Текст книги "Шеф Хаоса. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Розин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 32 страниц)

Глава 16

Мы поднялись на двадцать второй этаж. Лестница кончилась, уперлась в дверь с табличкой «Технический этаж. Посторонним вход воспрещен». Я толкнул, и она открылась без скрипа, плавно, будто смазанная.

Внутри нас встретил длинный коридор, залитый красным светом. Источника не было видно, но свечение шло отовсюду – от стен, от потолка, от пола.

– По-своему даже красиво, – сказал Витька, оглядываясь.

– Идем.

Здесь коридоры были у́же – бетонные коробки без отделки, с торчащей арматурой из стен, с провалами шахт лифтов, огороженных ржавой сеткой. Фонарик выхватывал из темноты груды строительного мусора, ржавые бочки, битые поддоны. Где-то капала вода, звук разносился эхом.

Петляли минут десять. Я ориентировался по памяти, поскольку в книге описание было скудным, только общая планировка. На третьем коридоре наткнулись на дверь с полуоторванной табличкой «Помещение инженерных систем». Я толкнул – дверь подалась, скрипнула петлями, внутри что-то глухо стукнулось об пол.

Внутри нас встретило небольшое помещение, заваленное ящиками. Деревянными, с маркировкой, которую не разобрать – краска облупилась, доски рассохлись. На противоположной стене зиял пролом в потолок, сквозь который виднелись трубы и вентиляционные короба, переплетенные паутиной.

А в центре, ровно посередине комнаты, висел зонтик.

Красный свет окутывал его, пульсировал медленно, в такт моему сердцу. Рукоять из бамбука, темная, гладкая, с навершием из потемневшей бронзы. Спицы – тонкие, из того же бамбука, с металлическими наконечниками. Полотно – не ткань, а бумага, плотная, чуть желтоватая, натянутая на спицы без единой складки. Она слегка покачивалась, будто от невидимого ветра.

Я шагнул вперед, протянул руку. Красный свет вспыхнул ярче, когда пальцы коснулись рукояти, но не обжег – только тепло разлилось по ладони, поднялось к запястью.

Зонтик качнулся, будто вздохнул, и я вытащил его из воздуха. Свет погас, оставив только тусклые отблески на стенах.

– Раскрой, – сказал Витька, подходя ближе. Я слышал, как он дышит – ровно, спокойно.

Я потянул за механизм. Спицы щелкнули, бумага расправилась, зашелестела, как сухие листья. Полотно оказалось расписано тонкими линиями, тушью или краской, которая не выцвела за годы. Журавли летели над водой, расправив крылья, тигры лежали в бамбуковых рощах, прищурив глаза, облака закручивались спиралями, превращаясь в драконов.

Витька присвистнул.

– Это… китайский стиль?

– Похоже.

– Как? – он провел пальцем вдоль края зонтика, не касаясь бумаги. – Как магия, которая просачивается в наш мир откуда-то извне, может принять форму не просто вещи, а копировать конкретный стиль? Журавли, тигры, бамбук – это же наше, человеческое.

Я пожал плечами.

– Не знаю. Это – большая загадка.

В книгах это так и не объяснили. На почве разных теорий персонажи спорили, строили теории – про происхождение магии, про природу артефактов, даже про то, кто и зачем создал наш мир. Но ответа так и не нашли.

Витька хмыкнул, почесал бороду.

– То есть ты не все знаешь?

– Не все, – усмехнулся я. – Могу ошибаться, могу чего-то не помнить, могу не понимать. Я не оракул.

– Ладно, – он кивнул на зонтик. – Что он умеет?

Я повертел зонтик в руках, разглядывая рисунки.

– На полную силу работает только в руках мага школы Менады четвертого уровня и выше. Это магия манипуляции разумом.

– А в наших?

– Только базовая функция. Если активировать его кровью с маной, зонтик создает вокруг владельца область безразличия.

– Область чего?

– Безразличия. Буквально. Люди начнут терять интерес. Сначала к владельцу зонтика – перестают его замечать, как будто его нет. Потом, если держать активированным долго, теряют интерес вообще ко всему.

Витька снова присвистнул.

– Это как? Сидят и смотрят в стену?

