Текст книги "Шеф Хаоса. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Розин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 32 страниц)

Я предсказываю, что появятся отголоски. Те, кто в оригинальной версии этой истории сумел достичь достаточных высот, из‑за существования моей книги смогут вспомнить свое еще не случившееся будущее. Но им никогда не узнать того, что уже знаешь ты, читатель. И им тем более не узнать того, что я скажу дальше.

Я не хочу поражения Игорю и не хочу, чтобы мир постигла столь ужасная участь. Потому я, помимо того, что посылаю в прошлое этот путеводитель по своей версии Века Крови, данной мне властью изменю правила этой безжалостной эры в твоей, мой дорогой читатель, версии реальности.

Тот Век Крови, что ты видел на страницах моей книги, будет ускорен десятикратно. Выброс, который должен был произойти на сотый день, произойдет на десятый. Звери, которым для мутации требовался месяц, обратятся монстрами за три дня. А человек, которому для освоения магии раньше была нужна неделя, справится меньше чем за сутки.

Это – мой дар и мое проклятье для твоего, мой дорогой читатель, мира. Ускорение Века Крови приведет к куда большим, чем знаю я, жертвам. Это неизбежно и я прошу прощения за это. Могу сказать лишь, что я заплачу страшную плату за совершенное надругательство над твоей реальностью. Однако я считаю, что сколько угодно большие жертвы все еще лучше гибели целого мира.

Надеюсь, информация, которую ты собрал, читая мой труд, поможет тебе выжить в этом новом, более яростном и ярком Веке Крови, и позволит тебе спасти его от той участи, которой мой Век Крови не смог избежать.

Напоследок я дарю тебе телефон, на котором ты сейчас читаешь мою последнюю волю. Он будет работать всегда и везде, без подзарядки и не подверженный влиянию аномалий, и на нем ты всегда сможешь открыть и перечитать необходимые тебе фрагменты. Однако помни, что телефон не неразрушим, так что не потеряй его и не сломай.

Желаю тебе стойкости, мужества и, несомненно, удачи. И прости еще раз, за то что взваливаю на твои плечи задачу, которую ты вряд ли ждал и желал '.

Я перечитал последнюю строчку еще пару раз.

Твою.

Мать.

Глава 6

Экран телефона плыл перед глазами. Буквы прыгали, строчки сливались – я моргнул, протер экран рукавом, перечитал последний абзац эпилога.

Перечитал еще раз.

Пальцы дрожали. Не от холода – холод я давно перестал замечать. Дрожали сами по себе, мелко, противно, по‑стариковски.

Выброс. Не через несколько часов. Не через час. Ускорение Века Крови – в десять раз. Все сроки, которые я рассчитывал по книге, все аккуратные прикидки – в мусор. Орб рванет с минуты на минуту.

Я сунул телефон в карман и побежал.

Ни слова. Просто вскочил и рванул туда, где, по моим расчетам, должен находиться центр. Ветки хлестали по лицу.

– Серег! – голос Витьки за спиной. – Серег, ты куда⁈

Я махнул рукой – за мной. Не оборачиваясь, не сбавляя хода. Ноги проваливались в грязь, корни цепляли за подошвы, но я бежал, потому что если не добегу – всё зря. Весь путь, вся подготовка, все эти часы через периметры – зря. Мы умрем первыми, а потом и все в пансионате.

Сзади затрещали ветки – двое, тяжело, напролом. Нагоняют.

Витькина рука вцепилась мне в плечо, дернула назад. Хватка – тиски.

– Стой. Что случилось?

Я не остановился. Перехватил его руку, скинул с плеча, продолжил двигаться, только чуть медленнее – хрипел, воздуха не хватало, сказывалась усталость.

– Выброс, – выдохнул, не поворачивая головы. – С минуты на минуту.

Витька замолчал. Только хруст веток, тяжелое дыхание, скрип снега – теперь через подлесок ломились уже трое.

