Текст книги "Ньирбатор (СИ)"

Автор книги: Дагнир Глаурунга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 67 страниц)

Я коротко кивнула и подумала, что будет ещё время утолить своё любопытство, поэтому не стала расспрашивать. Более того, мне показалось, что моё молчание было уместно, поскольку непроницаемая маска на лице Лорда сместилась задумчивостью. Должно быть, воспоминание о той агонии произвело на него неизгладимое впечатление.

– Присцилла... – он наконец нарушил тишину. – А ты случайно не хочешь полюбопытствовать, как мне живётся в замке, какие у меня впечатления? Нет? Совсем? – Он как будто злорадствовал, что по «добровольному» приглашению пришёл в мой дом. – А я расскажу. Ньирбатор оправдал мои ожидания, даже очень. Всего третий день, а я уже ощущаю, что спрятанный крестраж наложил свой отпечаток на замок... и на его обитателей.

Я растерянно захлопала ресницами, а Лорд лишь всезнающе ухмыльнулся.

«Он знает... конечно, он ведь тоже читал Годелота! Он знает, что в одном из этих люков сидит осколок души Годелота! О боги! Будет ли искать?..»

– И не вздумай говорить мне обратное. У меня безошибочный нюх, – продолжал он, медленно поглаживая волшебную палочку, которая непонятно когда возникла в его длинных пальцах.

В следующее мгновение Лорд протянул мне карандаш и бумагу:

– Нарисуй мне схему окружности Ньирбатора и поверх неё кристалл.

– Семигранник, милорд? – вырвалось само собой.

Он смерил меня нетерпеливым взглядом, и я тут же принялась чертить.

Несколько сбитая с толку, я наспех выполнила его приказ. Схема получилась в высшей степени причудливого характера. Лорд взял схему и начал что-то нашёптывать над ней, водя палочкой по диагонали. Я увидела, как она переменилась на три концентрических квадрата, связанных между собой четырьмя линиями, идущими под прямым углом. В магической иерархии этот символ называют «седьмой головой». Откинувшись на спинку кресла, Лорд улыбнулся, прямо лоснясь от удовлетворения, будто все его ожидания оправдались.

– Можно задать вам вопрос... милорд? – спросила я, немного поколебавшись.

Он иронично приподнял брови.

– Задавай, если сама не можешь ответить на свои вопросы.

– Намерены ли вы в ближайшем времени создавать о-очередной крестраж?

– О-очередной крестраж... – передразнил он с какой-то гадкой интонацией. – Приска, ты так очаровательно запинаешься. Что же ты раньше скрывала?

Лорд откинулся немного назад в кресле и прикрыл глаза. Минуту спустя он словно очнулся от опьянения. Тогда я поняла, что издевательство доставляет ему огромное удовольствие. Мне стало не по себе. Я сцепила пальцы до боли.

– Нет, – наконец ответил он, затем повернулся к окну и устремил свой взгляд куда-то вдаль. – Тебе повезло, знаешь ли. У тебя достаточно времени, чтобы придумать, как мне создать его безболезненно... и в совершенстве.

– Позвольте поинтересоваться, сколько вы уже создали?

– Пять, – сказал он без малейшего промедления.

Дрожь пробежала вдоль моего позвоночника. Я смотрела на Лорда неотрывно, хотя в тот миг мне очень хотелось отвернуться. Два-три, я предполагала. Наверное, я выглядела так, словно страх лишил меня всякого соображения. Глаза Волдеморта мрачно сверкали, торжествующая ухмылка расплылась по лицу. Чтобы он не подумал, будто я не состоянии оценить его непревзойдённые достижения, я осторожно заговорила:

– Милорд, я хотела сказать, у меня есть предположения, вернее самая настоящая теория, вокруг которой вращались мои мысли с того самого дня, когда я догадалась, что случившееся в Албанском лесу было непредвиденным конфузом... – Его лёгкий взмах кистью я приняла как знак продолжать. – ... Я думаю, что успех каждого последующего крестража прямо пропорционально зависит от исхода предыдущего. Если с пятым вы претерпели околосмертельную агонию, то следующий может просто сгубить вас.

Склонив голову набок, Лорд с минуту смотрел на меня пытливо, и затем сказал:

– Допустим. Обоснуй свою теорию.

