Текст книги "Шеф Хаоса. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Розин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 32 страниц)

Он потирал правое запястье прямо сейчас. Еле заметно, кончиками пальцев. Нервничал.

– Пойдёмте внутрь, – сказал Грачёв, подходя. Бронежилет расстёгнут, рация убрана. Лицо – усталое, серое, но собранное. – Исаев, твоя кухня работает?

– Всегда.

###

Рольставни поднялись, впуская внутрь слегка приглушенный свет вечного раннего утра шторма. Вошли мы, Грачёв, Игорь и трое оперативников, включая раненного. Остальные остались снаружи, обеспечивая периметр.

Мои расселись привычно: Витька у двери, Олег за барной стойкой в жилой зоне, Надя у окна, Лиза за угловым столиком. Она смотрела на Стальнова, и на её лице я впервые за полгода видел что‑то, похожее на растерянность. Она тоже помнила. Обрывки, фрагменты – но Игоря Стальнова помнили все отголоски. Он был слишком значимой фигурой, чтобы забыть.

Олег и вовсе сидел бледный, руки на коленях. Для него Стальнов был не просто именем из памяти. Стальнов в книге – точнее, в той версии будущего, которую Олег помнил, – был тем, кто сначала едва его не убил, а потом дал ему второй шанс.

Игорь сел за столик у стены. Выбрал место, откуда просматривался и вход, и кухня, и окна. Ровно так, как я от него и ожидал. Я ушёл на кухню.

Стальнов любил говяжьи щёки. Томлёные. Долго, медленно, при низкой температуре, пока коллаген не превратится в желе, а мясо не начнёт распадаться от прикосновения вилки. В книге это упоминалось трижды: том седьмой – после битвы за Новосибирск, том двадцатый – когда он вернулся из Австралии, и том тридцать четвёртый – последний ужин перед штурмом Пентагона. Три раза за сорок семь томов автор упоминал еду Стальнова, и все три раза – говяжьи щёки.

Щёки – самая трудолюбивая мышца на туше. Корова жуёт шестнадцать часов в сутки, и каждый час этой работы записан в мясе: коллаген пронизывает волокна настолько густо, что сырая щека на ощупь напоминает резину. Не сдаётся ножу – сопротивляется, пружинит.

Но именно поэтому она лучшая для тушения. Коллаген при медленном нагреве превращается в желатин – и мясо, которое не прожуёшь сырым, становится таким нежным, что распадается от прикосновения вилки. Чем жёстче в начале, тем мягче в конце.

Я положил щёку на доску, прижал ладонью – прохладная, влажная, с тонким запахом железа и молока. Нож вошёл под плёнку, отделяя её длинным скользящим движением. Когда обрезал жилы, они хрустнули под лезвием. Перевернул, повторил. Промокнул бумажным полотенцем до сухости.

Соль, крупная, морская, щедрой щепотью отправилась на щеки. Соль должна была проникнуть глубоко, вытянуть влагу на поверхность, чтобы потом на раскалённом чугуне запустилась реакция Майяра – та, что превращает серое мясо в тёмно‑коричневое, хрустящее, от запаха которого сводит скулы.

Перец. Чёрный, крупного помола, только что из мельницы. Крутанул жернова и запах ударил сразу: острый, древесный, с нотой цитруса. Свежемолотый перец живёт минуты, потом эфирные масла выветриваются, и остаётся жгучий порошок без характера. Молол прямо над мясом, и крупинки ложились на поверхность, вдавливаясь в волокна.

Обвалял щёки, втирая соль и перец ладонями. Мясо впитывало жадно, как сухая земля впитывает дождь.

Чугунная сковорода. Поставил пустой, без масла, и ждал. Магию здесь не использовал из принципа, хотелось поработать по‑старинке. Чугун нагревается медленно, но когда набирает температуру, держит ее мёртвой хваткой. Три минуты. Пять. Поднёс ладонь на десять сантиметров, жар ударил в кожу. Готова.

Масло. Рафинированное – точка дымления выше, чем у оливкового, а мне нужна адская температура. Ложка скользнула на чугун, растеклась, и через две секунды над маслом поднялась первая струйка дыма.

