Текст книги "Шеф Хаоса. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Розин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц)

– Сделаю, – сказал я. И улыбнулся сам себе. – Садись за бар. Морс в графине возьми – в холодильнике слева.

Я разложил продукты на столе. Свинина – полтора килограмма мякоти, нарезанной крупными кусками ещё в магазине, но я проверил каждый. Жир пронизывал мякоть тонкими прожилками, как мрамор, – такие вкрапления при тушении растопятся, пропитают каждое волокно, сделают мясо мягким, сочным, почти маслянистым. Я взял один кусок в руку – прохладный, упругий, с влажной, блестящей поверхностью, пахнущий свежим мясом, железом и молоком.

Лук – три крупные головки, с золотистой, сухой шелухой, которая захрустела под пальцами. Я снял её, обнажив белую, плотную мякоть, разрезал каждую луковицу пополам. Сразу же в нос ударил острый, слезящий аромат. Полукольца сыпались на доску тонкими, ровными дугами, каждая – толщиной с лезвие ножа.

Морковь – две, крупные, с ярко-оранжевой сердцевиной, которую видно даже сквозь тонкую кожицу. Я счистил верхний слой овощечисткой – она снялась длинными, полупрозрачными лентами, – и взялся за нож.

Соломка должна быть тонкой, почти как спичка, чтобы морковь успела стать мягкой, отдать маслу свою сладость, но не разварилась в бесформенную кашу. Я резал медленно, с удовольствием, наблюдая, как оранжевые полоски ложатся на доску рядом с луковыми полукольцами.

Перец болгарский – красный и желтый. Я взял красный первым – упругий, с толстыми стенками, с глянцевой, блестящей кожурой. Отрезал верхушку, вычистил семена – они посыпались на доску, пахнущие травой и летом, – и разрезал стенки на полоски, шириной с палец. Желтый повторил судьбу красного. Полоски легли рядом – алые и золотистые, яркие, как осенние листья, с сочной, хрустящей мякотью, которая уже сейчас, сырая, пахла сладостью и свежестью.

Помидоры в собственном соку – банка. Я открыл её, и из горлышка пахнуло густым, концентрированным ароматом – кислым, сладким, летним, который в середине зимы кажется почти невозможным.

Я вылил содержимое в миску, разминая томаты пальцами, чувствуя, как упругая мякоть лопается под нажатием, выпуская сок, как семечки скользят между пальцев. Руки стали красными, липкими, пахнущими солнцем и теплицей.

Чеснок – головка, плотная, с сухой, фиолетово-белой кожицей. Я разобрал её на зубцы, придавил каждый плоскостью ножа – кожица треснула, отслоилась, обнажив маслянистую, блестящую плоть. Зубцы пахли остро, резко, согревающе.

Паприка, соль, перец, лавровый лист, томатная паста – всё под рукой, на привычных местах.

Витька сидел за барной стойкой, подперев подбородок рукой. Локти на стойке, взгляд прикован ко мне. Смотрел, не отрываясь, как я работаю – как режу, как раскладываю, как готовлю инструменты.

Я включил конфорку на полную мощность и поставил на огонь казан. Тот самый, старый, ещё отцовский, с толстыми стенками и потемневшей от времени эмалью.

Внутри он был чёрным, отполированным до блеска сотнями готовок, впитавшим в свои стенки масло, мясные соки, ароматы лука и специй. Он всегда был тяжелым, даже пустой, но я привык к его весу, к тому, как он держит тепло, как распределяет жар равномерно, без капризов.

Я плеснул масла – подсолнечного, рафинированного, чтобы не горело, не дымило раньше времени. Масло стекло на дно, собираясь в золотистую лужицу, и я подождал, пока оно прогреется, пока первая струйка дыма не пошла над поверхностью, пока масло не начало стрелять мелкими, частыми искрами, готовое принять мясо.

Мясо нарезал крупно, кубиками сантиметра по три, чтобы внутри оставался сок, а снаружи образовалась плотная, румяная корочка. Нож входил в мякоть легко, с едва заметным сопротивлением, разделяя свинину на ровные, тяжелые куски.