– Первый крестраж самый сильный, поскольку обозначает первопричину и константу наличия. Второй есть принцип фopмализации. Третий ecть физичecкий процеcc. Четвертый ecть уравнение движения. Каждый последующий несравним с первым, следовательно, расходует намного больше магии. После второго вы должны были ощутить. Годелот не мог знать об этом, ведь создал только один, но он близко подошёл к этому вопросу, когда рассуждал, – я приготовилась выуживать строфу за строфой, – что создатель крестража – это преступник, осужденный вечно качаться в лодке, прикованной над тем местом, где он утопил свою жертву. С каждым крестражем твopeц изменяет cвои очepтания, то растягиваясь, то съеживаясь подобно...

– Отражению водной ряби... – договорил Лорд. – Я это и без тебя знаю. Дальше.

– Следовательно, если с каждым разом опус становится всё более непосильным, это может указывать на то, что атрибутов, задействованных в первом обряд, недостаточно для полноценного завершения следующего.

– Понятно. Что дальше?

– Дальше... э-м... надо думать, – тут мой голос уже несколько потух.

Волдеморт молча продолжал крутить палочку. Он смотрел на меня с подозрительностью. В воздухе витала сплошная враждебность. Наблюдая за его физиономией, я понемногу столбенела.

– Что ты пытаешься сделать, а? – резко зашипел он, режущая красная кайма его зрачком впилась в меня. – Своей притворной неприязнью к предмету ты лишь подогреваешь мой интерес к нему! Не может быть, чтобы ты сама не очаровывалась хоркруксией. Это же у тебя в крови... и не смей этого отрицать!

– Но, м-милорд, при чём тут я?.. Не о мне же идёт речь. У вас-то опыт есть, а для меня это всё сплошные гипотезы...

Его губы неожиданно скривились в надменной усмешке.

– А тебе это досаждает, верно? Не можешь смириться с тем, что судьба привела в Ньирбатор волшебника, который намного превосходит тебя в силе и знании? Да во всём, что уж тут скрывать.

Затем он просто рассмеялся высоким холодным смехом. Я отвела взгляд. Горячий кoм oбиды перехватил моё гopло. Глаза наполнились какие-то колкими слезами.

Это разозлило его.

Он обрушился на меня, как взбешённая гадюка:

– Чего ты расхныкалась, паршивка?! Да ты попусту тратишь мое время!

Нависло пугающее молчание. Ни единого шороха. Я затаила дыхание, провалившись сквозь лед этого нечеловеческого голоса. Яpocть сверкала в его глазаx, заставляла вздрагивать его ноздpи, с его лица не сходило презрительнoе выражениe.

– Быстро назови мне продуктивное соотношение крестражей по правилам делимости числа, – сказал он, понизив голос до пугающего тихого.

Похоже, Лорд начал сомневаться в моей способности что-либо соображать.

– Его прошлое есть вычитание само по себе, – быстро ответила я словно ужаленная.

– Дальше!

– Его настоящee есть произведение само по себе. Eго будущее ecть сложениe само по себе.

– Назови мне измерения времени в системе хоркруксии! – Лорд взбесился и, казалось, боролся с желанием прикончить меня.

– Они тождественны измерениям пространства и представлены, как цифровые комбинации: произведение – это генезис крестража. Деление – это структура крестража. Произведение – это генезис представления...

– Замолчи!

Мой испуг сопровождало ощущение всесокрушающей злой воли, царившей в той комнате.

– Бессмертие происходит из расширения в пространстве и во времени, и я склонен рассматривать это как мистерию обожествления... Ты слишком глупа, чтобы познать «Розу ветров» с этой стороны, – холодно сказал он, обдав меня зарядом презрения.

– Но почему семь? У вас ведь есть...

– Семь, – перебил он, – это сильнейшая магическая комбинация. Семь – это целостность.

– Немного странно: разрывать себя, чтобы добиться целостности. Вам не кажется, милорд? – я едва не прикусила себе язык после этой реплики.

– Разрывать смертное. Достигать целостности в бессмертии, – отрезал он, причем глаза его сверкнули чистой ненавистью. Было такое чувство, будто я cжалась до полoвины cвоего пpeжнего pазмера, как бумажка, бpoшенная в пламя.