– Примерно. На магов действует слабее, а если маг уже настроен на владельца – почти не действует. Но на обычных людей – очень сильно.

Он посмотрел на зонтик с новым интересом.

– Для защиты ресторана действительно подойдет отлично, – кивнул он.

– Ага. Особенно когда начнется первый хаос. Толпа у дверей, желающие поживиться – раскрыл зонтик, и они теряют интерес. Расходятся.

Витька усмехнулся.

– А если не расходятся?

– Тогда придется использовать другие методы.

Я сунул зонтик в рюкзак, затянул шнурок. В помещении стало темнее – свечение почти погасло, остались только тусклые отблески на стенах.

– Пошли обратно, – сказал я. – Нас ждут псы.

Мы вышли в коридор, двинулись к лестнице. На площадке двадцать первого этажа устроили привал на полчаса, чтобы собрать силы перед рывком вниз.

Забрали пластины.

Спускаться, разумеется, оказалось проще. Лестница уходила вниз, ступени мелькали под ногами. Пока в руках были пластины, мы шагали через две, а когда пятый периметр закончился и магниты были отброшены, припустили дальше, уже перепрыгивая через три-четыре, хватаясь за перила на поворотах. Псы даже не успели нормально собраться, чтобы нас преследовать. Мне пришлось только раз прыскать в них огнем.

К тому же, пройдя путь в одну сторону, обратно уже было совсем не так напряженно. Знание убирало страх, оставляло только движение: ноги переставлять, дышать ровно, не останавливаться.

Свет на границе второго периметра ударил снова, но мы и тут не опустились на четвереньки, двигаясь просто чуть осторожнее, чтобы не споткнуться. Самым неприятным был момент с надеванием противогаза. Так как на маску это делать было нельзя, а ядовитый воздух начинался сразу за гарницей периметра, пришлось сначала стягивать маску, а потом натягивая противогаз по всем правилам, в результате чего мы едва не ослепли.

На втором этаже сняли противогазы – воздух стал нормальным, аномалия осталась позади. Я выдохнул, вытер лицо рукавом. Под глазами остались красные полосы от резины, на лбу – след от оголовья.

Еще один привал на десять минут перед финальным рывком. Попадаться охранникам совершенно не хотелось. Потом, наконец, спуск, потом бегом, через пролом в стене, через пустырь, к забору.

Перелезли в том же месте, где влезали. Я спрыгнул на ту сторону. Нога при приземлении дернула болью. Когда отошли от забора на пару сотен метров, я вызвал такси.

Машина подъехала через десять минут – серая «Шкода», водитель хмурый, неразговорчивый, смотрел на нас в зеркало, но вопросов не задал. Назвал адрес, откинулся на сиденье. В салоне пахло табаком и освежителем.

В ресторан вернулись без четверти три.

Я открыл дверь, щелкнул выключателем. В зале царил беспорядок. Леса, коробки с инструментами, обрезки гипсокартона, мешки с мусором. Но никаких следов вторжения я не заметил, что было уже отлично.

– Я наверх, – сказал Витька, стаскивая рюкзак. – В душ.

– Дай я первый, потом готовить буду.

– Вперед.

Я добрался до квартиры, которая уже завтра перестанет быть моей. Разделся.

Тело ломило. Нога, где пес вцепился, ныла тупой болью. Хотя эликсир остановил кровь, до полного заживления еще было очень долго и внутри, в мышце, чувствовалась неприятная пульсация. Ладони саднили, пальцы плохо сгибались.

Под напором воды я стоял недолго, но выкрутил ее на почти что кипяток, так что пришлось безостановочно охать и фыркать. С ранами это, конечно, не помогло, но расслабило тело и я ощутил себя как-то спокойнее.

Вытерся, натянул чистые джинсы, футболку. Проходя через комнату, посмотрел на пустую стену, где раньше висела отцовская фотография. Запомнил: в ресторане нужно будет сделать душ. И не один – хотя бы два, для себя и для тех, кто будет с нами. И стиральную машину.

Спустился на кухню.

Витька пошел мыться следующим и я знал, что это надолго. Хотя чистюлей он никогда не был, душ любил, кажется, почти также, как вкусно поесть.