Жировые прожилки блестели на срезе, обещая будущую сочность. Я сложил все куски в миску, посолил, поперчил, перемешал руками – маслянистая, прохладная плоть скользила между пальцев, оставляя на ладонях тонкую мясную пленку.

Первую партию я бросил в казан осторожно, чтобы масло не выплеснулось. Мясо упало в раскаленный жир – и сразу зашипело, зашкворчало с яростью, которая всегда застает врасплох, сколько бы раз ты это ни слышал.

Жир забрызгал во все стороны – горячие капли ударили по рукам, по фартуку, я отодвинулся, прищурился, но не отступил. Лопатка пошла в ход – я разложил куски ровным слоем, чтобы каждый касался дна, каждый получал свою долю жара.

И замер. Не мешал. Не переворачивал.

Самая главная ошибка в жарке мяса – начинать его ворочать раньше времени. Мясо должно схватиться само, образовать корочку, которая потом не даст соку вытечь. Я ждал, слушая, как шипение становится ровным, как жир пузырится вокруг кусков, как аромат поднимается от казана – густой, мясной, с нотами жареного, карамелизированного белка.

Через минуту, через две – я не засекал, я чувствовал, – я поддел один кусок лопаткой. С нижней стороны – ровная, золотисто-коричневая корочка, плотная, с мелкими подпалинами по краям, которая держалась крепко, не рвалась. Я перевернул кусок – мясо зашипело с новой силой, обнажив розовую, еще сырую плоть, которая сразу же начала схватываться на раскаленном дне.

Так я перевернул все куски. Потом снова ждал. Потом перевернул еще раз.

Каждая партия жарилась быстро – благодаря тому, что я не свалил всё мясо сразу, а загружал казан небольшими порциями, куски не начинали тушиться в собственной жидкости, которая мгновенно выпаривалась, оставляя мясо сухим. Каждый кусок обжаривался равномерно, покрываясь со всех сторон аппетитной, хрустящей корочкой, которая потом, при тушении, размягчится, отдав бульону свой вкус и цвет.

Когда первая партия была готова, я выложил куски в миску – они лежали там, румяные, блестящие от жира, пахнущие так, что у меня самого заурчало в животе. В казан отправилась следующая порция.

И так, пока вся свинина не оказалась поджаренной, пока миска не наполнилась доверху, а на дне казана не остался слой жира, смешанного с мясными соками и мельчайшими частицами поджарившегося белка – то самое дно, которое называют фондом, основой, базой для будущего соуса.

Лук я бросил в казан следующим. Полукольца упали в раскаленный жир – и зашкворчали, зашипели, начиная золотиться по краям уже через несколько секунд.

Я взял деревянную лопатку и начал работать – помешивать, счищать со дна всё, что пристало от мяса, заставляя лук впитать эти коричневые, ароматные частицы. Лук пропитывался мясным соком, становился прозрачным, маслянистым, отдавая жиру свою сладость.

Морковь – тонкой соломкой, длинными, ровными полосками – отправилась следом. Я добавил её к луку, перемешал, и цвет в казане изменился – к золотистому луку добавилась оранжевая морковь, яркая, как пламя.

Морковь начала оседать, терять упругость, впитывая в себя масло, становясь мягкой, сладкой, прозрачной на просвет. Я помешивал, не давая овощам пригореть, давая им равномерно прогреться, отдать всё, что они могут.

– Пахнет уже, – сказал Витька из-за стойки. Голос хриплый, с какой-то детской ноткой, будто он снова стал пацаном, прибежавшим с улицы на запах еды, забывший про всё на свете.

– Погоди, – ответил я, не оборачиваясь. – Это только начало.

Перец – красный и желтый, нарезанный полосками, – полетел в казан. Я добавил его к луку с морковью, и сковорода вспыхнула яркими цветами – красный, желтый, оранжевый, золотистый.

Перец зашипел, выпуская сок, смешиваясь с маслом, пропитываясь мясными ароматами, оставшимися на дне. Я перемешал всё еще раз, давая перцу прогреться, стать гибким, маслянистым, но сохранить легкий, сладковатый хруст.