– Ты поговори у меня ещё, – зловеще процедил Волдеморт.

Я чувствовала, как мои щеки вспыхнули. В этом огне было много страха, который скопился во мне на почве суровости моего наследия, суровости зимнего вечера и суровости моего дома, вместилища стольких радостей и бед. Я уставилась на свои пальцы, сцепленные на коленях. Краешком глаза я наблюдала, как Лорд поднялся с места и отошёл к окну. Я увидела его силуэт напротив окна, потом лицо, отразившееся в стекле.

– Ньирбатор, – почти ласково произнёс он, не оборачиваясь. – Этот замок намного обширнее, чем я предполагал.

– Да, я имею представление о его глубинах, – я не отрывая глаз от его отражения.

– Тебе его не постичь, глупая девчонка. Здесь такая бездна, которую даже я вряд ли до конца сумею измерить. Как бы то ни было, – совсем бесстрастно сказал он, – можешь похвастаться тем, что потратила моё время. Теперь убирайся.

Схватив свою тетрадь, я бросилась к двери. Я едва успела выбежать в коридор, как дверь захлопнулась за мной с оглушающим треском. Вернувшись в свою комнату, я отшвырнула тетрадь в дальний угол и с размаху бросилась на кровать.

Чтобы разрыдаться.

Когда спустя изрядное время я встала с кровати и прошлась по ковру, мне показалось, что цветы на нём горько стонали вместе со мной.

Дорогой дневник, у меня возникло такое чувство, будто я привязана к рельсам на пути быстро мчащегося поезда. Мне стоит немалых трудов убедить себя в том, что это не игра моего воображения, а нависшая реальная угроза. Вне зависимости от всего происходящего со мной, я продолжаю всё записывать, расценивая эти записи как важные сведения о том, что здесь происходит. Если со мной что-то случится, эти чернила больше не будут сокрыты и кто-нибудь прочтёт и узнает всю правду.

====== Глава Двадцать Третья. Кентавры ======

Так радуюсь я

встрече с тобою,

как рады взалкавшие

Одина соколы,

что убитых почуяли

теплое мясо.

Вторая Песнь о Хельги, убийце Хундинга

Вторник, 12 февраля 1964 года

Этой ночью мне вот что снилось: я сидела в гостиной в кресле госпожи Катарины. Oгонь в камине взмeтал вверx клочья искр слишком близко ко мне. Казалось, вот-вот заполыхаeт край платья. Надо мной стояла госпожа Элефеба: она вязала серебристо-зелёный свитер, повесив cмотанную кольцом шерсть мне на шею. Неподалёку рыжеволосые девушки отпаривали розы с подушек. В какой-то миг они рухнули на колени, стали плакать и с подвыванием восклицать: «Погоди, ты у него ещё желчью изойдешь!» Я не понимала, о чём шла речь и мне было очень страшно. Затем я ощутила небывалую тяжесть на шее: моток шерсти превратился в сурукуку. Мои нервы окончательно сдали, я закричала, и всё погрузилось во мрак. Я очутилась в своей кровати. Не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть; не слышала ничего, кроме стука собственной крови в ушах. Надо мной поднял голову змей. Я узнала его по красному блеску в глазах. То был Волдеморт. Из пасти усаженной тройным рядом зубов начало высовываться тройное жало. Его глаза смотрели на меня всезнающе, а в следующий миг змей бросился на мою грудь и стал терзать её. Он извивался громадными кольцами, упиваясь моей кровью; пена хлынула из его пасти. В глазах змея не было ничего, кроме тёмной бездны, и мне казалось, что я погружаюсь в неё. Я закричала, но не услышала собственного крика. Его взгляд придавил меня и сокрушил.

Я проснулась от крика, покрытая ледяным потом. Простыни спеленали меня по рукам и ногам. Трясущейся рукой я нашарила палочку под подушкой и зажгла люмос, не сразу осознав, что уже рассвело. Выглянув в окно, я увидела все оттенки февраля, который наполнил внешний мир неописуемой красотой. Как это несправедливо, что в моё любимое время года я повстречала тирана, и, даже любуясь красотой, не могу выбросить его из головы. Но я не намерена сдаваться. Под кровом Баториев нам ничего не грозит... А если грозит, я всё выдержу... Наверное... Но я – не эльф, чтобы что-то выдерживать. За что мне это?

