Текст книги "Шеф Хаоса. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Розин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 32 страниц)

Глава 4

Сфера во рту растворилась мгновенно – даже жевать не пришлось. Просто теплая жидкость растеклась по языку, и я сглотнул.

Несколько секунд ничего не происходило. Я стоял на коленях, смотрел на пустые ладони, слушал тишину леса. Только сердце сильно колотилось, да дыхание вырывалось хриплыми толчками.

А потом внутри что-то взорвалось.

Жар пришел из желудка, волной, ударившей сразу во все стороны. Тело не слушалось. Мышцы свело судорогой, я завалился на бок. Боль росла, распирала изнутри, искала выхода.

Сознание держалось на тонкой нитке. Я цеплялся за него, понимая, что если отключусь, то не очнусь. В книге были те, кто не пережил поглощения.

Я не стану одним из них. Не для того тащился через три периметра, терял кровь, замерзал, рисковал жизнью, чтобы сдохнуть сейчас, когда Орб уже внутри, когда эссенция лежит в рюкзаке, когда Витька ждет в больнице.

Боль продолжала жечь, но я перестал ей сопротивляться. Просто лежал и ждал, когда она пройдет.

И она прошла.

Сначала жар ослабел в ногах, потом в руках, потом отпустил грудь. Осталась только глухая пульсация в висках и странное ощущение пустоты внутри.

Я лежал на спине, глядя в уже светлеющее небо, и чувствовал, как возвращается способность дышать. Грудная клетка ходила ходуном, легкие хватали воздух, сердце колотилось где-то в горле. Но боли не было.

Попробовал пошевелить рукой – получилось. Ногой – получилось. Приподнялся на локтях – и понял, что сил нет совсем. Мышцы дрожали от перенапряжения, голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна.

Я опустился обратно, уткнулся лицом в холодную траву, и провалился в темноту.

* * *

Проснулся от холода. Все-таки ночь, пусть и майская, оставалась ночью, тем более в лесу. Руки и ноги затекли, шея затекла, во рту пересохло так, что язык прилип к небу.

Открыл глаза – вокруг было серо. Рассвет. Ранний, едва начавшийся. Небо на востоке светлело, но солнце еще не показалось. Деревья стояли черными силуэтами, на ветках блестел иней.

Я сел.

Тело ломило. Каждая мышца, каждая кость, каждый сустав отзывались тупой, ноющей болью. Голова гудела, будто по ней били молотком, во рту пересохло, ладонь, которую я резал, пульсировала под бинтами. Слабость накатывала волнами, стоило только пошевелиться.

Но я выжил.

Я выжил.

Улыбка растянула губы сама собой. Несмотря на боль, холод, слабость – я сидел в центре аномалии, с пустыми контейнерами рядом, и внутри меня горела новая сила. Я чувствовал ее – она пряталась где-то в глубине, ждала, когда я позову.

Интересно, какая? Надо проверить.

Я огляделся, нашарил рядом керамический нож – белое лезвие тускло блестело в рассветном свете. Поднес к левой руке. Подушечка указательного пальца – немного, чиркнуть, чтобы выступила кровь. Лезвие полоснуло по коже, тонкая алая полоска набухла, собралась в каплю.

Сосредоточился. Внутри, где-то в груди, шевельнулось тепло. Оно было там всегда, но сейчас я позвал его, потянул к руке, к пальцу, направляя, как учила книга. Толком не понимая как, просто желая, чтобы сила пошла туда, куда нужно.

Капля крови на пальце вспыхнула.

Яркое, оранжево-красное пламя вырвалось из нее, обожгло кожу. Я отдернул руку, но было поздно – капли сорвались с пальца, разлетелись в стороны, упали на землю. Там, где они коснулись грязи, вспыхнули крошечные очаги – огоньки размером с монету, яркие, жадные. Они шипели, жгли траву, оставляли черные проплешины.

Они горели довольно долго, секунд по двадцать. Потом погасли, оставив после себя только дымок и черные точки на земле.

Я смотрел на них, потом на свой палец, с которого все еще сочилась кровь. Потом перевел взгляд на небо, на деревья, на рюкзак с контейнерами внутри.

Пламя. Я стал магом пламени.

