дальше не осталось.

Воскресенье, 27 января

Проснувшись, я ощутила, как в меня вливают снадобья, одно за другим. Никакого чуда. Такой слабости, как после дуэли, мне ещё не доводилось испытывать. Я чувствовала себя героиней спектакля, который закончился, прежде чем я успела произнести свой текст. То не был страх. То была увертюра паники, пробудившая во мне всевозможные кошмары детства. Ангреноген. Железные Перчатки. «Сабольч-Сатмар-Берег – это нездоровое и дурное место, изувеченное чёрной магией, фамильными проклятиями и узурпаторами», – говорил покойный муж госпожи Катарины.

Целительница сообщила мне, что восемь дней я пролежала без сознания. Умственно я вроде бы достаточно опомнилась, но она утверждает, что это мне только кажется.

Задержав дыхание, я прислушалась – всё было тихо, только на стене тикали часы. Откинув одеяло, я через силу встала с койки – мышцы почти не слушались. В полумраке проковыляла к выходу и наткнулась на дверь. Распахнула её, а дальше идти сил уже не было.

Возвратившись в палату, я увидела, какая мерзость висит над моей кроватью. Картина: две ведьмы сидят в углах желтого дивана, глядя в разные стороны и хранят глубокомысленное молчание – точь-в-точь две жабы с картины, висящей над ними. Я подумала о Беллатрисе, меня передернуло, накатила тошнота. Пришлось снова лечь.

Поговорить бы с портретом Барона... Как жаль, что его не вынести за пределы Ньирбатора. Бароновы кальсоны, как здесь оказался мой дневник?! В который раз я возрадовалась, что никто, кроме меня, не сможет прочитать эти заколдованные чернила.

Хорошо, что Варега здесь нет. Пусть не приходит. Пусть не видит меня в таком жалком состоянии.

Боль по сравнению с позором это просто мелочь.

Понедельник, 28 января

Сегодня я проснулась от того, что нечаянно зацепила ногой столик у изножья постели, сбросив с него емкости со снадобьями.

«Никакие это вовсе не снадобья, а мучительный омут памяти, – здесь тот самый жемчужный оттенок. Это из-за него мне приснились родители», – бред понемногу одолевал меня.

Вместе с ёмкостями на пол упало блюдце с черт знает чем. Я поднялась с кровати и на шатких ногах направилась в соседнюю палату, где никого не обнаружила. Будь у меня хоть немного силы, я бы с тоски смертной устроила настоящий разгром.

Дуэль... Дуэль, что же там было? Я пришла в положенное время в заброшенный амфитеатр. Что дальше? Если положиться на свою память, то я ничего не вспомню. Только отдельные фрагменты мелькают перед глазами. Нужно, чтобы кто-нибудь поведал мне, что случилось. Но иной страх охватывает меня: услышать, как выглядело со стороны то, что со мной приключилось.

Почему я до сих пор жива?

Я решила взглянуть на свои записи, чтобы воспоминания связались, словно рассыпавшиеся жемчужины. Предыдущая запись датируется семнадцатым января. Я с волнением бегала глазами по строчкам. Платье Эржебеты. Пожиратели смерти у калитки замка.

Я одно за другим перебрала в уме варианты – итог был мизерный. С перепугу я даже помышляла о том, чтобы покинуть Ньирбатор как можно скорее; уже придумывала подходящий предлог для объяснений перед госпожой Катариной. Немного позже мне пришло на ум послать сову Дамиану Розье и попросить об одолжении – замолвить за меня словечко перед Лестрейндж... Какая же я трусиха, дери меня Глаурунг! От потрясения я была просто не в себе, металась по комнате как заведённая.

Барон Баторий бодрствовал со мной всю ночь напролёт, стараясь настроить на нужный лад... «Иди навстречу всему надвигающемуся; достойно поприветствуй всё неизбежное», – напыщенно говорил он снова и снова, до тех пор, пока мне не захотелось сжечь всё дотла вместе с ним и собой. Я проклинала тот день, когда в медье заявились Пожиратели Смерти; когда они убили Балогов; когда я вздумала мстить; когда я оплошала...

На следующий день я ни свет ни заря, машинально привела себя в порядок и решила идти навстречу неизбежному, поразмыслив о том, что мне нечего терять.

Я даже никого не предупредила.

Вскоре меня увидели в амфитеатре – не среди зрителей.