Через минуту Олег, откуда‑то справа, все‑таки спросил:

– Какой выброс? Ты же говорил – часы…

Я не ответил. Не хватало сил объяснять. Не хватало времени.

Деревья расступились.

Поляна. Метров двадцать в поперечнике, залитая лунным светом. В центре – Орб.

Висел на уровне груди, алый, размером с детский кулачок. Пульсировал. Быстро, неровно – вспышка, пауза, две вспышки подряд, пауза короче, три вспышки, потом снова одна. Сердце, которое сбивается с ритма. Сердце перед остановкой.

Я видел такое описание в книге. Знал, что это значит.

– Пакеты! – голос сорвался на крик. – Ржавчину доставайте! Всё, что есть!

Витька среагировал первым – рванул молнию на рюкзаке, выхватил пакет, разорвал зубами. Олег секундой позже – возился с застежкой, пальцы не слушались, наконец справился.

Я достал свой, надорвал по шву. Бурая пыль просыпалась на ладони, забилась под ногти, запах окалины ударил в нос – сухой, железистый, царапающий горло.

Мы сыпали. Втроем, с трех сторон. Ржавчина летела на алую поверхность и пропадала – впитывалась мгновенно, без следа, сфера пила ее. Поверхность Орба шла рябью в тех местах, где металлический прах касался ее, темнела на долю секунды и снова наливалась алым.

Пульсация не замедлялась.

Быстрее. Ярче. Промежутки между вспышками сжимались, свет бил по глазам, заставляя щуриться. Жар нарастал – Орб раскалялся, воздух вокруг него дрожал, как над асфальтом в июле.

Не успевали.

Мысль – простая и ясная. Даже если высыпать всё разом – каждый грамм, каждую крупинку – это минута. Две. А выброс наступит уже через считанные секунды. Я видел, как пульсация ускоряется, и понимал: не хватит. Физически не хватит времени.

Руки замерли. Ржавчина сыпалась между пальцев, тяжелая, шершавая.

Я посмотрел на свои ладони. Бурые от пыли, с потрескавшейся кожей, с въевшейся грязью под ногтями.

Ихор.

Мысль пришла не словами – скорее ощущением. Перерожденная кровь. Ускорение практики. Если мое тело действительно изменилось, если ихор сделал то, что описывалось в книгах, – я смогу принять Орб напрямую. Сделать то, что для обычного человека – самоубийство.

– Серег, ты что…

Руки обхватили сферу. Жар обжег ладони – не огненный, другой, глубинный, ток по оголенному проводу. Пальцы свело, мышцы предплечий окаменели, но я держал. Поднес к лицу и сунул в рот.

– Нет! – Витькин крик откуда‑то далеко, из другого мира.

Орб лег на язык. Вкус – медь, раскаленная медь и что‑то еще, чему нет названия. Горло обожгло, пищевод, желудок – жидкий огонь хлынул внутрь, растекся по телу, добрался до кончиков пальцев за одно сердцебиение.

Мир взорвался болью. Колени подкосились. Я рухнул на землю. Иголки кольнули щеку, но это было так далеко, так неважно по сравнению с тем, что творилось внутри.

Орб не успел активироваться и теперь требовал жертву от меня. Моей кровью.

Ихор тянуло наружу, вытягивало из сосудов, из капилляров, из каждой клетки. Будто тысячи крошечных крючков впились изнутри и тянули, тянули, тянули. Жилы на шее вздулись, кожу на руках покалывало, под ней словно двигалось что‑то живое.

Но ихор сопротивлялся.

Перерожденная кровь цеплялась за стенки сосудов, за мышечные волокна, за сердце. Не отпускала. Каждый рывок магии наталкивался на упругую, злую силу, которая отбрасывала его назад. Два потока внутри – один тянет наружу, другой держит. Тело между ними – тряпка, которую рвут с двух сторон.

Я открыл рот, но вместо крика вышел хрип. По лбу текло – горячее, густое. Провел рукой – красное. Кровавый пот выступил на висках, на шее, пропитал воротник.