Так что у меня было предостаточно времени. Настроение после успешного рейда было отличным, как раз для чего-нибудь из классического отцовского меню. Подумав немного, решил, что это будет «Фаршеносец „Потемкин“».

Фарш тяжело шлёпнулся на разделочную доску – полкило плотного, мраморного мяса, прокрученного через крупную решётку.

Я размял его пальцами – прохладный, влажный, с жировыми вкраплениями, которые при жарке растопятся и пропитают каждую частицу. Между пальцами скользила эластичная плоть, пахнущая железом и молоком.

Потом взял две огромные луковицы. Нож вошёл в мякоть с хрустом. Слёзы набежали мгновенно – едкий сок ударил в нос, защипал глаза, но я не остановился. На кухне плачут все. Вопрос – от чего. Я предпочитал от лука.

Кубики сыпались на доску ровной горкой, каждый – два на два миллиметра. Влажные, полупрозрачные, блестящие на свету, как нарезанный жемчуг.

Сковорода была чугунная, с масляной патиной, которую я копил годами. Она стояла на огне уже пять минут. Плеснул оливкового, бросил сливочного – кусочек величиной с грецкий орех рухнул в раскалённый жир, зашипел, запузырился, превращаясь в золотистую пену.

И вот тут кухня ожила. Оливковая терпкость смешалась со сливочной нежностью – и этот запах заполнил всё пространство раньше, чем я бросил лук. Просто масло. Просто сковорода. А уже хочется жить.

Лук упал – и мир взорвался шипением. Тысячи пузырьков облепили каждую грань, вырывая наружу соки. Я помешивал медленно, наблюдая, как кубики становятся прозрачными, как их края золотятся до цвета жидкого мёда.

И вот он – тот самый запах. Сладкий, карамельный. Из детства. Когда отец вставал к плите в воскресное утро, и этот аромат просачивался под дверь спальни, поднимал раньше будильника.

Чеснок – пять крупных зубцов. Придавил плоскостью ножа, распустил на тончайшие пластины – почти прозрачные, с перламутровым отливом. Они полетели в сковороду, и сразу из масла ударил новый аромат – острый, пряный, от которого ноздри раздуваются сами собой. Зазолотились за сорок секунд. Я успел перемешать – чтобы не подгорели, а только отдали маслу свою жгучую душу. Чеснок – штука щедрая: отдаёт всё и сразу, но передержишь – обидится и станет горьким.

Фарш пришёл последним. Выложил целиком, одним движением – он лёг на луково-чесночную подушку тяжёлым пластом. Лопатка пошла в ход, ей я рубил, разбивал комки, распределяя ровным слоем.

Первые секунды фарш лежал тихо. А потом зашкворчал – яростно, будто обиженный на то, что его потревожили.

Я не мешал. Ждал, пока низ поджарится до хруста, и только тогда перевернул. А снизу уже была золотистая, хрустящая корка. Идеально. Запах пошёл мясной, жареный, с нотами карамелизированного сока и дымка от раскалённого чугуна. Тот запах, от которого желудок начинает разговаривать, даже если ты не голоден. А я был голоден.

Соль – крупная, морская, щедрой горстью. Перец – свежемолотый, с резким цветочным ароматом. Паприка – ложка с верхом, пахнущая солнцем и сухой землёй.

И тимьян. Из баночки с потрескавшейся крышкой. Той самой, которую отец привёз из Крыма.

Я открыл её – и замер. Запах хлынул сухой, горьковато-пряный, с нотами лимона и сосновой смолы. Застывший в 2019 году. Не имевший права существовать после всего, что случилось. Но он существовал.

Сухие листья посыпались на мясо – последний аккорд.

Томатная паста – густая, тёмно-бордовая. Ложка с горкой легла на мясо тяжёлым сгустком. Лопатка пошла кругами – паста разошлась, обволокла каждую крошку. Цвет менялся на глазах: коричневый – кирпичный – тёмно-красный. Запах стал глубже, плотнее – мясной и фруктовый одновременно. Такой, что хотелось зачерпнуть прямо со сковороды и обжечься. И зачерпнуть ещё.

Полстакана воды по краю – сковорода взревела, выпустив облако пара. Вода закипела, смешалась с томатом и жиром, превращая всё в густой, лоснящийся соус.