Вторник, 29 января

– ... так что будешь Шиндера благодарить, – послышался беззаботный женский голос. Я еле разомкнула тяжелые веки и увидела Агнесу. Она сидела на тумбочке возле койки, беззаботно болтая ногами. – Он ведь жизнь тебе спас.

– Шиндер? Плутоватый старик Шиндер? – я хотела вскричать от неожиданности, но только прохрипела. Зачем Шиндеру спасать меня? Это обманчиво простодушный профессор с аккуратно подстриженной бородкой, иногда вульгарный и слишком фамильярный. Что-то вроде щеголеватого Барона под хмельком. – Погоди, Несс, что ты имеешь в виду?

– Он прервал дуэль. – Агнеса так и впилась в меня взглядом со всезнающим видом. У меня было две возможности: рассмеяться или разинуть рот от изумления. Я избрала второе.

– Как это прервал? Как это возможно?

Нарушение дуэльного статута так озадачило меня, что я на минуту забыла, что речь идёт о моей дуэли. Моим традиционным представлениям о Дне Тиборка был нанесён сокрушительный удар.

– Пожиратели ему не препятствовали, он ведь их посредник, важная птица. – Агнеса еле заметно подмигнула и добавила: – И Розье тотчас же поддержал его затею.

– Розье? – В моей памяти всплыла кривая улыбка Пожирателя. – Он там тоже был? Наверняка все медье там было. Какой позор... – Бросив на Агнесу беглый взгляд, я увидела, что она невозмутимо кивает. – Но почему Шиндер мне помог? Каков его мотив? – недоумевала я, неохотно принимая тот факт, что теперь кому-то что-то должна.

– Приска, что у тебя за пристрастия везде искать козни, подвохи и прочий вздор? – звонкий смех Агнесы резанул мне по ушам. – Старик сказал, что это не ради тебя, а ради твоих родителей. Да, представь себе. Сказал, что «Грегоровичи не хотели бы видеть, как их единственная дочь подыхает, как собака», – цитировала Агнеса, нисколечко не смущаясь такой откровенности.

– А Варег был там? – спросила я, озябшим сердцем вспомнив о своем друге, женихе, враге и соучастнике.

– Нет, он не приходил, – подруга помотала головой.

Мне вдруг стало так грустно, что хотелось зарыться в одеяло с головой. Варег ведь даже не знал, что ведьма меня вызвала. Я предпочла никому не говорить, чтоб меня не жалели, как последнюю неудачницу.

– Но он приходил, когда ты ещё лежала в беспамятстве. Сразу аппарировал сюда, стащил с себя тот засаленный балахон, бросил на пол... А знаешь, он такой, ну, вполне симпатичный, зелёный ещё, не полностью спятивший Фламель. Такиe вceгда мeдленнo раскoчегариваются, ecли ты понимаешь, чтo я имею в виду, – флегматично продолжала Агнеса, взяв кое-что в руки. – Он оставил тебе записку, ты разве не видела?

– И дневник тоже он принёс? – осведомилась я, оставляя без внимания забавную характеристику моего жениха. Я взяла протянутый маленький конверт с печаткой Гонтарёков.

– Да, Фери передал его. Сказал, что ты не заснёшь, пока не запротоколишь свои ведьмовские наблюдения.

Я спрятала конверт под подушку.

– Слушай, Несс, откроешь мне наконец тайну: где это я имею честь находиться?

– Как, не узнаешь? Это же больница чародея Лайелла.

– С какой радости я должна её узнавать?! Я же никогда не цапалась с банши.

– Ну вот! – Агнеса усмехнулась, вскидывая голову назад. – Теперь заметно, что ты приходишь в чувство. Узнаю нашу Приску.

– Да неужели? Больную, проигравшую и обесславленную?

– Послушай, Приска, – заговорила Агнеса тоном, не терпящим возражений, а между её бровей залегла такая архаическая морщинка, будто ей на самом деле столько, сколько всем нам вместе взятым. – Волшебники, которые не лежали в больнице Лайелла – сущие овцы. Ты теперь с опытом – так что наслаждайся! Амфитеатр после вас походил на кратер от падения метеорита, и даже стадо разъяренных кентавров не смогло бы так нашабашничать. Это вообще-то комплимент, если ты ещё соображаешь.

– Однако ты философ, Агнеса... – мои губы растянулись в болезненной усмешке. – Э-э.. гм... а скажешь наконец, как там себя чувствует... мадам Л.?