Неожиданно все прекратилось. Похоже, Орб, уже неплохо подкормленный ржавчиной, съел достаточно и теперь лишь подзакусил моей кровью на десерт. Вот только это был только первый акт.

Внутри столкнулись две магии.

Огонь – привычный, почти родной. Но новая сила – чужая, холодная, агрессивная – ломилась внутрь, пытаясь занять то же пространство. Они не совмещались. Два магнита одним полюсом – отталкивали друг друга, и каждое столкновение отзывалось в теле судорогой.

Организм отвергал новое. Первая магия не стабилизировалась до конца, и вторая не находила места. Конфликт рвал изнутри – мышцы сводило, суставы хрустели, позвоночник выгибался дугой.

«Я умираю».

Мысль – спокойная. Просто констатация факта. Тело разваливалось, сознание уплывало, темнота по краям зрения сгущалась, наползала. Лицо Витьки мелькнуло надо мной – рот открыт, глаза белые, руки тянутся, но не касаются.

Но потом ихор все‑таки сделал свое.

Перерожденная кровь, пропитавшая каждую клетку, каждое волокно, – будто сжалась. Удар – резкий, внутренний, от солнечного сплетения во все стороны разом.

Ихор под давлением чужой магии сжал ману пламени, вплавил к кости, мышцы, ткани. А потом обхватил чужую магию, стиснул еще сильнее и отправил внутрь. Не уничтожил – принял. Заставил тело впустить то, что оно отвергало.

Боль не ушла. Но изменилась.

Из рвущей, ломающей – в тягучую, глубокую, как после запредельной нагрузки. Не разрушение – перестройка. Что‑то внутри сращивалось, находило новую конфигурацию. Огонь и чужая сила перестали отталкиваться. Сплелись. Нашли баланс.

Конфликт исчерпался.

Я лежал лицом в землю. Пахло кровью и мокрой хвоей. Где‑то далеко, на самом краю слышимости, Витька звал меня по имени.

Темнота накрыла с головой.

###

Тряска. Мерная, тупая, отдающая в затылок при каждом шаге.

Сперва я не понимал, где нахожусь. Темнота, запах хвои и пота, чье‑то тяжелое дыхание прямо под ухом. Щека прижата к чему‑то теплому и жесткому. Спина. Меня несли на спине.

Витька. Узнал по запаху – пот, дешевый дезодорант, выветрившийся часов десять назад, и что‑то еще, терпкое, незнакомое.

Я попытался сказать «опусти», но горло выдало сиплое мычание. Язык не слушался, распухший, шершавый, как наждачка. Дернулся, пытаясь сползти, – руки не держали, пальцы скребли по ткани куртки.

Витька остановился.

– Серег? – голос хриплый, севший. – Очнулся?

Я замычал снова. Сошло за «да».

– Олег, стой. Он в себе.

Витька присел, осторожно спустил меня с плеч. Прислонил спиной к стволу.

Кора впилась в лопатки сквозь куртку – сосна, шершавая, чешуйчатая. Я сидел, привалившись затылком к дереву, и пытался дышать. Воздух входил с трудом – легкие забыли, как это делается.

Тело – свинец. Руки, ноги, шея – всё весило втрое больше обычного. Я поднял ладони к лицу. Бурые разводы, засохшая кровь в трещинах кожи, под ногтями.

– Что это было? – Витька присел на корточки передо мной. – Ты схватил эту хрень, засунул в рот и вырубился.

Олег стоял чуть поодаль, руки в карманах, плечи подняты к ушам. Молчал, но смотрел в упор.

Я сглотнул – горло отозвалось болью, терпимой.

– Сколько времени прошло? – голос вышел скрипучий, чужой.

– Четыре часа, – сказал Витька. – Мы тебя дотащили до границы тьмы. А потом, где‑то час назад, она… пропала. Просто исчезла. И мы потащили дальше.

Я оглянулся. Лес. Обычный лес. Ни тьмы, ни воды. Какая‑то птица возилась в ветках – шорох, хруст, тихий стрекот.

Аномалия исчезла. Периметры стерлись. Выброса не будет.