Откинулся назад, оперся спиной о ствол дерева и закрыл глаза на секунду. Радость распирала грудь, несмотря на боль во всем теле и слабость от кровопотери. Получилось.

Улыбка не сходила с лица.

Но когда эмоции немного улеглись, в голову полезли мысли. Просто иметь магию – мало. Надо понимать, что с ней делать дальше.

Магия огня относилась к школе Элементов.

И в большинстве случаев, поглотив первый Орб, человек привязывался к конкретной школе. Все последующие Орбы должны были быть из той же школы, иначе они просто не сработают.

Главный герой «Крови и Стали», Игорь Стальнов, был как раз Элементалистом, причем поглощал только Орбы с магией металла. И синергия элементов внутри одной школы позволила ему стать сильнейшим магом планеты.

Однако у него было преимущество – «чутье стали», уникальная способность находить именно Орбы с магией металла, снова и снова углубляя синегрию. Без этого дара он бы не добился такого могущества – слишком редко попадались нужные Орбы, слишком много конкурентов охотились за ними.

У меня такого чутья не было. Но у меня были знания из книги.

Открыл глаза, посмотрел на руку, которая только что плевалась огнем. Орб, который я проглотил, был не обычным. Я выбрал его специально. В книге его называли «проклятым» или, если более официально, «обратным».

Раз на сотню, может, реже, попадались Орбы с обратным свойством. Они не привязывали человека к той школе, чья магия в них содержалась. Тот, кто проглощал такой Орб, становится «полукровкой», или «бродягой», как их называли в поздних книгах. Презрительная кличка для тех, кому не повезло.

Для полукровок все работало иначе. Они не могли развивать одну школу – вместо этого они брали по одному виду магии из каждой школы. Школ было восемь, а значит полукровки могли обрести восемь разных видом магии.

На первый взгляд звучало выгодно. Эдакий универсальный солдат, готовый к любой ситуации. Но на практике полукровки почти всегда были слабее обычных магов.

Потому что они не могли пользоваться синергией магии. Объединение, грубо говоря, магии огня и магии воздуха – двух видов магии Элементальной школы, было не просто сложением 1+1. В зависимости от мастерства мага при сложении одного и одного могло получиться два с половиной, три, а то и все десять.

Полукровка с магией разных школ же оставался просто суммой единичек. И чем дальше, тем больше становился разрыв между полукровками и обычными магами.

Я знал это. Знал, когда выбирал этот Орб. Знал и все равно пошел сюда.

Во-первых, достижение высоких уровней магии обычным образом требовало в том числе и немалого таланта, который у меня далеко не факт, что был. Одно дело – читать о магии в книге, и совсем другое – использовать ее самому.

Даже понимая теорию лучше, чем кто-либо из живущих, на практике я мог оказаться полным профаном. А тот метод, который я собирался применить, куда меньше зависел от таланта и куда больше – от знаний.

Второй же причиной, почему я выбрал проклятый Орб, был один персонаж из «Крови и Стали». Главный антагонист всего цикла, финальный босс, ожидающий Игоря Стального в сердце Ока Бури. Настолько сильный, что даже у Игоря, который к финалу был официально признан сильнейшим магом планеты, не было никакой уверенности в победе над ним.

И он тоже был полукровкой. Бродягой, презренным универсалом, над которым смеялись чистые маги.

Вот только он нашел способ стать сильнее. Нужны были два фактора: грамотный подбор видов магии, а также одна хитрость, основанная на максимально полном понимании магии.

Я, прочитавший книгу почти до самого финала, разумеется, знал этот секрет. Использовать ту же комбинацию, что и главгад, не хотел, но за семь лет я чисто от скуки уже составил множество самых сложных и гармоничных сочетаний. Магия огня подходила минимум к пяти, и это из тех, что я мог вспомнить сходу.

Так что, может быть, у меня появится шанс. Не стать сильнейшим – на это даже не надеялся, да и не нужно мне было оно. Но получить достаточно силы, чтобы защитить ресторан, брата, себя. Чтобы не сдохнуть в первые же месяцы Века Крови, когда магия вырвется наружу и перекроит мир.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри пульсирует новая сила. Огонь ждал своего часа, прятался где-то в глубине, готовый вырваться по первому зову.