Я лелеяла надежду услышать, что хотя бы чуток покромсала лохматую.

– С ней вроде бы всё нормал... – Агнеса осеклась, стоило мне испустить глухой стон.

Когда Агнеса тактично удалилась, я вскрыла конверт и жадно развернула записку:

Мы там бывали – ты и я —

В иные времена:

Дитя, чьи локоны светлы,

Дитя, чья прядь темна.

Тропа ли грез манила нас

Из очага в метель.

Иль в летний сумеречный час,

Когда последний отблеск гас,

И стлали нам постель, —

Но ты и я встречались там,

Пройдя дорогой сна:

Темна волна твоих кудрей,

Мои – светлее льна.*

Я перечитывала строчки, силясь разобраться, откуда этот наплыв щемящей грусти и полузадушенной жалости, – и чувствовала, как холод обволакивает мою грудь. Тяжело притворствовать перед собой – я ведь знаю это стихотворение. Все дети в медье его знают. Ему меня когда-то научил отец. Очень неожиданно со стороны Варега. Но с другой стороны, зачем он ворошит в памяти эти строки? Ему известно, что стихотворение ассоциируется у меня с отцом... Ecть такие раны, котopые не стоит бepeдить. Наверняка Варег хотел этим на что-то мне намекнуть, чтобы я... перефразировала. Что мы уже не дети? Что мы заигрались? Или только я одна?.. Неужели он таким образом отпустил мне порцию своего осуждения?

Пришествие Пожирателей Смерти внесло много хаоса в наше медье, хотя история Сабольч-Сатмар-Берега издавна полнится межсемейными кознями, покушениями и кровопролитной борьбой за власть. У меня такое ощущение, будто мы с ранних лет сопротивляемся то пыльному ветру, то солнечному свету поочерёдно. Не осталось ничего исконно светлого или тёмного, всё перемешалось или, скажем, замаралось. Может быть, с течением времени станет легче сложить в единое целое цепь событий и оценить их трезво, а говорить о восстановлении правды сейчас и вовсе нет смысла.

Мне не на что жаловаться. Я жива. Меня лечат. Я не подыхаю. А скоро я вернусь домой.

Среда, 30 января

Итак, дорогой мой дневник, что я помню о дуэли?

Когда Агнеса пересказала мне увиденное, я обнаружила, что порядок изложения событий имеет своё преимущество. В моей памяти начали последовательно выстраиваться воспоминания: весьма тяжкие, но красочные до безумия. Калейдоскоп событий, представших передо мной, состоял из фрагментов, занявших не больше десяти минут, пережитых в мельчайших деталях.

Я помню, как мы обе встали в дуэльную позицию, и даже поклонились. Даже примерно не могу определить, сколько продлилась дуэль. Помню, что с испуга сразу взялась применять режущие заклинания, которые оттачивала на упырях, и то с огромным пристрастием, не заботясь о том, какое бешенство пробужу в противницы.

Лучи из её палочки вырывались со шквалистым свистом и мчали ко мне, как адские гончие. Дымчатый туман стелился и распадался на клочки. Сердитые гребни тёмной магии разрезали пространство амфитеатра, и воздух будто трещал по швам.

Когда не удавалось распознать безгласные заклятия, я поднимала свои самые плотные щиты. Её заклятия не унимались, они окружали мой щит, ища лазейку. Веревки заклятий, рвущиеся из наших палочек, мерцали копьями в морозном воздухе, и было несколько мгновений, когда я не сомневалась, что мне под силу сокрушить бешеную ведьму.

Не помню, когда я впервые ощутила, как моя мантия пропитывается кровью. Я видела капли своей крови на снегу, и вспомнила о чернике. Звучавшие вдалеке голоса болью отдавались у меня в голове. Постепенно звуки становились все резче. Одно из заклинаний с силой пронзило мой левый висок. Я помню, что никак не могла разлепить отяжелевшие веки. Когда водоворот мерцающих остроконечников достиг моей груди, меня впервые охватило желание сдаться. Мой крик, отозвавшийся эхом между колоннами амфитеатра, сменился жутким кудахтающим смехом Беллатрисы.