Люди в пансионате живы. Нина жива.

Я выдохнул – длинно, до конца, до пустоты в легких. Пар повис в холодном воздухе и растаял.

– Надо идти, – сказал я.

– Куда идти? – Витька нахмурился. – Ты еле дышишь. Посиди хоть полчаса.

– Нет времени.

Слова вышли сами. Будто бы даже привычные.

Я уперся ладонями в ствол, подтянулся. Кора обожгла кожу, колени тряслись, но ноги держали. Еле‑еле, на одном упрямстве – но держали.

Витька подхватил под левую руку, Олег – под правую. Молча, без лишних слов. Мы двинулись в сторону пансионата – медленно, неровно, спотыкаясь о корни и проваливаясь в снег. Но шли.

Минут через двадцать я вспомнил о том, что успешно поглотил Орб и полез в карман. Нож – складной, маленький – нашелся на месте. Раскрыл одной рукой, придержал лезвие зубами, перехватил.

– Ты чего? – Олег покосился.

– Проверяю кое‑что.

Надрезал подушечку указательного пальца. Привычное движение – я уже столько раз это делал, что боль стала фоновой, почти незаметной. Тонкая линия, капля крови – темная, густая, с медным отблеском.

Закрыл глаза.

Внутри – два потока. Огонь – привычный, теплый, пульсирующий где‑то в районе солнечного сплетения. Я знал его, чувствовал его границы, умел направлять. А рядом – второй. Холоднее, плотнее, с металлическим привкусом на границе восприятия. Чужой, но уже не враждебный. Прижившийся.

Я направил второй поток в каплю на пальце.

И голову затопило.

Символы. Десятки, сотни – вспыхивали перед внутренним взором, как страницы каталога на бешеной перемотке. Дуги, точки, пересечения линий, спирали, углы – каждый со значением, с весом, с назначением.

Не слова – знание. Кто‑то вложил в мозг готовую библиотеку и дал к ней доступ. Причем писать их буквально – водить пальцем, выводить линии – было не нужно. Достаточно выбрать. Кровь сама примет форму.

Я выбрал «пламя». Простой символ, базовый – несколько пересекающихся дуг и три точки.

Капля на пальце дрогнула. Стянулась, вытянулась, разделилась на тонкие нити – и сложилась в крошечный знак. Алый, четкий, с острыми краями. Завис над подушечкой пальца, мерцая тускло, едва заметно, а потом ярко вспыхнул пламенем.

Это была школа Сигиллии.

Начертание кровью символов, каждый из которых нес свое свойство: усилить, защитить, ударить, изменить. Чем сильнее маг, тем больше сигиллов он способен начертить одновременно, тем мощнее их совокупный эффект.

Но я – полукровка. Второго Орба Сигиллии я уже не поглочу, так что один сигилл за раз. Потолок, который не обойти и не перепрыгнуть.

Чистокровные маги могли плести из сигиллов целые преложения, комбинировать эффекты, создавать совершенно невероятные виды магии. А я – нет.

В обычных условиях это означало если не приговор, то статус ущербного – точно. Но у меня был резонанс.

Умножение эффекта через точное попадание в ритм маны. Она не привязана к типу магии. Даже если я смогу написать только один сигилл, благодаря резонансу его силы будет более чем достаточно.

И, кстати, еще ведь был глиф. Костяная пластина, которую Витька вытащил из аномалии для бандитов. Тогда я не мог ее прочесть. Теперь – смогу. Смогу понять, что за символ на ней выбит и для чего он нужен.

– Всё в порядке? – Витька смотрел на мою руку, на каплю, сложившуюся в знак.

– Всё нормально, потом расскажу.

Мы пошли дальше.

Первый час я висел на Витьке с Олегом. Ноги переставлялись, но вес держали едва‑едва. Молчали. Только хруст веток и тяжелое дыхание на троих.

Второй час стало легче. Не сразу, а постепенно – будто кто‑то медленно выкручивал регулятор сложности обратно. Мышцы слушались чуть лучше, голова соображала чуть яснее, свинец в теле таял – не до конца, но ощутимо.