Я сидел, прислонившись к дереву, и смотрел, как небо светлеет. Час, наверное, прошел. Солнце еще не встало, но серость рассвета сменилась нормальным утренним светом. Вокруг зашевелились птицы, где-то далеко залаяла собака – обычные звуки обычного леса, от которых я отвык за эту ночь.

Сладости в рюкзаке почти закончились. Последний кусок шоколада растаял во рту и у меня осталась одна-единственная плитка, которую я усилием воли приберег на обратную дорогу.

По идее теперь, когда я стал магом, как минимум третий периметр будет оказывать на меня меньший эффект, но в том, что это все еще будет очень сложно, я не сомневался.

Силы понемногу возвращались.

Я поднялся, подхватил рюкзак. Вернулся к тому месту, где оставил свои вещи и телефон. Он лежал на куче одежды, экраном вверх. Я нажал кнопку – ноль реакции. Экран был черным, корпус – холодным. Что-то внутри сдохло окончательно. Может, аккумулятор, может, плата – какая разница.

– Отлично, – буркнул я, засовывая мертвый аппарат в карман.

Обратный путь занял еще час. Я снова напялил на себя все слои одежды, оставленные у границы, и рванул через зону высасывания. Теперь я знал, чего ждать, и мана в крови сопротивлялась потере энергии, но сильно легче не стало.

Тот же холод, выедающий тепло изнутри, та же слабость, наваливающаяся с каждой секундой. Но я знал, что смогу, и в итоге выбежал на ту сторону, даже ни разу не запнувшись и только там упал на колени, ловя ртом воздух.

Потом – второй периметр. Там я скинул тонны одежды и убрал в рюкзак.

Карандаши, которых осталось меньше половины, снова полетели вперед, проверяя пространство на невидимые ловушки. Я обходил точки искажений, двигался медленно, осторожно. Было бы максимально тупо сдохнуть тут после всего, что я уже сделал.

Через полчаса я вышел в первый периметр. Не опасный, просто очень раздражающий и дискомфортный. Его я покинул еще минут через десять, снова оказавшись в обычном лесу.

Аномалия на этом месте рассосется через пару дней.

До деревни шел еще минут сорок. Солнце уже поднялось, когда я вышел к крайним домам. Где-то залаяла собака, запахло дымом из трубы.

Мотоциклетную защиту я снял еще на опушке, засунул в рюкзак. В обычной одежде, грязный и помятый, я выглядел как заблудившийся турист – не самый подозрительный вариант.

Однако в первых трех домах захлопнули двери прямо перед моим носом. Старухи в платках смотрели волком, бормотали что-то про «ходють тут всякие», и я уходил, не споря. Одна даже перекрестила меня вслед – то ли от греха подальше, то ли жалеючи.

Четвертый дом – калитка открыта, на крыльце мужик лет сорока, в тельняшке, с сигаретой. Сидел на табуретке, грелся на солнышке. Я подошел, поздоровался. Он глянул на меня цепко, но страха в глазах не было.

– День добрый, – сказал я. – Извините, не поможете? Автостопом ехал, телефон сломался. Нужно в Москву вызвать такси.

– В Москву? – он прищурился, затянулся. – Местные бомбилы тебя в Москву не повезут, зуб даю. Тут до станции полчаса, электрички ходят. Туда – подкинут запросто.

– Тоже пойдет, – кивнул я. – Главное – позвонить.

Мужик помолчал, разглядывая меня. Видел, что я не бомж – одежда нормальная, рюкзак походный, говорю внятно.

– Ладно, – сказал он наконец.

Он достал телефон, набрал номер. Я слышал, как на том конце ответили.

– Слышь, Петрович? Да, это Санек. Да. Тут человеку надо до станции, заберешь? Ага. Через двадцать минут? Давай.

Он сбросил звонок, посмотрел на меня.

– Петрович подъедет, довезет до Конаково. Там станция. Договоришься с ним сам. Пока можешь на крыльце подождать. В дом не пущу, извини, у меня там отец старый, перепугается еще не дай Бог.

Я кивнул.

– Спасибо.

Через полчаса подъехала старая «шестерка», битая-перебитая, с дребезжащим мотором. За рулем был дедок лет семидесяти, в кепке, с прокуренными усами.