Убавил огонь. Накрыл крышкой. Пусть томится. Пусть вкусы венчаются – медленно, как должно быть.

Спагетти взял длинные, соломенно-жёлтые, с шершавой поверхностью, созданной для одной цели: впитывать соус. Бросил веером в кипяток, не ломая. Ломать спагетти – преступление.

Таймер поставил на семь минут. На три меньше, чем на пачке. Вода мутнела, набухая крахмалом – тем самым, который позже превратит соус из подливки в бархат. Мелочь, о которой никто не думает, но без которой паста – не паста.

Таймер прозвенел. Поддел макаронину – обжигающая полоска пружинила на зубах идеальным аль-денте, ещё с сухой сердцевиной. То, что нужно. К финалу дойдёт.

Слил в дуршлаг, но не промывал. Отец говорил: промывать пасту может только тот, кто ненавидит итальянскую кухню. Крахмалистую воду придержал.

Открыл сковороду – облако пара рвануло наружу. Соус загустел, жир и томат соединились в однородную массу. Зачерпнул ложкой, попробовал.

Господи. Вот ради этого стоило возиться.

Переложил спагетти в сковороду, добавил половник крахмалистой воды, врубил сильный огонь.

И началось волшебство.

Спагетти зашипели в соусе. Крутанул сковороду широким движением – макароны вращались, подхватывая каждую каплю. Крахмалистая вода смешалась с маслом, создавая эмульсию, блестящую, как глазурь. Поднял вилкой – каждая нить покрыта равномерно. Ни одного сухого места.

Выключил огонь. Тарелки разогрел в духовке – горячая паста не должна остывать от холодного фарфора. Это не понты. Это уважение к еде.

Спагетти легли горкой – высокой и рыхлой, как сноп соломы. Сверху – остатки соуса, самые мясные куски со дна. Лучшие куски. Те, за которые на любой кухне мира идёт негласная война.

Ложка финишного оливкового масла заставила пасту засиять. И базилик – с подоконника, завядший, но всё ещё пахнущий горьковатой свежестью. Три листа сверху – и зелёный взорвался на красном, как последний штрих.

Витька сел за стол, призванный запахом, который мог бы поднять и мёртвого. Я сел рядом.

Вилка вошла легко, накрутила тугую спираль. Витька отправил в рот. Я сделал то же самое.

Первый укус – это всегда откровение.

Шершавая поверхность спагетти встретила язык бархатом. Крахмальная эмульсия обволокла нёбо, и в ней разом ожили все вкусы: сладость лука, острота чеснока, копчёные ноты паприки, горчинка тимьяна, кислота томата, соль и перец. Всё вместе. Ничего отдельно. Каждый ингредиент знал своё место – и ни один не тянул одеяло на себя.

Фарш, прожаренный до корочки, таял на языке. Потом пришёл чеснок – не резкий, а глубокий вкус, печёный, раскрывающийся через секунды. Тот чеснок, который не стыдно предъявить итальянской бабушке.

Я жевал медленно. Желудок наполнялся теплом, и вместе с ним уходило напряжение – та часть, которая держала мышцы в постоянном спазме, таяла, растворялась. Кровь отливала от плеч, от шеи, от сжатой челюсти, и вместе с этим отступала звериная настороженность, с которой я прожил последние четыре часа.

Еда – она такая. Лучшее лекарство от мира, который пытается тебя убить.

Витька молчал. Только вилка звенела о тарелку, только хлеб хрустел, вымазывая остатки соуса. Он съел первую порцию за три минуты – я видел, как двигаются его скулы, как быстро исчезает паста с тарелки.

Я хмыкнул, забрал у него тарелку, положил добавки. Щедро, с горой, даже не спросив, осилит ли.

– Хорошо, – сказал он встречая тарелку. – Как же хорошо…

Я кивнул, накручивая следующую спираль. Тарелки опустели быстро – мы съели всё, до последней нитки, вымазав хлебом соус, оставшийся на дне. Сковорода стояла чистая, только масляные разводы блестели на чугуне, напоминая о том, что здесь только что была жизнь, вкус, тепло.

Я отставил ее в раковину, залил водой, и пар поднялся над раковиной, смешиваясь с последними ароматами ужина.

Витька откинулся на стуле, выдохнул.