Первая щека легла на чугун. Треск раскалённого жира, масло брызнуло по рукам, по фартуку. Я не отступил.

Запах пришёл мгновенно. Карамельный, мясной, глубокий. Аминокислоты и сахара на поверхности мяса вступили в реакцию, создавая сотни ароматических соединений, которых не существовало секунду назад. Запах, от которого выделяется слюна – рефлекс, вбитый в подкорку миллионами лет у костра.

Сорок секунд отсчитал на автомате, как считают удары пульса. Корка сформируется сама, если не мешать. Дёрнешь раньше – мясо прилипнет, порвётся, потеряет тот панцирь, ради которого всё затевалось.

Сорок секунд. Поддел лопаткой и щека отошла легко, с хрустящим звуком. Нижняя сторона уже стала тёмно‑коричневой, почти бронзовой, с зернистым узором, который видишь только на правильно обсушенном мясе.

Перевернул. Ещё сорок. Потом на ребро, на другое, на каждую грань, пока щека не покрылась коркой целиком. Вторую – следом. Тот же ритуал. Обе легли на тарелку. Тёмные, блестящие от жира, тихо потрескивая.

А дальше в дело вступал отцовский казан. Тяжёлый, чугунный, с толстыми стенками, впитавшими за годы готовок масло и мясные соки до матового чёрного блеска. Средний огонь, две ложки масла.

Две головки лука, полукольцами, упал в масло и зашипели мягко, ворчливо, совсем не так, как мясо. Через минуту острый запах сменился на сладкий, маслянистый. Полукольца осели, стали прозрачными, потом золотистыми, потом тёмно‑янтарными, на грани карамели.

Затем морковь крупными кусками. При тушении она отдаст бульону свою сладость. Шесть зубчиков чеснока, целых, просто придавленных плоскостью ножа. Целый зубчик при тушении не горчит, а томится, размягчается, растворяется в соусе, отдавая глубину без агрессии.

Томатная паста. Ложка с горкой, прямо на лук. Прошло всего тридцать секунд, а кислота уже ушла, остались лишь сладость и дымность, цвет потемнел до кирпичного.

Полстакана красного вина. Из тех сортов, что можно пить в среду без повода. Плеснул по краю казана. Вино выпаривалось, алкоголь уходил первым, оставляя только вкус – фруктовый, терпкий, с нотой чёрной смородины.

Бульон. Горячий, из говяжьих костей. Я сварил литров двести еще в ноябре и спрятал в хранилище, отключив для него течение времени, чтобы он не испортился и даже не остыл. Только такой бульон при охлаждении превращается в желе, и это был знак того, что соус получит ту тягучую, шелковистую текстуру, от которой он обволакивает язык и не отпускает. Бульон влился в казан, смешиваясь с вином и томатом.

Три веточки тимьяна, два лавровых листа, одна звёздочка бадьяна для глубины. Для второго слоя, который чувствуешь не языком, а где‑то в затылке.

Наконец, щеки отправились в казан, чтобы жидкость покрывала мясо на три четверти. Так верхняя часть будет карамелизироваться от жара, покрываясь тёмной лаковой глазурью, которая при каждом переворачивании будет уходить в бульон, обогащая его. Щёки будут обмениватьсяся с соусом: отдавать вкус и получать нежность. Честная сделка.

Сигилл «равномерности» – начертил кровью на внутренней стороне крышки. Кровь вспыхнула тускло‑алым, впиталась в чугун и погасла. Температура внутри распределится идеально: ни горячих точек, ни холодных зон.

Накрыл крышкой. Убрал казан в «тушильню». Сто пятьдесят градусов, ускоренное время. Двадцать минут реальных – три часа внутри.

А пока – хлеб. Нарезал вчерашний, подсушил на сковороде. Масло – оливковое, с чесноком, розмарином и щепоткой соли из трансмутированного песка.

Вынес в зал, разнес по столикам ребят, Грачеву. Последним поставил на столик перед Стальновым.

Он посмотрел на хлеб. На масло. На меня.