– Садись, – сказал он, открывая дверь. – До Конаково пятьсот.

Я сел на переднее сиденье, закинул рюкзак в ноги. Машина тронулась, запрыгала по ухабам.

– Что ты, парень, по лесу шлялся? – спросил дед, поглядывая на меня. – Зачем? Грибы нонче не растут, холодно.

– Гулял, – уклончиво ответил я. – Люблю природу.

– Ага, – он усмехнулся. – Вижу, как погулял. Грязный весь, как черт.

Я промолчал. Дед оказался неболтливым – больше вопросов не задавал, только крутил баранку и изредка кашлял.

До станции доехали еще за полчаса. Я отдал пятьсот, вышел, побрел к кассам. Электричка пришла быстро, мне повезло. Я забился в угол, поставил рюкзак между ног, закрыл глаза и снова вырубился, придя в себя, уже когда меня толкнул в плечо выходящий на конечной станции вокзала другой пассажир.

Вышел, вошел в метро, пересел на кольцо, потом на зеленую ветку. В метро было людно – обычный день, и обычные люди, которые понятия не имели, что через неделю их жизнь перевернется. Я смотрел на них и чувствовал себя пришельцем из другого мира.

К больнице подходил уже во втором часу. Назвал фамилию брата, показал паспорт, сказал, что пришел навестить.

Девушка на регистратуре глянула на меня без интереса, пробила по базе, выдала пропуск.

Медсестра повела меня на этаж. Лифт заскрипел, поехал медленно, со скрежетом. На третьем мы вышли, прошли мимо ряда дверей. У палаты она остановилась.

– Только за ширмой, – сказала строго. – Пациент в тяжелом состоянии, лишние контакты ни к чему. Пять минут. Я зайду, проверю.

Я кивнул, зашел. Та же палата, та же ширма, верхняя половина прозрачная. Подошел, заглянул через пластик.

Витька изменился. Здоровый румянец, который я видел вчера вечером, исчез. Лицо было опухшим, серым, как у утопленника, черты расплылись, кожа натянулась на скулах. Глаза закрыты, губы синюшные, растрескавшиеся.

На щеках, на шее, на руках виднелись фиолетовые узоры, которые стали толще, ярче. Они пульсировали в такт дыханию. Грудь поднималась едва заметно.

Я сжал зубы.

Медсестра заглянула в палату, убедилась, что я за ширмой, и ушла. Шаги затихли в коридоре. Я слышал, как где-то хлопнула дверь, зазвенела посуда.

Я выждал минуту, прислушиваясь. Тишина.

Подошел к двери, повернул защелку. Рюкзак положил на пол. Расстегнул основной отсек, достал контейнер с эссенцией. Густая, темно-алая, почти черная жидкость колыхалась внутри, пахла железом так сильно, что на секунду закружилась голова.

Отбросив штору, подскочил к койке. Стащил с лица Витьки кислородную маску. Разжал челюсть – легко, мышцы были расслаблены. Язык был белый, сухой. Поднес контейнер к губам, наклонил.

Густая жижа потекла в рот. Витька не глотал – она просто заливалась внутрь. Я лил медленно, стараясь не пролить мимо. Часть стекла по подбородку, закапала на подушку, на простыню, оставляя темные, маслянистые пятна. Плевать. Главное, что большая часть ушла внутрь.

Я лил, пока контейнер не опустел наполовину. Потом убрал, закрыл крышку, сунул в рюкзак. Вытер рукавом подбородок брата, поправил подушку.

В палате повисла тишина. Только аппараты пищали ровно, монотонно. Я смотрел на брата и ждал…

Глава 5

Эссенция сработала почти мгновенно. Фиолетовые узоры, густо покрывавшие лицо и шею, дрогнули, будто по ним прошла волна. От губ, куда я вливал жижу, к вискам, ко лбу, вниз к подбородку – они бледнели, истончались, исчезали прямо на глазах.

Сначала стали светло-фиолетовыми, потом розоватыми, потом просто серыми линиями, которые растворились в коже. Через несколько секунд от них не осталось и следа.

Опухлость спадала медленнее, но заметно. Щеки опадали, веки перестали нависать над глазами, губы обрели нормальный цвет. Кожа на лице брата разглаживалась, возвращалась к жизни. Синюшные пятна на скулах и шее держались, но и те быстро начали бледнеть.