– Спасибо большое, Серег. Даже не представляешь, как я по этому скучал. А теперь я спать.

– Давай, я тоже уже хочу не могу, – кивнул я.

Мы поднялись в квартиру. Я задернул шторы, мы нашли для Витьки белье, постелили на раскладушку, которую завтра нужно будет спустить вниз, в ресторан. Раскладушка скрипнула под его весом. Он поворочался, устраиваясь, затих.

Я выключил свет, лег на кровать. Последнее, что запомнил, – звук раскладушки, скрипнувшей под Витькой, когда он перевернулся на другой бок. Потом – тишина.

Глава 17

Солнце снова ударило в лицо, просочившись сквозь щель между шторами, которые я забыл задвинуть. Я прикрыл глаза рукой, перевернулся на другой бок, но сон уже ушел. Тело ломило, но нога уже не саднила, похоже, за ночь эликсир сделал свое дело.

Я сел на диване, потер лицо. Витька спал на раскладушке, свернувшись калачиком, борода торчала из-под одеяла, дыхание ровное, с тихим присвистом. Не стал будить.

Вместо зарядки сел на пол, скрестил ноги. Мана отозвалась сразу и я продолжил тренировку по методу резонанса. У меня уже начало получаться, но пока что удавалось уловить момент пика лишь один раз из пяти-семи попыток, а о том, чтобы наложить пик на пик даже не шло речи.

Через час почувствовал бурление в животе, выдохнул, размял затекшие ноги, и пошел по утренним делам, а, закончив, пихнул Витьку и спустился в ресторан.

Рабочие еще не пришли, что радовало. Не хотелось, чтобы в завтрак во время готовки летела стружка и цементная пыль. Я прошел на кухню, достал сковороду. Сегодня ничего изысканного не хотелось. Нужен был просто сытный и вкусный завтрак.

Шесть яиц, сыр, четыре сосиски. Да, я знал, что сосиски – это зло. Но в целом так можно было сказать и почти обо всей вкусной еде, так что плевать.

Масло зашипело на раскаленной сковороде, я обжарил сосиски, надрезав их, чтобы получить красиво завернутых гусеничек, уменьшил огонь, разбил яйца, стараясь не повредить желтки. Белок схватился по краям, стал белым, плотным, начал пузыриться. Посолил, поперчил, накрыл крышкой.

Через две минуты снял с огня, переложил яичницу на две тарелки, добавил хлеб, который остался со вчерашнего дня. Хлеб зачерствел, но на сковороде, где жарились яйца, можно было подсушить горбушки.

Витька спустился через минуту, подошел, сел за стойку. Ели молча, быстро. Яичница получилась обычной, но от того не менее вкусной – белок упругий, жидкий желточек и уже слегка зачерствевший, но все еще вполне живой хлеб, которым в этот желточек надо было макать. Витька съел свою порцию за пару минут, вытер тарелку хлебом, запил водой из кулера.

Первые рабочие подтянулись как раз когда мы заканчивали. Сегодня их было еще больше: одни заканчивали перегородку, другие монтировали решетки на вентиляцию, третьи выгружали из машины рулоны утеплителя и коробки с крепежом.

День потек по накатанной.

Я сидел за стойкой с телефоном, заказывал, договаривался, подтверждал. Бочки для воды с насосами и шлангами, привезут к обеду. Еще два морозильника, промышленных, на двести литров каждый – завтра утром, надо будет освободить место в подвале. Портативная душевая кабина, стиральная машина, самая мощная из тех, что были (за разумные деньги, конечно).

Витька бегал по ресторану, встречал бригады, показывал, что и куда ставить. К обеду под его руководством они опустошили в подвале стеллажи с коробками, которые никто не открывал последние пять лет – старые счета, сломанные миксеры, ржавые противни, банки с краской, которая давно высохла.

Мне раньше подвал был не нужен, так как все продукты и инвентарь помещались в подсобке и холодильной комнате, а времени, чтобы это все разобрать просто чтобы разобрать, никогда не хватало. Но теперь нам было нужно все место, какое только найдется.

Всё лишнее полетело в мусорный контейнер во дворе. Я спустился посмотреть, как он освобождает место под новые морозильники. Стены подвала были сырые, пахло бетоном и плесенью, пришлось включить вытяжку, которую не использовали с момента открытия.