– Спасибо, – сказал ровно.

– Скоро будет горячее, – ответил я и сел напротив.

Глава 20

Грачёв начал.

– Исаев, я должен был рассказать тебе раньше. Игорь работает с нами с июля.

Я кивнул. Не удивился – точнее, удивился бы, если бы Стальнов не вышел правительство. Если бы он просто исчез – ладно, но если он с кем‑то и контактировал – то с правительством в первую очередь.

– Это была гостайна, – продолжил Грачёв. – Даже Лиза не знала.

Лиза чуть повернула голову. Не обиделась – приняла к сведению. Спецслужбы есть спецслужбы.

– После того, что ты сообщил на ужине, – Грачёв посмотрел на меня, – я передал информацию Игорю и он захотел встретиться лично.

– Понимаю, – сказал я. И повернулся к Стальнову. – Что именно тебя заинтересовало?

Он откусил хлеб. Пожевал. Глаза – на мне. Оценивающие.

– Ты знаешь слишком много, – сказал он прямо в лоб, как и всегда. – Такого, что никто из Отголосков не знает.

– Верно.

– Откуда?

Вот оно. Главный вопрос. Я видел, как он задал его – спокойно, почти небрежно, как будто спрашивал о погоде. Но правое запястье – правое запястье он потирал снова. Значит, ответ был для него важнее, чем он показывал.

И было несложно понять, чем вызвана такая напряженность. Стравинский.

Единственный маг в книге, не только обладавший сопоставимым объёмом знаний, но и связанный с Россией. Единственный, кто мог передать такую информацию.

Стальнов сейчас смотрел на меня и наверняка думал: «Либо этот повар – невероятно информированный союзник, либо агент Стравинского, который ведет какую‑то странную игру».

Я чуть не улыбнулся. Мой любимый главный герой подозревал меня в связях с главным злодеем.

– У меня есть источник информации, – сказал я. – Не связанный с отголосками.

– Какой?

– Уникальный. Не могу раскрыть полностью – не потому что не доверяю, а потому что объяснение само по себе создаст проблемы.

Стальнов долго просто смотрел на меня исподлобья. Я знал этот приём, потому что читал о нем не раз. Так что просто ждал.

– Стравинский, – сказал он наконец. – Ты его знаешь?

– Знаю о нём. Лично – нет.

– Контактировал?

– Нет.

– Получал от него информацию?

– Нет.

– Тогда объясни, – сказал он, – как ты знаешь то, что знают только Абсолюты? А кое‑что из того, что мне передал Сергей, выглядит так, будто ты и вовсе в курсе того, что могут знать лишь два человека в мире. Я и он.

– Три, – поправил я. – Ты, он и я.

Тишина. Грачёв переводил взгляд с одного на другого. Витька за соседним столом сидел неподвижно, но я видел – пальцы сжаты, Перчатки готовы. Если Стальнов решит, что я враг, Витька встанет между нами. И погибнет, потому что пик шестого уровня магии стали – это не то, что можно остановить гемомантией пятого.

Но до этого не дойдёт. Я знал Стальнова. Лучше, чем он сам знал себя в этой жизни.

– Ты искал Стравинского, – сказал я. Не вопрос. – Нашёл его родителей. Живых и здоровых. Но самого Григория рядом не было. Он исчез.

Стальнов замер. Запястье перестало двигаться. Глаза – стальные, холодные – сузились на миллиметр.

– Откуда ты это знаешь?

– Потому что я знаю Стравинского не многим хуже, чем тебя. Его мотивы, его методы, его слабости. Предположу, что, когда ты вышел на его родителей, он оставил тебе какое‑то послание. Предупреждение, чтобы ты не пытался их вмешивать. Я прав?

Стальнов чуть отклонился назад.

– Этого я не говорил, – сказал он. – Никому.

– И это я тоже знаю.

– Ладно, – сказал он после еще одного раунда игры в гляделки. – Допустим, у тебя отдельный источник. Допустим, ты не связан со Стравинским. – Он выпрямился. – Тогда скажи мне вот что. Твой план – выравнивание фона, предотвращение формирования Ока Бури. Ты помнишь даже то, для чего Стравинскому нужен был тот шторм?