А потом Витьку затрясло.

Дрожь началась с пальцев – мелкая, частая, перекинулась на кисти, на руки, на плечи. Через несколько секунд его трясло всего, койка ходила ходуном, зубы стучали с противным цоканьем. Голова моталась по подушке, руки дергались, ноги били по матрасу.

Я знал, что это нормально. Исцеление от отравления маной всегда сопровождалось судорогами и дрожью. Тело выводило остатки маны, возвращалось к нормальной жизни. Это было не опасно.

Но вид был тот еще.

Я отскочил от койки, шмыгнул за ширму, делая вид, что просто стоял и ждал. Пальцы сами нащупали защелку на двери, провернули – щелчок, дверь открыта.

В коридоре загремели шаги. Быстрые, тяжелые, несколько пар. Дверь распахнулась, в палату влетел Игорь Семенович, за ним – две медсестры. Врач, запыхавшийся, с взлохмаченными седыми волосами, в расстегнутом халате, метнулся к койке, на ходу бросая взгляд на меня.

– Что вы сделали? – голос его был резкий и требовательный.

Я развел руками, пожал плечами.

– Ничего. Стоял за ширмой, как вы просили. Потом он просто начал трястись.

Врач не поверил. Это читалось в глазах, и в том, как он сжал челюсти до выступивших желваков. Но спорить не стал, а развернулся к койке.

Я смотрел, как они суетятся. Медсестры поправляли капельницы, щупали пульс, меряли давление. Одна прижимала фонендоскоп к груди Витьки, вторая вглядывалась в экран кардиомонитора. Игорь Семенович светил фонариком в зрачки, слушал дыхание, что-то бормотал под нос.

– Давление сто на шестьдесят, пульс восемьдесят, сатурация девяносто шесть, – выпалила одна из медсестер, не отрывая глаз от прибора.

– Рефлексы в норме, зрачки реагируют, – добавила вторая, откладывая фонарик.

– Температура тридцать шесть и шесть, – сказала первая, глянув на градусник.

Игорь Семенович выпрямился, уставился на Витьку. Тот лежал, уже не трясясь, дышал ровно, глубоко. Грудь поднималась и опускалась спокойно, без хрипов. Глаза открылись – сначала мутные, непонимающие, потом сфокусировались на враче.

– Где я? – голос брата был хриплый, простуженный, но живой.

– В больнице, – сухо произнес врач. – Вы были в коме. А сейчас…

Он замолчал, глядя на Витькино лицо. На чистое, без фиолетовых узоров, почти нормальное лицо. Только синяки под глазами – следы бессонницы, а не болезни. Потом врач перевел взгляд на меня.

Я стоял в углу, руки в карманах, лицо – кирпичом. Внутри все пело, но снаружи ни мускул не дрогнул.

Врач открыл рот, закрыл, снова открыл. Видно было, что внутри у него все кипит – от непонимания, от злости, от того, что он, опытный специалист, не мог объяснить происходящее. Руки его мелко дрожали, он сжал их в кулаки.

– Выйдите, – сказал он мне. Жестко, приказным тоном.

Я кивнул, сделал шаг к двери, остановился.

– Я подожду снаружи, – сказал спокойно. – Но если вы не найдете никаких плохих симптомов, то хочу забрать брата домой. Нам нужно обсудить кое-что важное.

Последние слова я выделил интонацией и перевел взгляд на Витьку. Тот смотрел на меня – удивленно, непонимающе, но уже с какой-то искрой узнавания в глазах. Он шевельнул губами, будто хотел что-то спросить, но не решился.

– Идите, – повторил врач. Уже тише.

Я вышел.

В коридоре пахло лекарствами и хлоркой, где-то далеко гремели посудой, разговаривали санитарки. Я сел на пластиковый стул у стены, вытянул ноги, закрыл глаза. Сил не было совсем – тело ломило и хотелось спать так, что веки слипались сами собой.

Мимо ходили медсестры, редкие пациенты в халатах, санитарки с тележками. Кто-то спросил, не нужно ли воды, я отказался. Время тянулось бесконечно.