Деньги таяли. Из трех миллионов, которые принес Витька, оставалось меньше трехсот тысяч. А список покупок не был закрыт даже на треть. Медикаменты, генераторы, бронежилеты, мешки с песком, цемент – всё это еще предстояло заказать. И рабочим надо еще будет платить.

Я отложил телефон, потер переносицу.

Благо, в полдень подъехала белая «Киа» и из нее вышел агент – тот же парень, что забирал документы вчера, в дешевом костюме и с папкой под мышкой. Я открыл дверь, пропустил внутрь.

– Документы подписали, – сказал он, протягивая папку. – Сделка зарегистрирована. Ключи можете передать сейчас?

Я снял с крючка связку, отдал. Ключи от квартиры, где я прожил все двадцать четыре года жизни, где отец учил меня готовить, где мама разбирала счета за столиком у окна. Впрочем, с учетом того, насколько все будет неопределенно и сложно в первые месяцы Века Крови, пока у нас единственных останется стабильность и безопасность, возможно, еще получится выкупить квартиру обратно.

– Деньги? – уточнил я.

– Завтра в первой половине дня. Мы уже отправили платежку, банк обрабатывает.

Я кивнул. Он оглядел зал, заваленный стройматериалами, рабочие гремели инструментом, пахло сваркой и гипсом, стены перегородки стояли недокрашенными. Ничего не сказал, вышел.

Отныне у меня остался только ресторан.

Я сел за стойку, допил остывший чай. Чай заваривался утром, теперь на поверхности пленка, вкус горький. Ладно. Деньги придут завтра, как раз к оплате рабочим.

До вечера уже ничего не заказывал, банально нечем было бы оплачивать. Бочки привезли в два. Обычные, синие, с горловинами сверху и кранами снизу. Грузчики затащили их в подвал, поставили вдоль стены, где раньше стояли стеллажи.

Мы с Витькой подключили насосы, протянул шланги к водопроводу, проверил, как наполняются. Вода полилась, бочки загудели, наполняясь, запахло пластиком и хлоркой. Морозильники привезут завтра утром, решетки на вентиляцию смонтировали к пяти.

Витька помогал, где мог – таскал мешки, подносил инструмент, проверял качество сварки. Потом отходил в угол, закрывал глаза, тренировал ману – руки розовели, наливались силой, бледнели. Потом снова работал.

Я работал примерно в том же ритме. Единственное: тренироваться приходило уходить в туалет или в тот же подвал, так как поджигание своей крови явно привлекло бы внимание рабочих.

К вечеру рабочие начали расходиться. Последние ушли в половине десятого, когда стемнело окончательно. Я закрыл дверь, проверил замки. Прошелся по залу.

Перегородка стояла почти готовая – гипсокартон зашпаклеван, стыки затерты, дверной проем вырезан ровно, наличники еще не поставили, но дверь уже навесили.

Внутренняя зона получилась небольшой, метров двадцать, но там уже втиснулись диван, раскладушка, шкаф и пара стульев, которые я принес из квартиры.

– Сегодня здесь спим? – спросил Витька, оглядываясь. Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, руки скрещены на груди.

– А больше негде, забыл? – хмыкнул я.

Он кивнул, сел на диван.

– По очереди будем спать?

– Я думал да. Уверен, к этому времени тех троих уже выпустили и они готовят месть. Так что нужно быть наготове. Ты первые четыре часа спишь, я потом. Если кто-то будет ломиться – разбужу.

Витька хотел возразить, открыл рот, но я поднял руку.

– Ты сегодня больше меня набегался. Спи.

Он помолчал, потом кивнул, скинул куртку, лег на диван, подложив руку под голову. Раскладушка стояла рядом, но он выбрал диван.

Я вышел из внутренней комнаты, не закрывая дверь, чтобы если что быстро докричаться Витьку, сел на стул у окна. Уличный фонарь горел вполнакала, освещал тротуар и строительные леса.

Прошло полчаса. Кофе в кружке давно остыл. Я налил его, когда Витька только лег, но совершенно забыл, хотя он стоял прямо передо мной.