Страшная агония, которой мне прежде не доводилось испытывать, вытянула на поверхность моей памяти самые болезненные воспоминания – ноябрь 1956-го – год спустя после падения Ангреногена. Обвалившееся ветхое здание Министерства Магии, оскверненная пещера короля Иштвана, Аквинкум в облаке пыли, испепелённые дома, где всё вопило об упадке... Железные Перчатки у нас дома. Беготня по дубовой лестнице. Я пряталась в каморке под самой кровлей. Авада Кедавра. Отец. Мать. «Я позабочусь о тебе», – пообещала госпожа Катарина, прижимая к своей груди мои заплаканные щёки и грязные волосы. «Катарина Батори, как же я её боюсь», – думалось мне тогда.

Почему Беллатриса не добила меня Авадой? Вероятнее всего, она медлила, желая извлечь из моего поражения как можно больше удовольствия.

Помню, как мое плечо поразил сильнейший ожог, я отшатнулась назад, а моя палочка будто обрела свою собственную жизнь и начала забрасывать противницу взрывающими заклинаниями, на которые у меня ещё хватало пороху. На несколько минут его хватило. Визги и витиеватые взмахи палочкой смешались в дикую вереницу. Было ощущение тошнотворного провала в трясинную темноту.

Когда ужас при мысли о поражении парализовал меня, я услышала произнесённое со стороны заклинание – и вскоре увидела, как меня окутывал белесый дым. Он обволакивал меня, ограждая от взбешённой ведьмы. Она бы убила меня. У неё ведь такое незыблемое понятие о чести: за нанесенную обиду в лице быка Стюарта полагается смерть – без промедления и пощады. В общем, позиция правильная, госпожа Катарина сочла бы её достойной.

Любопытно, знает ли госпожа, что это была месть за месть? Знает ли она о быке?

Надеюсь, лохматой ведьме хватило достоинства не растрезвонить о том, как бык чуть не забодал её. Вернее, как она чуть не позволила быку забодать её. Это ведь такой позор. Я надеюсь, что не растрезвонила.

Я извлекла урок из случившегося – меня угораздило связаться не с той ведьмой. Её уровень значительно выше, как ни прискорбно мне это признавать. Стало быть, её действительно учил Тёмный Лорд... Она прорвала антитрансгрессионный барьер! Как мерзавке это удалось?

Дуэльные навыки, приобретенные мною в Дурмстранге, ничтожны по сравнению с её тактикой. Беллатриса расчетлива и коварна. Есть у нас такое выражение: «Бык, который раз и навсегда решил считать любой цвет красным». Это могло стать её эпитафией... К сожалению, жизнь с бесхарактерным магглом сказалась на Стюарте – бодаться он не научился. На фоне этой дуэли наши с Варегом поединки кажутся невинным ребячеством. Да и без напутствий Барона я бы не решилась натравливать быка на ведьму из благородного рода.

Попадись я ей на глаза, доживу ли я до следующего Дня Тиборка? Если хорошенько поразмыслить, то мне следует забаррикадироваться в Ньирбаторе до скончания времён и надеяться, что родовые чары спасут меня от дальнейшей расправы.

Я – позор Дурмстранга... Да упадёт кирпич на голову Шиндера! Разрази его гром за то, что пожалел меня! Грош цена такой жизни. Лучше боль, чем жалость.

Но смерть хуже.

Дорогой дневник, как ты меня только выносишь?

Комментарий к Глава Четырнадцатая. Живи *Толкин. «Ты и Я, и Домик Утраченной Игры»

====== Глава Пятнадцатая. Роза Ветров ======

Что такое человек?

Есть мненье, будто люди – это корни

Цветов, растущих где-то в небесах.

Увы, ошибка! Человек – растенье,

Чьи корни скрыты глубоко в аду!

Шандор Петёфи

Четверг, 31 января 1964 года

Неохотно приоткрыв глаза, я снова увидела знакомую палату и вспомнила, что я не в Ньирбаторе. Я в больнице имени чародея Лайелла, на пятом этаже, где лечат недуги от заклятий. Тебе известно, дорогой мой дневник, что все мои проблемы начались с тех пор, как в медье заявились эти треклятые Пожиратели Смерти. И теперь я в больнице. Лежу и вижу кошмары. В водовороте сменяющих друг друга сновидений я запомнила самый зловещий, и не могу уйти от него, как ни стараюсь.