Час. Полтора. Два…

Я задремал пару раз, но каждый раз дергался от каких-то посторонних звуков. Мысли путались, перед глазами плыли картинки – лес, снег, карандаши, взрывающиеся в воздухе, алый свет Орба. Я мотал головой, прогоняя видения.

Где-то на втором часу дверь палаты открылась, вышел Игорь Семенович. Увидел меня, подошел, немного подумав, сел рядом. Вид у него был еще более уставший, чем два часа назад – глаза красные, под ними мешки, халат мятый.

– Сергей, – начал он. – Что вы сделали?

– Я не понимаю, о чем вы, – ответил я, глядя ему прямо в глаза.

– Не надо. – Он махнул рукой. – Я видел вашего брата. У него были симптомы, которых нет ни в одном медицинском справочнике. Кожные покровы с фиолетовым оттенком, отечность внутренних органов по данным УЗИ, критическое угнетение ЦНС. Прогноз – летальный в течение трех суток. Сейчас он сидит на койке, пьет чай и интересуется, когда его выпишут. Все показатели в норме.

– Может, просто повезло? Или это – медицинское чудо?

Врач смотрел на меня долго, изучающе. Я выдержал взгляд, не отвел глаз.

– Знаете, – сказал он тихо. – Я за сорок лет работы видел всякое. Чудесные исцеления, спонтанные ремиссии, ошибки диагностики. Но такого – никогда. Я не знаю, что вы сделали. И, честно говоря, не хочу знать.

Он вздохнул, покачал головой.

– Идите. Забирайте своего брата. Но если что-то изменится – вы в курсе, где нас искать, – добавил он.

– Спасибо, – сказал я искренне.

Он развернулся и ушел, не прощаясь. Шаркающая походка, сгорбленная спина – он выглядел старым и уставшим.

Я поднялся, вошел в палату. Витька сидел на койке, одеваясь. Пока завязывал берцы, вошла медсестра, поставила в угол рюкзак, почти такой же, как тот, с которым я лазил в аномалию, только не зеленый, а серый.

Я хмыкнул. Это были отцовские подарки нам на Новый Год. И судя по виду витькиного, несравнимо более потрепанного и в нескольких местах даже явно зашивавшегося, он этим подарком очень дорожил.

Вид у него самого был помятый, но здоровый. Опухоль сошла полностью, синяки побледнели до легкой желтизны, фиолетовых узоров не было. Только глаза чуть красные – то ли от недосыпа, то ли от пережитого.

Медсестра протянула ему бумаги, он расписался, забрал вещи. Поднялся, прошел мимо меня к двери, даже не взглянув. Плечи напряжены, спина прямая – уходить собрался, как будто меня нет.

Я догнал его в коридоре, взял под локоть. Жестко, с нажимом, пальцы впились в руку выше локтя.

– Ты сейчас поедешь со мной, – заявил я.

Витька дернулся, вырывая руку. Силы у него всегда было много.

– Отвали, Серега, – зло ответил он. – Я сам разберусь. Ты даже не представляешь, что происходит. Не лезь в это.

– Я уже влез. – Я схватил его еще раз, развернул его к себе, посмотрел в глаза. Злость поднималась изнутри, горячая, как-то пламя, что теперь текло по моим венам. – Твои дружки уже угрожали спалить «Семнадцать вкусов». Вчера у больницы. Сказали, если я им не помогу найти какую-то твою вещь, ресторан сгорит. Так что мне поздно отваливать.

Витька замер. В глазах мелькнуло удивление, потом страх, потом вина. Он сглотнул, дернул кадыком.

– Они… – начал он и осекся.

– Да. Они. – Я не отпускал локоть. – И еще, Вить. Ты правда думаешь, что сам вылечился? От болезни, которая отправила тебя в кому и поставила в тупик всех врачей? Которой ты заболел, потому что полез в странную зону с аномалиями как у Стругацких и вытащил оттуда какую-то хрень?

Он смотрел на меня долго. Взгляд метался по лицу, искал ответы.

– Откуда ты… – начал он и осекся. Голос сорвался.

– Потом. – Я отпустил локоть. – Сначала едем. Поговорим дома. Спокойно, без свидетелей.

Витька помялся, глянул в сторону выхода, где светилась табличка «Выход», потом на меня.