– Я не «помню», я «знаю», – поправил я его. – Это немного разное. Но вообще – да. Я знаю, для его ему Око Бури и, разумеется, не хочу уничтожения магии, ведь это как минимум приведет к смерти всех магов, включая меня самого и моих друзей. Но это долгая история. А щёки уже должны быть готовы.

Я вернулся на кухню, вынул казан из «тушильни». Открыл крышку. Запах заполнил пространство – густой, тяжёлый, обволакивающий. Томлёное мясо, красное вино, тимьян, карамелизированный лук.

Щёки, тёмно‑коричневые, блестящие от соуса, с корочкой сверху – там, где мясо поднималось над жидкостью и карамелизировалось. Я тронул вилкой – мясо разошлось, распалось на волокна, нежное, податливое, с желеобразной текстурой растворённого коллагена.

Разложил по тарелкам. Соус процедил через сито, выпарил наполовину, загустил до консистенции шёлка. Ложка соуса – на мясо, вторая – рядом, полукругом. Гарнир – картофельное пюре на масле и сливках, гладкое, без комков, с ноткой мускатного ореха.

Надя помогла вынести, поставить тарелки перед каждым. Стальнову, опять же, я поставил сам. Он посмотрел на тарелку.

Пауза.

– Говяжьи щёки, – сказал он. Тихо. Не мне – тарелке.

– Томлёные, – добавил я.

Он поднял глаза. И впервые за весь вечер на его лице появилось что‑то, кроме настороженности. Не удивление – скорее узнавание.

– Откуда ты знаешь? – спросил он. И в голосе – трещина. Маленькая, тонкая.

– Угадал, – не выдержал и улыбнулся я.

Он взял вилку. Отделил кусок – медленно, аккуратно. Положил в рот.

Жевал долго. Закрыл глаза. Открыл.

– Моя мать, – сказал он, – готовила их по воскресеньям. Я не ел таких с тех пор, как она умерла.

В книге была фраза: «Стальнов сидел за столом и ел щёки, и впервые за много лет чувствовал себя дома». Я знал, что это его блюдо, но только сейчас узнал, почему.

– Ешь, – сказал я. – Потом поговорим.

Он ел. Остальные тоже. Грачёв уткнулся в свою порцию с сосредоточенностью человека, который не ел горячего с утра. Витька ел молча, быстро, привычно. Олег – медленно, поглядывая на Стальнова.

Стальнов не торопился. Не разговаривал. Просто ел. Когда тарелка опустела, он положил вилку и посмотрел на меня.

– Ты опасный человек, – сказал он, явно имея ввиду не магию.

– Я повар.

###

Разговор после ужина шёл два часа. Стальнов раскрывался фрагментами, одно за другим, не всё сразу. Я видел его тактику: каждый факт о себе он обменивал на факт обо мне. Вопрос – ответ.

Меня это забавляло. Я бы и без всяких игр рассказал ему всё, что знал, разве что кроме самого происхождения моих сведений. Стальнов – главный герой. В книге он был тем, за кого я болел семь лет. Но раз он начал эту игру, я был не против подыграть.

– Ты действовал один? – спросил я. – Всё это время.

Он кивнул.

– Почему?

Пауза. Он посмотрел на свои руки.

– В моих воспоминаниях, – сказал он, – многие из тех, кто шёл со мной, погибли. Не все – но те, кто был ближе всех. Они жертвовали собой, чтобы я дошёл до конца. – Он поднял глаза. – Я не хочу, чтобы это повторилось.

Вот так. Я знал это, я проходил вместе с ним через все те лишения. Как Кёнджин закрыл Стальнова собой от атака Стравинского. Как Марта отвлекла на себя армию нежити африканской Некромантки‑Абсолюта, зная что не выживет. Как Виктор совершенно глупо погиб уже перед самым входом в Око Бури от шального энергетического пучка. Автор не жалел читателя.