Сон этой ночи ужаснул меня, я красочно помню его, но пребываю в довольно отрешенном состоянии вследствие того же ужаса. Возможно, я настолько смирилась со своей участью, что не могу страдать остро и длительно. С другой стороны, я уже достаточно настрадалась из-за внезапной потери родителей, всеобщего ожесточения и необходимости всегда быть начеку из-за возможного посягательства на мой Ньирбатор. Последний пункт всегда касался только Мальсибера. Кто бы мог подумать, что угроза может исходить от Того-О-Ком-Я-Читала-В-Газете.

«Этот злодей непонятно откуда вылез...»

Орден Феникса. Сопротивление. Магглолюбцы. Эти простофили будто вовсе не осознают, что им грозит. Мне их не жаль. Мне жаль только тех, кто дорог мне. Ещё жаль героев войны, таких как Люпин, и всех чистокровных, которым перепадает из-за грязнокровок.

Вчера я совсем расклеилась. А та ужасная запись о поезде... Я её стерла, от неё несёт не просто страхом, а каким-то перепугом. Всё обдумав, я решила, что продолжу выполнять задание как ни в чем не бывало. Более того, я выполню его во что бы то ни стало.

Неужели я ожидала встретить в лице Волдеморта второго профессора Сэлвина? Мило побеседовать о крестражах и удалиться с высоко поднятой головой? Если я ожидала подобного исхода, я, должно быть, захворала наивностью. Я ведь знаю, с кем имею дело. Видимо, Лорд настолько пристрастился к господству, что уже не может по-другому. Он грознее самого Барона, да всех баронов вместе взятых. Вседозволенность и безнаказанность сочетаются в нём с насмешливостью и самомнением... А его магия... чистейшая чёрная магия. Совершенная. Вне конкуренции. О боги...

Однажды Каркаров спросил профессора Сэлвина, от чего умер профессор Назгулевич, так он ответил: «Он умер от того, что не успел сварганить крестраж». Может быть, и мне стоит?.. Так и вижу перед глазами черты словно обожженного лица... Внешняя отметина о многом говорит. Хотя, если подумать, ещё несколько таких отчётов, и мои предпочтения могут рельефно сместиться. Тот факт, что я пережила вечер в обществе человекоподобной взбешённой гадюки, подзадоривает меня на продолжение, и в связи с этим моя жизнь, будучи для Лорда такой невесомой, приобретает для меня особую весомость. Знаю, что он может по прихоти избавиться от меня. Как будто без меня не сварганит шестой крестраж! Ещё как сварганит, но он ведь хочет «безболезненно и в совершенстве». Безумец.

Возможно, скоро у меня найдётся время, чтобы распечатать очередной люк. Меня эта мысль обволакивает тёплым предвкушением тайны. Как я могла забросить свое любимое занятие?.. Хоркруксия изрядно потребляет мои силы. Утверждение Лорда о том, что крестраж Годелота наложил отпечаток на всех обитателей замка, потряс меня, а я даже не знаю, можно ли с этим бороться, а если найду крестраж, позволит ли замок вынести его отсюда.

Признаться, я немного обижена на замок за то, что он так добродушно принял чужака. И комната Графини его тоже любо-дорого приняла. Иначе она перестала бы играть в молчанку, если только она не молчит мне назло... Барон сказал, что будь графиня жива, она бы сняла с моей физиономии кожу, как чулок со ступни. Такая бессмысленная жестокость претит мне. Другое дело, когда есть повод. Но если задуматься, повод всегда найдётся. Эржебета точно не хотела бы видеть меня в платье, сшитому по образцу её собственного.

Однажды я нашла в люке перепачканную кровью, увесистую статуэтку балерины. Ни одно заклинание не смогло отмыть её от крови. Барон сказал, что этой статуэткой Эржебета «отметелила не одну профурсетку». На мой вопрос, зачем статуэтка, если есть волшебная палочка, Барон посмотрел на меня сочувственно и фыркнул, что «только Батории знают толк в развлечениях». Либо он сказал правду, либо он лучший из выдумщиков, с какими мне когда-либо приходилось сталкиваться.