– Ладно, – сказал он наконец. Тихо, без прежней агрессии. – Поехали.

Я кивнул и пошел к лифту. Сзади зашаркали его шаги.

Мы вышли из больницы и молча двинулись к метро. Витька шел рядом, смотрел под ноги, руки в карманах куртки. Я тоже молчал.

В голове крутилось все, что я хотел ему сказать за эти пять лет. За то, что сбежал, когда родители умирали. За то, что не приехал на похороны – даже не позвонил, не написал, не объяснился. За то, что объявился только сейчас, притащив на хвосте ворох проблем. Слова толкались в горле, просились наружу, жгли язык.

Я сжимал зубы и молчал.

Потому что сейчас было не время. Потому что через неделю начнется Век Крови, и личные счеты придется отложить, засунуть глубоко подальше и забыть до лучших времен. Потому что Витька – единственный, кто остался рядом, и его сила, опыт и умение драться могут стать решающими, когда магия полноценно вырвется наружу и мир полетит в тартарары.

Злоба никуда не делась. Она сидела внутри, грызла изнутри, скреблась когтями, но я заставлял себя думать о другом. О периметрах аномалий. О Кровавых Орбах. О том, что бандиты с «Гелендвагена» не простят долгов и придут за ответом уже не через три дня, а сразу когда узнают, что Витька очнулся.

Мы спустились в метро, сели в вагон. Народу было мало – середина дня, будни, все на работе. Витька уставился в окно на мелькающие стены тоннеля, на редкие огни станций. Я смотрел на его отражение в стекле.

Бородатый, лохматый, с глубоко посаженными глазами. Он за эти годы заматерел и посуровел. Интересно, осталось ли в нем что-то от того парня, что учил меня драться во дворе и сбегал из дома на ночные мотогонки?

Поезд тащился медленно. Станция за станцией. Мы вышли на Семеновской, прошли через дворы к ресторану. Под ногами хрустел лед, ветер задувал под куртку, но я почти не чувствовал холода – слишком много всего навалилось.

«Семнадцать вкусов весны» встретил нас темными окнами и закрытой дверью. У входа, заглядывая в окна и прикладывая ладони козырьком к стеклу, стояли двое. Мужчина и женщина, лет сорока, одеты прилично – он в пальто, она в пуховике с меховым воротником.

Я узнал их сразу – постоянные гости, приходили пару раз в месяц, заказывали столик у окна. Он – любитель фирменных котлет с картофельным пюре, она – всегда брала ризотто с белыми грибами и просила добавки сыра.

Я убрал ключи в карман, подошел.

– Здравствуйте, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и доброжелательно. – Извините, сегодня ресторан закрыт. Технические проблемы.

Мужчина обернулся. Лицо недовольное, брови сдвинуты к переносице, губы поджаты.

– Как закрыт? – голос с претензией, громкий. – А мы специально приехали. У жены день рождения, хотели отметить, как всегда.

– Но сегодня правда не можем. Проблемы с поставками. Извините, пожалуйста.

Женщина вздохнула, дернула мужа за рукав пальто.

– Пошли, Коля, раз закрыто. Может, в «Якиторию» сходим?

Но Коля не унимался. Он шагнул ко мне, сокращая дистанцию, заговорил еще громче, с нажимом:

– Слушай, я понимаю, проблемы, но у нас день рождения, мы рассчитывали, планировали. Жена хотела именно ваше ризотто, она его нигде больше не ест. Может, все-таки откроете? Мы по-быстрому, поедим и уйдем. Мы ж постоянные клиенты, не первый год ходим. Я готов заплатить вдвое.

Он развел руками, показывая, что ситуация пустяковая и я могу войти в положение. Женщина за спиной вздыхала, но уже с интересом ждала, чем кончится.

Я открыл рот, чтобы объяснить еще раз, подобрать слова повежливее, чтобы не обидеть постоянных гостей, но сохранить лицо и не впускать их внутрь. В голове крутились варианты – «санэпидемстанция», «прорыв трубы», «карантин».

Витька шагнул вперед раньше.

Он просто встал между мной и мужиком. Встал и посмотрел сверху вниз. Брат был на полголовы выше меня, широченный в плечах, борода лохматая, глаза тяжелые, прищуренные, еще красные после болезни.