Томатная паста – ложка с горкой, темно-красная, густая, с концентрированным, кисловатым запахом, напоминающим о лете. Я выложил её в центр казана, дал немного прогреться, а потом начал размешивать, распределяя по всем овощам.

Паста обволокла лук, морковь, перец, изменив их цвет на терракотовый. Я прожарил её минуту, не больше – чтобы ушла излишняя кислинка, чтобы появился тот самый, глубокий, сладковато-томатный вкус, который держится на языке послевкусием. Щепоть сахара – для баланса, чтобы соединить кислоту и сладость, сделать вкус круглым, плотным.

Помидоры из банки отправились следом. Жидкость закипела почти мгновенно, смешиваясь с томатной пастой, маслом, овощным соком, превращаясь в густую, ароматную основу.

Соль – крупная, морская, щедрой горстью. Перец – свежемолотый, черный, с резким, цветочным ароматом, который ударил в нос, когда зерна лопнули под жерновами мельницы. Паприка – целых две ложки, красная, сладкая, пахнущая сухой землей и легким дымком. Я всыпал её, и цвет соуса стал насыщенно-красным, глубоким. Перемешал всё лопаткой, давая специям разойтись, пропитать овощи, соединиться с томатом.

Бросил в казан лавровый лист – три сухих, ломких листа, пахнущих лесом, камфорой, детством. Перемешал еще раз, давая овощам потомиться пару минут, впитать все вкусы, стать единым целым.

Вернул мясо в казан. Куски свинины легли поверх овощной подушки, утонули в красном соусе наполовину. Я разровнял их лопаткой, чтобы все были покрыты, чтобы каждый кусок получил свою долю томата и специй.

Мясо выглядело идеально – румяное, плотное, с темной, поджаристой корочкой, которая сейчас, при тушении, размягчится, отдаст бульону свой вкус, превратится в ту самую текстуру, которая тает на языке.

Залил водой – из чайника, кипятком, чтобы не прерывать процесс нагрева. Вода полилась на мясо, поднимая пар, закипая мгновенно, смешиваясь с соусом. Я налил чуть выше уровня, не до краев, оставив место для бульканья, для того самого медленного, ленивого кипения, которое делает мясо мягким.

Накрыл тяжелой крышкой – чугунной, с выщербленной эмалью, которая плотно села на казан, не выпуская ни капли аромата. Убавил огонь до самого тихого – почти до минимума, чтобы пламя едва лизало дно, чтобы внутри только побулькивало, пускало редкие, ленивые пузыри.

– Час, – сказал я, вытирая руки о висящее на крючке полотенце. – Будет готово. Надо, чтобы мясо дошло, пропиталось.

Я отошел от плиты, но остался в кухне. Взял кружку, налил себе чаю – черного, крепкого, заваренного еще утром. Витька всё так же сидел за стойкой, глядя на казан, из-под крышки которого уже начинал пробиваться пар – тонкая, едва заметная струйка, но она уже несла с собой запах. Мясной, глубокий, с нотами томата, паприки, лаврового листа.

Кухня наполнялась этим ароматом, медленно, не спеша, как наполняется комната теплом от раскаленной печи. Казан булькал на плите – ровно, ритмично, как живое сердце. Я сидел напротив брата, пил чай, и впервые за долгое время мне не нужно было никуда идти, ничего делать, ни о чем беспокоиться.

Тишина в ресторане стояла плотная и густая, только бульканье из-под крышки, гул вытяжки над плитой да редкие звуки с улицы – машина проехала, где-то хлопнула дверь.

Я смотрел на брата. Он изменился за эти годы, как и я. Сильно изменился, очевидно. Но сейчас, глядя на казан, в котором томилось отцовское рагу, он выглядел почти мальчишкой. Таким, каким я помнил его до отъезда – вечно недовольным, но все равно своим.

– Расскажешь? – спросил я.

Глава 6

– Потом, – ответил он, не отрывая взгляда от казана. – Сначала поедим. Я два дня крошки во рту не держал.

Я кивнул. Мы ждали молча, каждый думая о своем.