Мне приснилось, что я стою у западного окна в Ньирбаторе, и мне на плечо взгромоздилась огромная чайка. Глубоко вцепившись когтями в мою плоть, она жадно терзала её клювом и глотала кусками. Белое оперение было забрызгано кровью. Оторвавшись от меня, она подняла окровавленную голову и в опьянении смотрела на раскинувшиеся у подножия замка бурые крышы домов. В какой-то миг мне на руки упал кусок алой массы из её клюва. Я пробовала сбросить его, но получилось лишь со второго раза. Кусок полетел вниз и шлёпнулся у ног тёмного силуэта незнакомца, – а тот даже не обратил внимания.

Пятница, 1 февраля

Проспав полдня, я проснулась в полумраке от уханья совы, которое раздавалось неподалеку: я впервые за две недели увидела свою Доди. Она сидела на криворослых ветках, которые будто живые извивались на фоне первых вечерних звезд. В один миг Доди расправила свои крылья так, что я могла видеть их внутреннюю ослепительно-белую сторону. Наклонившись вперёд, она всматривалась сквозь тусклый свет палаты. Звала меня домой.

Сон о Ньирбаторе и чайке отозвался новой болью в сердце. Вдали от своего источника я стала, как тот цветок, у которого лепестки облетели и остался только сиротливо торчащий стебелёк. «С неукротимой волей Ньирбатор охраняет свои тайны, готовясь встретить лицом к лицу того, кто разгадает в нём заключительную тайну своей жизни», – это я однажды прочитала на обратной стороне одного из люков. Я принимаю данное изречение на свой счёт, и знаю, что замок избрал меня своей будущей госпожой, ведь я исследую его бескорыстно, ради него самого.

Oчутившись наконец в ванной комнате, я почувствовала ceбя лучше, однако, взглянув на себя в зеркало, пришла в ужаc. Я была весьма бледной, даже иссиня-лилово-бледной. Я принялась энергично тepeть губкой щёки, не pазрешая ceбе думать о мерзком клейме от ожога на плече. Румянец! Ещё... И ещё немного! В итоге я выглядела почти такой же как всегда. Но пока я cтояла у зepкала, румянец снова исчез. Мои силы иссякли.

Возвратившись в палату, я обнаружила на тумбочке возле койки книгу в обёрточной бумаге, а над ней возвышался хрустальный рог с семью красными розами. Видимо, целительница впустила сову, когда та принесла почту. Я хотела взглянуть, что за книга, но была слишком измождена для проявления любознательности. Как раз пришла целительница, чтобы поить меня очередной порцией снадобья.

После этого мне ничего уже не хотелось.

Суббота, 2 февраля

Дорогой мой дневник, я должна это записать. Сегодня мои руки наконец-то дотянулись до книги. Это оказался – трепещи вместе со мной! – труд Гарма Годелота «Mors Victoria» в запрещённом старовенгерском переводе Марселлиуса. В книге была записка:

«Мисс Грегорович,

Это подлинный Mors Victoria, второй том из цикла «Розы ветров», утраченного труда вашего предка Годелота. Могу вас заверить, что эти знания понадобятся вам в ближайшем будущем. Сейчас вы не можете сполна понять что к чему, но очень скоро всё станет на свои места. Желаю вам скорейшего выздоровления.

Искренне ваш,

Дамиан Розье»

Книга, по всей видимости, воспроизводит более раннее издание, так как на титульном листе значится дата: 1605. «Моя душа – роза, которая вот-вот начнёт ронять лепестки», – гласит эпиграф. Ощущение тайны, словно зoлотой туман, проникло в мой разум, когда я принялась листать книгу. При этом я ощущала некое жжение в области груди, которое спустя несколько минут сменилось обволакивающим теплом.

«Эти знания понадобятся вам в ближайшем будущем». Как это понимать?

Записка Пожирателя ровным счётом ничего не объяснила, только вбила в голову гвоздь болезненной любознательности.

Я убеждаю себя, что два-три дня не играют роли: убегать сломя голову я не собираюсь, но и терять времени попусту не стану. Пока могу и почитать.

Воскресенье, 3 февраля

По моим подсчётам я лежу в больнице Лайелла вот уже вторую неделю. Когда пришла целительница, чтобы в очередной раз поить меня отвратным снадобьем, я спросила её, как скоро мне можно будет вернуться домой, и старалась произнести вопрос как можно спокойнее, хотя меня колотила дрожь от нетерпения. «Уже скоро, – последовал ответ. – А дома тебе придётся ещё некоторое время пить снадобья из бересклета и листьев шелковицы. Ожоги были хлесткие, не то слово»