Ихор, получивший вторую магию, работал быстрее. Не просто латал раны – питал, восстанавливал, заставлял тело собираться заново.

Перерождение крови явно было верным решением. Без него я лежал бы сейчас на той поляне. Мертвый.

Через два с лишним часа я отстранился от Витьки. Шаг. Другой. Третий. Ноги дрожали, но держали. Витька шел рядом, готовый подхватить, но не лез.

А потом пришел голод.

Не тот, что бывает, когда пропустишь обед. Другой. Животный, выкручивающий, сосущий изнутри. Черная дыра в желудке, тянущая из тела последние крохи энергии. Ихор требовал топлива – калорий, белка, жира. Всего и сразу. Он восстанавливал тело на голодном баке, и организм орал от этого так, что в глазах темнело.

Я остановился, скинул рюкзак. Руки тряслись, пока расстегивал карман. Эликсиры – три бутылочки – все, что у нас осталось.

Первую выпил залпом. Металлический вкус, тепло в желудке, знакомое покалывание в венах – кровь и мана восполняются. Вторую. Третью.

Голод не ушел. Эликсир делал свое – латал кровь, подпитывал ману. Но еду не заменял. Тело требовало мяса, жира, углеводов – настоящих, плотных, тяжелых. Того, что можно сжечь и превратить в энергию для мышц и костей.

Тем не менее, животную почти что панику от недостатка еды я смог подавить. Сунул пустые бутылочки в рюкзак, закинул его на плечо. Лямки привычно впились в плечи.

– Идем, – сказал я и пошел дальше, стиснув зубы.

К полудню мы вышли к месту, где оставили вещи перед третьим периметром.

Рюкзаки лежали там, где мы их бросили, – у раздвоенной сосны, прикрытые лапником. Одежда внутри сухая, холодная, но сухая. Я стянул гидрокостюм – неопрен присох к коже, отдирался с мерзким чавканьем, оставляя красные полосы на бедрах и икрах. Натянул штаны, куртку. Чистая ткань легла на тело так мягко, что я на секунду замер, прикрыв глаза. После нескольких часов в резине – шёлк.

Телефон. Обычный, мой – сел в ноль, черный экран, кнопки мертвые. Сунул обратно и достал второй. Магический. Экран вспыхнул ровным светом, заряд – сто процентов. Как и при первом включении. Автор не соврал: эта штука будет работать всегда и везде.

Убрал во внутренний карман, ближе к телу.

– Двинули, – сказал я.

Лес редел. Сосны расступались, подлесок мельчал, снег под ногами сменялся жухлой травой с проплешинами наледи. Впереди, сквозь поредевшие стволы, проступили крыши – пансионат. Длинные двухэтажные корпуса, детская площадка, парковка.

Мы дошли до ворот.

Пусто. Ни людей, ни движения. На лавочке у дорожки – куртка, женская, светлая, брошенная как попало, рукав свисал до земли. Дальше – раскрытая книга в траве, страницами вниз, корешок переломан. Чья‑то спортивная сумка валялась посреди дорожки, из нее высыпались вещи – полотенце, шлепки, бутылка воды.

У ворот стоял охранник. Мятая форма, куртка расстегнута, руки в карманах. Глаза красные, воспаленные, под ними – синева бессонной ночи. Он посмотрел на нас без интереса – так смотрят, когда уже насмотрелись и перестали удивляться.

– Что тут произошло? – спросил я.

Охранник пожал плечами.

– А хрен его знает. Люди с утра назад в себя приходить стали. Кто где лежал – там и очнулся. Кто на дорожке, кто в номере, кто в машине. Никто ничего не помнит. – Он потер глаза тыльной стороной ладони. – Сначала думали – отравление. Потом кто‑то сказал – газ. Ну и понеслось. Бабы в истерику, мужики орут, дети ревут.

– Скорые вызывали?