Час прошел незаметно. Я приподнял крышку – пар ударил в лицо, густой, ароматный, обжег щеки.

Мясо легко протыкалось вилкой, волокна разделялись без усилий. Овощи стали мягкими, перец потерял упругость, подлива загустела до состояния соуса, темно-красного, с оранжевыми пятнами жира.

Я попробовал – соль в норме, специи раскрылись, мясо таяло на языке, оставляя послевкусие паприки и томата.

– Готово, – чуть улыбнулся я.

Достал две глубокие тарелки – белые, с голубой каемкой по краю, прогрел на плите, чтобы рагу не остыло сразу. Половником зачерпнул из казана, разложил щедро, с горкой. Мясо, овощи, густая подлива – все это легло в тарелки аппетитной грудой, пар поднимался кверху, разнося запах по всей кухне.

Морс Витька не трогал, так что я налил сам. Клюквенный, домашний, из погреба, в трехлитровой банке. Поставил перед Витькой и перед собой. Сел рядом.

Витька смотрел на тарелку. Глаза блестели – то ли от пара, то ли от чего-то другого.

– Пива бы, – сказал он. – Под такое мясо… Открыли бы по бутылочке, как раньше.

– Не сегодня, – ответил я, придвигая свой стул.

Он хмыкнул, но спорить не стал. Взял вилку, отломил кусок мяса, макнул в подливу, отправил в рот.

Я сделал то же самое.

Мясо – мягкое, сочное, с прожаренной корочкой, которая размякла в подливе, но сохранила вкус и текстуру. Волокна распадались под нажатием языка.

Лук почти растаял, превратился в сладкую массу, а морковь держала форму, но легко жевалась, перец давал сладость и легкую горчинку.

Подлива густая, пряная, с паприкой и томатами – я макнул в нее кусок хлеба, белого, мягкого, и это было лучше любого десерта.

Мы ели молча. Минуту. Две. Пять.

Только вилки звенели о тарелки, только чавканье и вздохи удовольствия. Витька работал ложкой, зачерпывая подливу, отправляя в рот кусок за куском. Я не отставал.

Первый голод утолялся быстро, но мы продолжали, потому что остановиться было невозможно. Каждый кусок хотелось растянуть, продлить удовольствие, смаковать вкус, который возвращал в детство.

Когда тарелки опустели наполовину, я отложил вилку, отпил морса. Кисло-сладкий, терпкий, он хорошо смывал жир с языка. Витька тоже замедлился, выдохнул, откинулся на спинку стула. Положил руки на стойку, расслабил плечи.

– Спасибо, – сказал он. – Я уже и забыл, какой у него был вкус.

Я кивнул, допил морс. Помолчал, собираясь с мыслями. Потом спросил:

– Рассказывай. Во что ты вляпался? Что за люди на «Гелике» за тобой катаются? И что за вещь ты должен был найти?

Витька помрачнел. Уставился в тарелку, поковырял вилкой остатки, собрал подливу в лужицу.

– Серег, это не твое дело, – буркнул он. – Ты тут ни при чем. Я сам разберусь.

– Я уже сказал, что они мне угрожали, – ответил я жестко. – Так что мое.

Витька поднял голову. В глазах мелькнуло удивление, потом злость, потом что-то похожее на вину. Он сжал вилку так, что костяшки побелели.

– Суки, – выдохнул он. – Я не думал, что они до тебя доберутся.

– Колись.

Витька помялся, потер лицо ладонью, провел пальцами по бороде. Взгляд ушел в сторону, в угол кухни, где стояли ящики с овощами.

– Ты не поверишь, Серег. Если я расскажу – ты решишь, что я псих. Или что обкурился.

Я усмехнулся. Встал, подошел к раковине, взял нож с магнитной ленты. Вернулся к стойке, сел напротив брата.

– Смотри, – чиркнул лезвием по подушечке указательного пальца – неглубоко, но чтобы выступила кровь.

Тонкая алая полоска набухла, собралась в каплю. Я вытянул руку над столом, над тарелками, сосредоточился.

Внутри, в груди, шевельнулось тепло. Я направил его в палец, к капле крови, заставляя силу течь по руке.