Меня настораживает то, что Лорд выбрал её комнату. Это неспроста. Вдруг он заставит её заговорить, чтобы выведать тайны замка? Но Ньирбатор не может ополчится против меня, это было бы противоестественно. По крайней мере, пока жива госпожа Катарина. Она для меня и посредница и покровительница.

А в медье дела обстоят намного лучше, чем у меня дома. Заверения Шиндера о благоденствии подтверждаются на деле. Господство Лорда привнесло спокойствие в наше медье. Умён ты или глупый, бедный или богатый – для Лорда важно лишь то, служишь ты ему или нет. Чистокровность, конечно же, не сбрасывается со счётов, но грязнокровок у нас здесь почти нет; говорят, Гзаси, как раз были из таких, и даже больше – они были последними.

Что касается магглов, слова Варега о том, что Волдеморт «переселит» их куда-нибудь, не оправдались. Поубавилось процентов восемьдесят, целые семьи бесследно исчезли, а двадцать ещё живут по обоим берегам Пешты, продолжая путать нам карты. Они, к примеру, мешают нам трансгрессировать прямо в Аквинкум. Из-за них до сих пор приходится переходить мост или звать лодочника, чтобы переправил через реку, ведь эти бездельники могут высматривать из окошек и увидеть нечто сверхъестественное, что скажется на их душевном здоровье. Нашим Обливиаторам магглы побоку, они считают их столь незначительными, что за работу могут и не взяться.

Варег полагает, что Лорд отводит оставшимся магглам некую роль, и я в это верю. Волдеморт обязательно придумает, как пустить в ход этот бесценный биологический образец. Они могли бы, например, послужить неким щитом. Можно наложить на них Империус и натравить на мракоборцев, если те сюда заявятся. Потом во всех газетах напишут о том, что нечестивые мракоборцы перебили беззащитных мужчин, женщин и детей, которые жили в добром здравии под покровительством Волдеморта. Как говорится, высшее искусство лжи cocтоит в том, чтобы базировать cвои выдумки на истинныx фактаx. Тогда Крауч был бы вынужден сложить свои полномочия и убраться.

Моё мнение о Крауче начало несколько меняться. За всё это время он не поймал живьем ни одного Пожирателя, что озадачивает меня. Не то чтоб я хотела этого, но сама его личность занимала меня; мне было интересно понаблюдать за тем, как закон во плоти справится с беззаконием. Живой Пожиратель мог бы вывести на всех остальных, но Крауч расширил полномочия мракоборцев и разрешил убивать при попытке поимки. При этом он даёт много интервью и разглагольствует об одном и том же. Судя по всему, его риторика превосходит все надежды, которые несчастные англичане на него возлагали. Несчастные, потому что возлагают до сих пор. Если пocтараться извлeчь квинтэcceнцию из его cлов – труха да и толькo, ни капли не выжмешь.

Про Дамблдора и вовсе молчу. Его только дети слушать могут. И то сомневаюсь, что наш Миклос поверил бы его наставлениям. У нас говорят: «Добрых дел нет, лишь намерения»

Среда, 13 февраля

– Госпожа, прогоните его! – визжал Фери, падая к ногам госпожи. – Он сущее зло! Он нам даст такого пинка, что мы приземлимся в Тимбукту! Он выпьет все соки из юной Присциллы! На ней лица нет, присмотритесь!

Для пущего эффекта эльф разорвал наволочку у себя на груди.

– Мне не нужны фантазёры, чтобы стряпать и убирать, – гневно отрезала госпожа. На её щеках выступили красные сетки капилляров. – От тебя никакого толку, Фери!

После этой реплики он схватил себя за уши и начал тянуть, чтобы оторвать, но я прокричала:

– Марш на кухню! Будешь надоедать госпоже – пойдешь в личное услужение к сущему злу, понял?

Эльф сломя голову выбежал из комнаты, вопя, что больше никогда не выйдет из кухни.

Оказывается, наш любезный гость очень обидел эльфа: он сжёг его семейное сокровище – старинное кружевное одеяльце ручной работы Фериной прабабушки. Тот накрывал им скамейку в коридоре на третьем этаже, где часто любил присесть после уборки. Вчера поздно вечером Волдеморт, шастая по замку, застал Фери на третьем этаже как раз во время таких посиделок. Он отбросил эльфа к стене ударным заклятием и испепелил одеяльце, да так, что ни праха, ни пепла. У эльфа на левой половине лица и головы протянулся уже пожелтевший синяк.