– Вызывали. – Хмыкнул. – Приезжали через раз. Когда приезжали – грузили по двое‑трое на одни носилки. Говорят, вызовов по всей Москве и области столько, что бригад не хватает. Какая‑то чертовщина творится, не только у нас.

Я кивнул. Витька и Олег стояли рядом, молчали.

Ускорение уже пошло. Век Крови шел по новым правилам, и мир об этом уже начал узнавать. Хорошо по крайней мере, что в самом пансионате была только одна смерть. Какая‑то бабуля умерла, так как заснула в джакузи на СПА‑процедурах. Все остальные постояльцы разъехались, либо своим ходом, либо на скорых.

Мы двинулись по дороге от пансионата.

Машины. Те самые, которые мы видели по пути сюда, – вдоль обочины, на парковке, на грунтовке. Брошенные, с распахнутыми дверями, с погасшими фарами. Я заглядывал в каждую.

Пусто. Пусто. Детское кресло на заднем сиденье, рядом – пакет с соком, трубочка торчит. Пусто. Женская сумочка на пассажирском, ключи на коврике. Пусто.

В шестой машине – серебристый седан, окна запотевшие – мужчина. Пристегнут ремнем, голова упала на грудь. Руки на коленях, расслабленные. Не спит. Мертв.

Я отвел взгляд и пошел дальше.

Очередная тачка. Темно‑синяя, бампер мятый, на крыле царапина. Дверь водителя приоткрыта. Заглянул внутрь – салон пустой, на приборной панели пыль, в подстаканнике – бумажный стаканчик из‑под кофе. И ключи. В замке зажигания, с брелоком в виде футбольного мяча.

Я остановился. Посмотрел на салон, на руль, на стрелку бензина – почти полный бак. Секунду постоял так, потом открыл дверь шире и сел за руль.

– Ты что делаешь? – Витька подошел к окну, уперся рукой в крышу.

– Садитесь.

– Серег, это кража. Натуральная, тупая кража.

Я посмотрел на него. В упор, не моргая.

– Через пару дней брошенные машины будут стоять по всему городу. И никому до них дела не будет. Время – единственное, что мы не можем терять. Сейчас – не можем.

Витька молчал. Желваки ходили под кожей. Потом отступил от окна, обошел машину и открыл заднюю дверь.

Олег сел рядом со мной, на пассажирское. Пристегнулся молча.

Двигатель схватился с пол‑оборота. Я выжал сцепление, включил первую, тронулся.

Дорога на Москву была почти пуста. Встречные попадались через километр, через два – редкие, одинокие, несущиеся на скорости. Я держал под сотню, вжимая педаль. Мотор гудел ровно, асфальт стелился серой лентой в свете дня.

Витька молчал на заднем сиденье. Олег смотрел в окно – мимо проносились поля, заправки, указатели.

Я достал телефон, порылся в ящике между сиденьями. Удачно, нашлась зарядка. Вставил. Когда через пару минут включился, первым же делом набрал Нину.

Гудки. Длинные, пустые, мертвые. Раз, два, три, четыре. Сбросил, набрал снова. Механический голос – ровный, равнодушный: «Абонент временно недоступен. Попробуйте позвонить позже».

Набрал ее маму. То же самое. Мужа. Тишина, потом короткие гудки.

Убрал телефон в карман. Пальцы сжали руль так, что побелели костяшки.

Линии перегружены. Дело в этом Тысячи людей по всей Москве сейчас делают то же самое – набирают, слушают гудки, набирают снова. Скорая, полиция, МЧС – всё забито, всё захлебнулось.

Она дома. Они уехали, как только очнулись. Она уже дома, заваривает чай, пытается осмыслить произошедшее.

Я не мог себе позволить думать о других вариантах. Как минимум потому, что я не мог сейчас тратить драгоценные часы, чтобы ехать выяснять ее состояние. Мы предотвратили выброс, вывели всех из сна. Дальше, хотелось надеяться, они справятся сами.

Я вдавил газ в пол. Стрелка спидометра поползла к ста тридцати.