Как только капля сорвалась с пальца, она вспыхнула.

Яркое, оранжевое пламя осветило наши лица, стол, остатки еды, заставило Витьку дернуться назад. Упав на стол, капля продолжила гореть ровно, без дыма, без копоти – просто чистая энергия пламени.

Потом огонь погас, оставив после себя легкий запах гари и черный след на столешнице.

Витька смотрел на мою руку. Глаза были круглые, челюсть отвисла. Он перевел взгляд на мое лицо, снова на палец, снова на меня. Рот открывался и закрывался, но звука не было.

– Как… – голос сел, пришлось откашляться. – Как ты это сделал? Что это было?

Я вытер палец салфеткой, промокнул выступившую кровь.

– Ты знаешь, за чем лазил в ту аномалию? – спросил я. – Зачем тебя туда послали?

Витька сглотнул, дернул кадыком. Руки его дрожали, он положил их на стойку, чтобы унять дрожь.

– Сказали – найти штуку. Какую-то фигню, ценную. Координаты дали, описали примерно место. Я не спрашивал, зачем и что это. Просто сделал работу, как всегда.

– И отравился маной, – кивнул я.

– Чем?

– Маной. – Я отложил нож в сторону, положил руки на стойку. – Магией. Тем, от чего у тебя пошли фиолетовые вены и ты впал в кому.

Витька молчал, просто смотрел на меня. Сжал кулаки, разжал, снова сжал.

– Откуда ты знаешь? – спросил он наконец. Голос хриплый, севший. – Про аномалии, про ману, про это… – он кивнул на мою руку, на палец, который еще саднил.

– Знаю, – ответил я. – Больше, чем ты думаешь. Намного больше.

Витька помолчал еще. Отодвинул тарелку, уперся локтями в стойку, закрыл лицо руками. Просидел так с минуту. Потом убрал руки, устало проведя ими по щекам.

– Ладно, – сказал он. – Раз уж дело зашло так далеко… Наверное, правда лучше рассказать все с самого начала. Ты только не перебивай, ладно? А то я собьюсь.

Я кивнул.

Витька отодвинул тарелку, оперся локтями о стойку, уставился в одну точку – куда-то в стену кухни, где висела старая фотография отца с удочкой. Молчал долго, собирался с мыслями. Я не торопил – сидел рядом, крутил в пальцах пустой стакан из-под морса, слушал, как гудит вытяжка над плитой.

– Когда мама заболела, – начал он наконец. – Я не знал, что делать. Совсем. Смотрел на нее, на отца, на тебя и понимал: я бесполезен. Денег нет, связей нет, помочь ничем не могу. Только мешаюсь под ногами. Поэтому решил развеяться. Поехал в Екатеринбург, к друзьям по универу. Думал, недельку погуляю, головой отдохну – и вернусь, буду нормальным сыном, помогу чем смогу. А там… бар, какие-то мажоры, слово за слово. Я вмазал одному. Нос сломал, кровь фонтаном. А он оказался сынком местного авторитета.

Витька усмехнулся невесело, дернул щекой.

– Полгода тюрьмы впаяли, потому что его батя подсуетился, – продолжил он. – Строгач. Без связи, передачек, без права переписки. Камера на четверых, параша в углу, баланда – я такой еды даже собаке не дал бы. В общем полный набор. Хорошо еще, что я борец, а то пришлось бы мне очень и очень нехорошо. Когда вышел – сразу полез в интернет, набрал номер отца. Нет ответа. Маму – то же самое. Когда набрал тебя, трубку взял какой-то мужик, сказал, что знать никакого Сергея не знает, и бросил. Денег на обратный билет у меня не было, так что мне пришлось остаться в Екате на несколько дней. И тогда я из сетей узнал, что они умерли.

Он замолчал. Я молчал тоже. Внутри ворочалось что-то тяжелое, комом стояло в горле, но я заставлял себя слушать, не перебивать, дать ему выговориться.

– Мама и отец. Оба. – Витька сглотнул, кадык дернулся раз, другой. – Я даже на похороны не успел. Даже не знал, где их зароют. Вернуться к тебе – значило смотреть в глаза и объяснять, почему меня не было. А я не мог. Не мог придумать оправдание, которое прозвучало бы как что-то, за что мне самому не было стыдно.