Он даже руки из карманов не вынул, но сам факт его присутствия подействовал лучше любых слов. Он навис над мужиком, как скала.

– Сказано же – закрыто, – голос низкий, без эмоций, ровный, как асфальт. – Валите.

Мужик попятился. Лицо его из недовольного стало испуганным, глаза забегали. Женщина дернула его за рукав сильнее, зашептала что-то испуганно.

Он глянул на Витьку, потом на меня, открыл рот, хотел что-то сказать, но передумал. Развернулись и ушли, быстро, почти бегом, только каблуки застучали по асфальту.

Я проводил их взглядом и повернулся к брату.

– Ты чего? – вырвалось само. – Это постоянные гости, они…

И осекся.

Потому что, глядя на удаляющиеся спины, на то, как мужик оглядывается и ускоряет шаг, я понял, что в этом не было смысла.

Меньше чем через неделю наступит первое июня. Начнутся выплески. И мир полностью изменится.

Вежливость, политкорректность, лояльность клиентов – все это станет пылью, воспоминанием о старом мире, которого больше не будет никогда.

Витька сделал правильно. По-своему, грубо, по-хамски, но правильно. В новом мире такие, как этот Коля, не будут слушать вежливые объяснения. Они будут ломиться в дверь, если почувствуют слабину, угрожать, навязывать свои рамки.

– Спасибо, – сказал я.

Он удивился. Это читалось в том, как дернулась бровь, как он чуть наклонил голову, переспрашивая:

– Чего?

– Спасибо, – повторил я. – Ты прав. Надо учиться такие разговоры решать по-другому.

Витька помолчал, глядя на меня. В глазах мелькнуло то ли облегчение, то ли уважение, то ли удивление, что я не начал читать нотации.

– Быстро ты, – сказал он негромко. – Я думал, сейчас начнешь про вежливость, про клиентов, про то, что я все испортил.

– Начну, – усмехнулся я. – Но потом. Когда будут гарантии, что мы переживем следующий день.

Я достал ключи, отпер дверь. Вошли внутрь, я задвинул щеколду, провернул ключ в замке. Тишина ресторана обступила нас – пустые столики, стулья на них, барная стойка, за которой темнела открытая кухня, насколько я знал, одна из первых в Москве. Пахло моющим средством и чуть-чуть – вчерашней готовкой, хотя я все убрал.

Прошел на кухню, щелкнул выключателем. Зажглись лампы под потолком, загудела вытяжка, засветились индикаторы на кухонных приборах. Чистота, порядок – ножи на магнитной ленте, разделочные доски на своих местах, кастрюли на полках.

Витька стоял в проходе, смотрел на плиту, на разделочные столы, на ряды посуды. Глаза у него были странные – оценивающие и какие-то… ностальгические. Будто он мысленно вернулся в то время, когда этот ресторан был единственным у отца с матерью, и мы, еще школьники, помогали тут им за карманные деньги, разнося тарелки с блюдами и намывая полы.

– Голодный? – спросил я, открывая холодильник.

Витька дернул плечом.

– Спрашиваешь, – сказал он. – Я, как выясняется, уже больше суток ничего не жрал. А вообще…

Он замолчал, отвел взгляд в сторону. Рука нервно теребила край куртки. Потом спросил – тихо, неуверенно, совсем не так, как говорил с тем мужиком у входа, а почти робко:

– Сможешь приготовить то самое? Ну… рагу мясное, с овощами. Которое отец делал. Как его… а! «Тушение ведут знатоки»!

Я замер на секунду, рука застыла на дверце холодильника.

Вспомнил отца у плиты. Большую чугунную кастрюлю, которая досталась еще от бабушки. Запах тушеного мяса, который заполнял всю квартиру, проникал в комнаты, висел на одежде.

Вспомнил, как мы сидели все вместе вечером, после закрытия, ели это рагу, макали хлеб в подливку, и было тепло, спокойно, хорошо. А потом Витька убегал по делам: не тренировки в секции, к друзьям, к девчонкам, а я шел домой, наверх, делать домашку.

Посмотрел на брата. Он стоял, опустив голову, ждал ответа. В свете кухонных ламп было видно, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки в карманах.