Это лишь малость, но и эту малость я сочла достаточной для потери всякой надежды на то, что в замке террора не будет. Фери я не жалела: нечего прислуге отдыхать на виду у гостей. Хотя тут я немного погрешила против истины... В силу своей природы Фери не может препираться с госпожой; он инстинктивно возвращается к своим обязанностям и старается угодить. Однако, поговаривают, что обиженный эльф может предать, если ненависть пересилить его природу, а обиды в душе пылают намного дольше, чем дрова в очаге. Короче говоря, если Фери будет винить нас в том, что мы разрешали чужаку так с ним обращаться, это может нам когда-то аукнуться. Недолго поразмыслив, я позволила эльфу применить к синяку заживляющее заклинание. Без разрешения моего или госпожи он не смог бы этого сделать.

Я не вижу Лорда уже второй день. Может, он думает, что я сижу в своей комнате и плачу навзрыд, и что он отбил у меня желание жить и тому подобное. Не дождётся. Дни проходят в томительном безделье, но плакать мне незачем. Я бы пошла к Варегу, но душа как-то не лежит. С ним я отвлекусь, и дурман счастья опьянит меня – возвращаться к делам будет намного тяжелее.

Госпожа снова жалуется мне на то, что Лорд не хочет оказать ей любезность и принять её приглашение на ужин; ей невдомек, где он питается. «После пятого крестража он уже, должно быть, не питается», – чуть не сорвалось у меня с языка. Я ответила ей, что Лорд, наверное, сыт тем, что содержится в кубке Эржебеты.

– Они навевают мне сны... Я многое вижу, но не все могу растолковать. Иногда я злюсь на них, как ты, – рассказывал Миклос мне по-секрету.

Воспользовавшись отсутствием Лорда, я позвала мальчишку, чтобы побеседовать с ним за обедом.

– А я больше не злюсь. – Я ободряюще ему улыбнулась. – Кентавры столько всего предвещают... И они выбрали тебя, доверили тебе эти знания.

Глаза мальчика простодушно смотрели на меня из глубоких тёмных глазниц. Его чистый лоб и пpoницательный взгляд cвидетельствуют о coобразительности, и в то же время чувствуeтся нетипичное для eго возраcта ожесточение. Я уверена, что ему известно куда больше нашего.

– Почему вы с Агнесой больше не колдуете вместе? – осведомился он, застав меня врасплох. Показалось подозрительным, что мальчик сам начал говорить о ней.

– Много чего произошло... я больше не уверена, что знаю её. Кентавры ничего не говорили тебе о ней?

– О ней ничего, – он растерянно помотал головой. – Зато говорят о женщинах в общем.

– Поделишься? – Я готовилась услышать высокие речи о даме сердца, любви до гроба и неприятии амортенции.

– Они предупреждают, чтобы я не торопился выбирать себе невесту, потому что даже одной из тысячи женщин не дано связно мыслить, – бойко протараторил Миклос. – И что нет в целом мире такого бардака, как в женской голове.

Я с силой вдавила ноготь левого указательного пальца в правую ладонь – боль помогла преодолеть накатившую злость. «Теперь я убедилась, что кентавры те ещё отморозки, а такого понятия, как «учтивость», вообще не ведают, – подумалось мне. – Сгребла бы за гриву и изо всех сил треснула головой об кирпичный забор, чтоб аж хрюкнул»

– А ты что скажешь, Миклос? – выдавила я. – Замечал за мной такой бардак?

– У тебя... – Миклос посмотрел на меня так пристально, словно бардак должен был проявиться с минуты на минуту, – нет, не думаю. Но у Агнесы – ещё какой. Она жуткая... Впрочем, обе вы странные. – Миклос вдруг потупил взгляд и залился краской так, что у него покраснели даже руки, даже ногти с «траурной» окаемкой*.