В голове прокручивался список того, что еще нужно сделать. Уже сто раз все повторил, даже на листочке записал, но выкинуть из головы эти мысли никак не получалось.

– Серег.

Я дернулся. Голос шел из темноты, из отгороженной части зала, с дивана.

– Ты чего не спишь?

– Не спится. – Он заворочался на диване, простыня зашуршала. – Помнишь, как у бабушки на даче ночевали?

Я хмыкнул, поднял кружку, намереваясь сделать глоток, но так и не сделал.

– Помню.

– Такая же комната была. Не прям маленькая, но из-за кучи вещей и кроватей казавшаяся крошечной. С печкой. Мы на этих кроватях спали, хотя они были такого размера, что могли бы всей семьей лечь, а бабушка на диване в зале мучилась, – вспоминал он.

– Ага. И окошко маленькое, одно на всю комнату, – добавил я. – Зато звезд через него было столько видно, сколько я никогда в городе не видел.

– Да. Хотя ты боялся темноты и заставлял меня свет оставлять, так что на звезды мы далеко не каждую ночь смотрели.

– Я не боялся.

– Боялся. – Витька усмехнулся. В голосе не было насмешки, только усталая теплота. – Лампочка на пять ватт, желтая такая, тусклая. Висела на проводе, раскачивалась от сквозняка. Ты под нее засыпал, а я выключал, когда ты уже храпеть начинал.

Я промолчал. Вспомнил ту лампочку, круглое пятно света на потолке, которое двигалось, когда ветер задувал в щели. Запах старого дерева и яблок, которые лежали в погребе – бабушка всегда держала ящик с антоновкой, и запах поднимался в дом, смешивался с запахом нафталина от шубы в шкафу.

– А как воровать яблоки ходили, помнишь? – голос Витьки стал тише, будто он говорил сам с собой. – К соседке, через забор. Я тебя подсаживал, ты падал, ревел. Я потом сам лазил, а ты сторожил.

– Ты еще упал один раз, ногу поранил.

– Ржавым гвоздем. – Витька провел рукой по бедру, будто проверял, на месте ли шрам. – Бабушка ругалась, мазь какую-то прикладывала, ихтиоловую, вонючую. Ты мне книжки читал, пока я лежал.

– «Три мушкетера».

– Ага. Ты потом сам их перечитывал, запоем. Отец еще говорил: «Вся в мать, книгочей». Мама смеялась.

Я усмехнулся. Тишина повисла, только часы на кухне тикали – я слышал их даже через стену.

Витька помолчал, потом сказал:

– Серег, прости.

Я нахмурился, повернулся к дверному проему.

– За что сейчас?

– За всё. – Он потер лицо ладонями, провел пальцами по бороде. – За то, что не защитил. Я старший, должен был за тобой смотреть, а получилось наоборот.

Я молчал. В груди заворочалось что-то тяжелое.

– Я из тюрьмы когда вышел, – продолжал он. Голос глухой, с хрипотцой. – Мог вернуться. Мог найти тебя, помочь. Если не деньгами, то хоть делом. А я испугался. Думал, ты не простишь. Думал, ты меня таким не примешь. Так и тянул, пока не прижало.

– Я знаю, – сказал я.

– И простил?

Я помолчал. За окном ветер шевельнул доски, они стукнули друг о друга, сухо, гулко. Где-то вдалеке проехала машина, шум стих.

– Я злился, – ответил я. – Долго злился. Но на самом деле не за то, что ты пропустил смерть родителей или что-то такое.

Витька замер.

– А за что? – спросил он.

– За то, что мне некому было сказать: «Вот, посмотри, что я сделал!»

Он молчал. Я смотрел в окно, на пустую улицу, на мешки с песком, сложенные у входа.

– Я рестораны продавал, – продолжил я. – Один за одним. Каждый раз думал: может, сейчас найду способ, выкарабкаюсь, докажу всем, что могу. Вот только кому доказывать? Родителей нет. Тебя нет. Мне самому они никогда не были нужны, у меня не было таких амбиций, как у отца, чтобы масштаб и размах, мне хотелось просто готовить вкусную еду. И руки опускались.

– Поэтому продал?