Он отпил морса, поморщился, будто кислятина застревала в горле.

– Так что я окончательно сбежал. Год с гаком мотался по стране. Работал где придется: на стройках – таскал кирпичи, месил бетон; на вахтах – в ХМАО, в лесу, при минус сорок; в охране – ночные смены, магазины, склады. Часто ночевал просто в поле. Палатка, спальник, костер – вот и весь быт. Думал, так и буду жить, пока не сдохну где-нибудь в канаве, и никто даже не узнает.

– А потом? – спросил я.

– А потом встретил одних… – он подбирал слова, морщил лоб. – Предприимчивых ребят. На трассе, в придорожном кафе. Разговорились, они предложили работу: возить грузы. Не обычные, такие, что почтой не отправишь. За наличку, без вопросов, без договоров. Я согласился.

Витька посмотрел прямо мне в глаза, без ужимок. И продолжил:

– Иногда на поездах, но чаще на машинах. Менял каждую неделю – то «Жигули», то фуру, то микроавтобус. Нормально зарабатывал. Думал, какое-то время покручусь и, может быть, все-таки вернусь к тебе, хотя бы помогу баблом. Если доживу.

Он расстегнул куртку, задрал толстовку, показал бок. Там виднелся длинный, неровный шрам, от ребер до поясницы, с грубыми следами швов. Кожа вокруг сморщилась, стянулась.

– В один из рейдов напали четверо, хотели груз отжать. Я раскидал троих, но четвертый ножом достал. Хорошо, что скорая успела, и что прохожие вызвали. Врачи сказали: на сантиметр глубже – задело бы почку, – объяснил брат.

Я смотрел на шрам и понимал, что Витька прошел через ад, о котором я даже не догадывался. Все эти годы, пока я варился в своем горе, тащил рестораны, продавал их один за другим, он где-то там выживал в прямом смысле слова.

– После этого меня заметили. Не те, кто грузы заказывал, а повыше. Какие-то люди из Екатеринбурга, с серьезными связями. Сказали: хватит возить, будешь проблемы решать. И так как это были такие люди, которым не отказывают, пришлось согласиться.

– И кем ты стал? В смысле «решать проблемы»? – спросил я.

– Мастером на все руки, – усмехнулся он, но усмешка вышла кривой. – Вышибала, коллектор, телохранитель, иногда даже наводчик. Приходишь к должнику, вежливо объясняешь, что если он не заплатит, то будет плохо. Если не понимает, то объясняешь менее вежливо. Конкурентам ломали машины, били стекла, иногда – руки. Работа грязная, но платили хорошо. Год в Екатеринбурге, потом перебросили в Москву.

Он замолчал, покрутил стакан, поставил на место. Выдохнул и продолжил:

– Два года здесь. И ни разу не пришел сюда. Думал, если сунусь, то подставлю тебя. А даже если не подставлю, был уверен, что ты не поймешь, когда я попытаюсь рассказать, что стал делать, чтобы выжить.

– Понимаю, – сказал я тихо.

И правда понимал. Не прощал еще, но понимал.

– Правда? – Витька поднял глаза.

– Правда. Продолжай давай.

Он кивнул, откашлялся.

– Неделю назад пришел заказ. Странный. Координаты скинули где-то недалеко от МКАДа. Сказали: приедешь, найдешь то, что там есть. Если будет маленькое и удобное, чтобы в рюкзак влезло – забирай, вези сюда. Я спросил, что искать. Ответили: сам поймешь, когда увидишь.

– И ты поехал, – догадался я.