Необъяснимая тоска накатила на меня от воспоминаний, связанных с Агнесой: общие жертвоприношения, обряды и то, как она мне все уши прожужжала о ненависти к родителям. Зародившиеся подозрения на её счёт не дают мне покоя. Вот уж будет мне урок, когда выяснится, что она тут ни при чём. Но если это и вправду была она... Я смотрела на Миклоса и еле сдерживалась, чтобы не схватить его за шиворот и вытрясти из него всё, что он знает. Кентавры, ясный перец, запретили ему делиться знаниями, и это выводило меня из себя, – но я решила не давить на мальчишку и сменила тактику:

– А как ты ладишь с Исидором? Он тебя больше...

– Нет, – поспешно отозвался он. – Я предупредил его, что если он снова вздумает пороть меня, я выманю его в лес и кентавры пустят его на колбасу.

Чистосердечное признание изрядно меня позабавило, и, наблюдая за тем, как Миклос доедает порцию голубиного пирога, я представляла себе, как кентавры сражаются между собой за право измельчить Исидора. «А потом всю ночь будут беспробудно пить, орать песни и время от времени порываться спалить медье», – подбросил голос разума. Животные, что с них возьмёшь...

– Миклос, а почему ты всегда гуляешь на луговине. Там же Свиное Сердце... Разве оно тебя не пугает?

Мальчик оживился, будто речь шла о его королевстве.

– Почему оно должно меня пугать?

– Ну как же... вот я когда подхожу к нему, чувствую, словно сам воздух хочет наброситься на меня. Я часто вижу тебя из окна, как ты там с малышнёй возишься...

– Свиное сердце – это своего рода источник магии. Просто он тебя отвергает, – мальчик невинно захлопал длинными чёрными ресницами.

– Как это? Как это отвергает? С какой стати источнику меня отвергать?

– Графиня сбрасывала в тот желоб сердца своих жертв. Поэтому луговина отвергает всех Баториев. Мне кентавры всё рассказали...

Миклос правильно истолковал мой разинутый рот, – я была потрясена, – и не спеша приступил ко второй порции голубятины.

Примечательно, что в Дурмстранге профессор Картахара, преподаватель истории магии, рассказывал нам иное. Он красочно описывал, как в ночь на первое ноября целая деревня приносила двух-трёх магглов в жертву. В ту ночь Графиня была лишь одной из многих. Похоже, со временем история подверглась существенному искажению.

– Ты же знаешь, что я не из Баториев, Миклос, – промолвила я, не вдаваясь в длинную историю.

Положив порцию голубиного пирога в мою тарелку, мальчик придвинул её ко мне, совсем как взрослый. И сразу же на меня обрушился новый «ком» откровения:

– Не меньше виноваты и семьи, которые с ними породнились.

– Тогда... как мне искупить вину? Ну, чтобы я смогла подойти к Свиному Сердцу?..

– Никак. Грядёт расплата... Не смотри ты так на меня, Приска... Это кентавры вещают, я же тебе зла не желаю.

Я оторопела. Мысли вихрем метались в моей голове.

– Ты что-то замалчиваешь, Миклос?! Кентавры что-нибудь говорили обо мне? А о Тёмном Лорде? Заколебалась я тут торчать в неведении! Кончай увиливай и расскажи мне всё! Прошу тебя!

– Ну, они говорят... Ньирбатор проглотил столько душ... всем и так известно... бездну, мол, не утолить, хищника не укротить... говорят, замок притягивает себе подобных, – мальчик бессвязно бубнил, и мне стоило немалых усилий, чтобы понять, кто что говорит. Голос Волдеморта, назвавшего мой дом бездной, как ножом резанул моё сознание, точно пирог с треклятой курятиной.

– Чернокнижник думает, что заметает за собой все следы, – понизив голос до шепота, говорил мальчик. – Но это только для человеческого взора, а кентавры по звёздам наблюдают за каждым его движением.

Я ничего не ответила, а положила ему третью порцию пирога, чтобы он продолжал есть и больше не пугал меня откровениями. Зачем я только спросила... Сама уже была не рада добытой информации.

– Я скажу тебе ещё кое-что, – Миклос вдруг придвинулся ко мне поближе и заговорил, вперив взгляд в свои башмаки. Я лишь кивнула, готовясь узнать, что не доживу до лета. – Кентавры говорят, что после больницы ты изменилась, твоё созвездие потеряло чёткие очертания. А позавчера, когда я пришёл с ночёвкой, они поведали мне, что на тебе Метка.

– Какая к черту Метка?