– Не только, конечно. Но, наверное, поэтому – в первую очередь. Не потому, что было невозможно их тянуть. Потому что не видел смысла. Если некому похвастаться своим успехом, даже самому себе, то зачем он нужен?

Витька усмехнулся.

– Хвастаться – это правда важно.

– Оказывается.

Он помолчал, потом спросил:

– А девушка у тебя была? За эти пять лет?

Я не ответил.

– Ну, – Витька пошевелился на диване, устраиваясь удобнее. – Неужели ни одной, перед которой можно было бы так вот… хвастаться?

Я взял остывшую кружку, залпом осушил до самого дна. Гуща скрипела на зубах, горькая, противная. Поставил кружку на подоконник, уставился в темноту.

– Была, – сказал я.

Витька не стал спрашивать дальше. Почувствовал, что я не хочу продолжать про это.

Я отвернулся к окну, смотрел в темноту, но перед глазами стояло другое.

Нина.

Мы познакомились в кофейне на Профсоюзной, куда я зашел после встречи с поставщиками. Она работала за стойкой – светлые волосы собраны в хвост, глаза серые, с веселыми морщинками в уголках, фартук в кофейных пятнах. Заказал американо, она спросила, почему такой кислый взгляд, и улыбнулась. Я остался до закрытия.

Полтора года мы были вместе. Она переехала ко мне через три месяца, помогала готовить, придумывала названия для новых блюд. Я хотел сделать предложение – кольцо даже присмотрел. Но мне не хотелось становиться мужем, брать на себя ответственность за ее жизнь, когда я не мог даже свою нормально организовать.

Ведь рестораны продолжали умирать. Один за другим. Я пропадал на кухне с утра до ночи, приезжал, когда она уже спала, уезжал, когда она еще не проснулась. Она помогала – вела соцсети, придумывала меню, развозила заказы, когда не хватало курьеров. А потом устала.

– Ты всегда выбираешь не меня, – сказала она в последний раз.

Я не спорил. Она была права.

Сейчас, насколько я знал, у нее муж и сын. Родился полгода назад. Я видел фотографию. Нина с непривычно круглым лицом, видимо, располневшая после родов, уставшая, растрепанная, но совершенно счастливая, держит на руках сверток. Муж рядом, приятный мужчина лет тридцати пяти, в очках, улыбается.

Завтра позвоню ей. Предупрежу. Скажу то же, что Наде: закупи продукты, не выходи ночью, не приближайся к странным местам. Она, конечно, решит, что я спятил. Но может, запомнит.

– Ладно, – сказал Витька из темноты. Голос сонный, он уже почти отключился. – Спокойной ночи.

– Спокойной.

Он заворочался, натянул одеяло, через минуту засопел ровно. Я сидел у окна. Дважды обходил зал, проверял замки, смотрел на улицу через щель в шторе. Никого.

Разбудил Витьку в три, как договаривались.

– Твоя очередь.

Он сел на диване, протер глаза, кивнул. Я скинул куртку, лег на его место, закрыл глаза.

* * *

Проснулся от голосов. За окном уже светало, кто-то ругался на улице. Я сел, посмотрел на часы – половина восьмого. Витька стоял у окна, смотрел на улицу через щель в шторе.

Достал телефон и первым делом открыл приложение банка. Остаток – пятнадцать миллионов триста тысяч. Выдохнул. Было огромное опасение, что банк заморозит перевод или просто будет обрабатывать его целую неделю. Благо, на этот раз повезло.

Значит все успеем.

Сходил на кухню, сварил кофе в турке – на две кружки, с сахаром. На скорую руку сделал бутерброды с сыром и ветчиной, хлеб порезал толстыми ломтями. Витька ел стоя, поглядывая в окно, жевал быстро, не чувствуя вкуса.

Первые рабочие пришли в восемь. Те, что монтировали ставни. Но занимался ими и всеми остальными Витька. Я плотно засел за телефон.

Заказывал, подтверждал, переводил деньги. Вышел нехилый список.

Медикаменты заказывал всё оптом.

Дополнительные аккумуляторы для солнечных панелей – шесть штук, грузчики едва затащили в подвал, поставили на деревянные поддоны.

Генератор взял дизельный, на десять киловатт, китайский, но с хорошими отзывами, с запасом топлива в канистрах – триста литров солярки.