– Поехал. – Витька кивнул. – Добрался до места, пошел по навигатору. Лес, глушь, ничего особенного. Потом, – он нахмурился, вспоминая. – Воздух стал странный. Будто наэлектризованный. Я значения особого не придал, пошел дальше. Поплутал немного, и, наконец, нашел. Прямо в воздухе, в красном свечении, висела… штука. Не знаю, как описать нормально. Я ее пихнул ножом на всякий случай – она и упала. Светиться перестала. Ну, я ее забрал. Выбрался из леса, доехал до Москвы, спрятал эту штуку в тайнике. Почувствовал себя как-то не очень. Решил – отдохну, а завтра сдам начальству. А когда шел от тайника… – он потер виски, зажмурился. – Резко поплохело. Голова закружилась, в глазах потемнело, я упал прямо на тротуар. Дальше – провал. Очнулся уже в больнице.

Я сидел рядом и переваривал услышанное. Аномальная зона, через которую Витька прошел, даже не понимая, что это такое, к счастью, оказалась очень слабой и, судя по всему, состояла только из одного периметра со сгущенной маной. Иначе он мог комой и не отделаться.

И скорее всего это было связано с тем, что центром аномалии был не Орб, а артефакт. Хотя они попадались реже, энергии в них было сравнительно меньше, так что и аномалии они создавали меньшие. И металл не уничтожали, и крови для получения не требовали.

Так что Витьке по всем статьям повезло, что его послали именно туда. Ну… либо же братки были в курсе, за чем его посылают.

– А про ману, про магию, про то, что скоро начнется – откуда ты знаешь? – спросил он. – Ты же просто повар. Сидишь в своем ресторане, готовишь. Откуда такие познания? И кровь огнем… – он мотнул головой. – Это что вообще было?

Я усмехнулся, отставил стакан.

– Долгая история, Вить. Очень долгая.

Я откинулся на спинку стула, крутанулся на нем, глядя в потолок. Мысли скакали как бешеные.

Братки знали координаты аномалии. Знали, что там не Орб, а артефакт. Знали достаточно, чтобы отправить человека на добычу, даже не объясняя, что искать.

А это значило, что они в курсе происходящего. Может, не всего, но достаточно, чтобы начать охоту за артефактами до того, как мир рухнет.

В книге преступные группировки в начале Века Крови быстро подмяли под себя заметную часть рынка по добыче артефактов и Орбов. Они становились сильнее, используя магию в своих целях, захватывали территории, устраивали разборки с применением магии. Но я совершенно точно не помнил ни одного упоминания о том, что такую деятельность банды развели еще до начала Века Крови.

Конечно, даже в сорока семи томах было невозможно описать вообще все. Но все равно было очень странно, что какие-то братки на «Гелике» уже знали такое, что было едва ли известно даже правительству.

Я сжал зубы так, что челюсть заныла. Если они знали про аномалии и артефакты, то скорее всего знали про Орбы и магию.

– Ты чего замолчал? – спросил Витька, глядя на меня. В голосе слышалось беспокойство. – Выглядишь так, будто привидение увидел.

Я поднял глаза, моргнул, возвращаясь в реальность.

– Думаю, – ответил я. – Ты даже не представляешь, во что вляпался.

– Представляю, – буркнул он, отводя взгляд. – Угрожали тебе и ресторану. Я в курсе, что подставил тебя. Думаешь, мне не стыдно?

– Не только в этом. – Я отодвинул стул, встал, прошелся по кухне. Под ногами скрипела плитка, пахло остывшим рагу и моющим средством. – То, что ты нашел в лесу – это не просто странная штука, которую можно продать коллекционерам. Это артефакт. Магический. И он может обладать силой.

Витька скептически хмыкнул, скрестил руки на груди.

– Магия? Серег, я, конечно, видел, как ты кровью поджигаешь, и это было… ну, впечатляюще. Но артефакты? Как в игрушках?

– Это реально, – перебил я, останавливаясь напротив него. – Так же реально, как этот стул, как твой шрам, как ресторан, в котором мы сейчас сидим. И через шесть дней, первого июня, эта реальность накроет весь мир.

Он смотрел на меня, не веря, но и не споря. В его глазах читалась борьба между скепсисом и тем, что он уже видел своими глазами.