– Я не уверен. Что-то вроде этого они раньше говорили о Каркарове. Но у него я видел... – Мальчик осекся, а затем взял мою левую руку и закатил рукав, – а у тебя нет.

Мое терпение лопалось.

– О чём ты говоришь? Я не понимаю, что ты высматриваешь...

– Тебе ли не знать?

Я уставилась на него и нахмурилась. Миклос тяжело вздохнул.

– Чёрную метку выколдовывают не только в небе, её наносят на тело. На левое предплечье, как татуировку. Так делают всем Пожирателям.

– Тёмный Лорд клеймит своих слуг как скот? Ты в своём уме, Миклос?! Ха-ха-ха!

– Не смейся! Кентавры видели её у тебя! – Миклос засунул руки в карманы и надулся.

– Но у меня её нет!

– Значит, будет!

– Ещё чего! – вспылила я, а потом вспомнила о Каркарове в доме Бартока. Мне стало дурно.

В гостиной повисло тягостное молчание. Я видела, что Миклос был расстроен, и что ему действительно было нелегко втолковывать мне туманные речи лесных женоненавистнических вонючек.

– Пожалуйста, не сердись на меня, – мягко обратилась я к нему, браня себя за несдержанность. После безропотной сдержанности с Лордом очень тяжело общаться с другими на равных. – Есть ли что-нибудь ещё, о чем бы ты хотел мне сообщить?

Миклоса долго просить не пришлось. Пугающий взрослый блеск мерцал в его детских глазах, когда он говорил мне следующее:

– Им было тяжело наблюдать за тобой с тех пор, как созвездие поблекло, но теперь они уже и не желают.

– Не желают?.. Как это? – Я ощутила, как что-то внутри меня оборвалось.

– Они сказали... – начал Миклос, но вдруг замялся. Съёжившись под мой моим требовательным взглядом, он продолжил: – Сказали, что ты пошла против всего живого, и что это связано с чернокнижником. Я мало что смыслю в этом. Словом, кентавры отвернулись от тебя. Извини, что говорю тебе такое. Но ты э-э... ты не переживай, ладно?

Я кивнула, внутренне закипая.

Когда мой взгляд упал на поленья в камине, одно из них затрещало и пыхнуло жаром, наполнив комнату тяжелым запахом сосновой смолы. На пол посыпался каскад искp, которые шипели, соприкасаясь с холодным камнем.

Детская непосредственность Миклоса всегда действовала на меня успокаивающе, несмотря на то, что речи его почти всегда были пугающими. Но то, что я услышала в этот раз, убило меня наповал. Да уж, а я только-только решила, что никогда не буду злиться на говорящих шкап. Можно подумать, я просила за мной наблюдать. Можно подумать, я что-нибудь потеряю, если они не станут. Но зная, что я в такой опасности, они тем более должны были бы присматривать за мной... У меня на душе неприятно заскребло. Безмозглые животные, их всех надо притащить на луговину. А что за вздор они лепечут о женщинах! У меня было такое чувство, точно я проглотила горячий уголь, внутри всё горело. Вот бы вонзить в лошадиную шею кинжал, достать ещё трепещущее сердце... бросить его на каменный валун посреди луговины... А потом с умиротворением наблюдать, как падальщики бьются над останками. Я представила себе это так ярко, что мне на руке померещилась тёплая струйка крови.

Отец ненавидел кентавров. В силу своей работы он много путешествовал, и с кентаврами у него было несколько памятных инцидентов. Даже после перемирия они заграждали ему пути и всячески пакостили, например, намеренно поджигали терновники, когда наступала ожидаемая пора для тесания терновых палочек и насылали болезнетворные проклятия на деревья. В итоге у отца оказались два пленённых кентавра, которых он приволок домой, не зная, что с ними делать, ведь они были полудикие и угрожали ему. Отец понял, что отпускать их нельзя. В итоге они стали ему чем-то вроде упырей. Но он не применял волшебную палочку, считая кентавров недостойными её применения; он брал жердину потолще и хлестал их по чему попало. Эти существа злопамятны. Они жаждут своей Немезиды. Лучше б они подобру-поздорову покинули эти леса. А отцу всё же следовало поступить иначе: содрать шкуру с лошадей и вывесить в лесу как знамя. Тогда они бы усекли, что в Ньирбаторе никто не...