– Выплески маны, – продолжил я, расхаживая по кухне. – Они начнутся по всей планете. Аномалии, которые сейчас тихо тлеют в глухих лесах, станут рваться наружу. Будут менять все вокруг: животных, растения, воздух, землю. Люди начнут гибнуть, потому что никто не будет готов. Начнется всеобщая паника, воцарится беззаконие. Поначалу армия еще будет подавлять бунты и беспредел, но со временем из-за консервативности и зашоренности они останутся далеко позади, а на первый план выйдут те, кто успеет развить свою магию и достичь уровня, на котором один человек сможет заменить роту солдат. Мир полностью изменится, и очень быстро.

Витька молчал, только пальцы барабанили по стойке.

– Откуда ты это знаешь? – спросил он тихо. – Ты говоришь так, будто сам там был.

– У меня есть свой источник, – сказал я уклончиво. Останавливаться и объяснять про книгу сейчас, в двух словах, было невозможно. – Надежный. Пока не спрашивай, откуда. Просто поверь: я знаю, что говорю. И моя кровь, которая превращается в огонь – лучшее доказательство.

Он хотел возразить, открыл рот, но я поднял руку. И добавил:

– Твои боссы, те, кто послал тебя за артефактом – они тоже что-то знают. Они в игре. Может, сами не маги, но у них есть информация. И если ты не хочешь до конца своих дней работать на них, бегая по аномалиям и рискуя жизнью за копейки…

– Не за копейки, – перебил Витька с вызовом. – Нормально платят. Ты не представляешь, сколько мне за этот заказ обещали.

– А сколько стоит твоя жизнь? – спросил я жестко, глядя ему в глаза. – Через несколько месяцев эти деньги не будут ничего стоить. К тому же чем более жестоким будет становиться мир, тем проще им будет просто использовать тебя и выбросить, как расходный материал. К тому же ты уже знаешь про артефакты, про аномалии, про то, что там можно найти. По доброй воле они тебя уже не отпустят. Никогда.

Витька замолчал. Руки его сжались в кулаки, костяшки побелели.

– Есть вариант, – сказал я, садясь обратно на стул. – Тот артефакт, что ты нашел и спрятал. Предложи им обмен. Ты отдаешь вещь, они оставляют тебя в покое. Никаких долгов, никакой работы. Ты выходишь из игры.

– А если не согласятся?

– Тогда будем думать дальше. – Я потер переносицу, усталость наваливалась свинцом. – Но сначала – давай посмотрим, что ты вообще принес. Где тайник?

– Рядом с больницей. – Витька оживился, подался вперед. – В подвале одного дома.

Я кивнул, обдумывая.

– Хорошо. Съездим-заберем. Но прежде чем отдавать бандитам, надо понять, что это за артефакт и на что он способен. Если он реально сильный, может, лучше оставить себе. Тогда у нас будет козырь против них и против всего, что скоро начнется.

Витька смотрел на меня долго, изучающе. Свет ламп отражался в его зрачках, делая взгляд тяжелым.

– Ты изменился, Серег, – сказал он наконец. Голос тихий, без агрессии. – Раньше ты был… мягче. Добрее, что ли. Всегда искал компромиссы, боялся кого-то обидеть. А сейчас говоришь как какой-то…

– Как кто?

– Как я, – усмехнулся он, но усмешка вышла грустной. – Как человек, который знает, что мир – дерьмо, и надо выживать любым способом.

Я помолчал, глядя на свои руки. Пальцы в мозолях от ножей. Левая ладонь туго перебинтована после ночных похождений.

– Да, – ответил я. – Мир меняется. Мы тоже.

Витька кивнул, откинулся на спинку стула. Взял стакан, допил остатки морса, поставил на место.

– Ладно. Давай по твоему плану. Съездим, заберем, посмотрим. А там решим.

Он помолчал, потом добавил:

– И еще… Спасибо. За то, что вытащил.

– Не за что, – ответил я. – Ты же мне брат.

Витька посидел молча, переваривая услышанное. Потом поднял на меня глаза – в них уже не было той затравленности, с которой он рассказывал про тюрьму и работу на криминальных авторитетов, появилось что-то похожее на интерес и энтузиазм.

– Ладно, – сказал он. – Допустим, про обмен артефакта на свободу – звучит разумно. Но у меня другой вопрос. Как ты научился этому? – он кивнул на мою руку. – Я смогу так же?