И в этой жизни Стальнов помнил. Не всё – но достаточно. Он помнил лица тех, кто умер за него. И решил, что в этой жизни никого рядом не будет. Это было грустно, на самом деле.

– И ты хочешь, чтобы я помог с твоим планом? – спросил он наконец.

– Я хочу, чтобы ты делал то, что считаешь правильным. Помощь – бонус.

Он откинулся на стуле. Посмотрел в потолок. Потом – на меня.

– Я раскроюсь, – сказал он. – Заявлю о себе. О поддержке твоего плана. Публично. Имя Игоря Стальнова помнят многие. Те, кто колеблется, присоединятся. Это даст тебе людей, ресурсы, легитимность.

Я кивнул. Это уже было больше, чем я рассчитывал.

– Но работать в команде – нет, – добавил он. – Я действую один.

– Спасибо, – просто сказал я.

– Не за что. – Он встал. – Щёки были отличные.

– Отцовский рецепт.

– Передай ему мои благодарности.

– Разве что на том свете, – вздохнул я. Мои родители умерли. Ковид.

Пауза.

– Прости, – сказал он. Просто. Без лишнего.

– Бывает.

– Мы пойдем.

– Ага. Я буду держать связь через Грачева.

Сергей поднялся, застегнул бронежилет. Игорь тоже встал, пошёл к двери. На пороге остановился, обернулся.

– Исаев, – сказал он. – Это было очень вкусно. Правда.

Дверь закрылась. Двигатель внедорожника зарычал, свет фар скользнул по гранитным стволам. Уехали.

– Что это было? – спросила Надя.

– Начало, – ответил я.

###

Три дня ушло на прокладку дороги, той, что вела через каменные джунгли к ресторану. Маршрут, по которому будут ходить гости, поставщики, Грачёв с оперативниками. Безопасный коридор сквозь аномальный шторм.

Первый день потратили на разметку. Витька рубил ветви, расчищая проход. Олег лианами отмечал тропу, зелёные ленты на серых стволах были отлично заметны. Надя сканировала Менадой местность, предупреждая об агрессивных каменных зверях поблизости.

Привязка помогала. К концу первого дня я уже ощущал каменных зверей в радиусе нескольких сотен метров, а к концу второго получил возможность уже напрямую влиять на них, так что вскоре мандрилы с их противостоящими большими пальцами стали нашими главными помощниками.

А на третий день мой контроль продвинулся так далеко, что я смог за десять часов передвинуть несколько тысяч деревьев так, чтобы на примерно семидесяти процентах пути до ресторана образовалось фактически шоссе. Ухабистое, правда, разравнивать землю пока что было не в моей компетенции, но это точно было куда лучше, чем хаотичные джунгли.

Каменные звери обходили его стороной – привязка давила. К тому же я расставил по всей длине трассы мандрилов‑часовых. Им не надо было ни есть, ни пить, ни спать, так что они были идеальными стражниками. Теперь для любого посетителя дорога до «Семнадцати вкусов весны» будет не только безопасной, но и очень внушительной.

###

Вечером третьего дня я лежал на диване в своей квартире. Ноги на подлокотнике, руки за головой, глаза закрыты. Тело гудело. Три дня физической работы, магии, координации и контроля шторма почти без перерывов, на дозах кровокофе.

Очень хотелось спать. Собственно, я и пришел сюда, чтобы вздремнуть наконец, но сон почему‑то все не шел, несмотря на усталость. Вдруг раздался стук в дверь.

Я открыл глаза. Три удара.

Странно. Мои давно входили без стука. А если я не хотел гостей, то просто закрывался на замок.

Встал. Подошёл к двери. На пороге стоял человек. Среднего роста. Тёмные волосы, аккуратная стрижка. Лицо – обычное, приятное, из тех, которые забываешь через минуту. Одет просто: свитер, джинсы, ботинки. Ничего запоминающегося.

– Добрый вечер, – сказал он. Голос – мягкий, вежливый. – Меня зовут Григорий Стравинский. Можно войти?

– Нет, – покачал я головой. – Внизу, в ресторане.

Мы спустились молча. Стравинский шел на полшага позади, держа дистанцию. Не из вежливости, а из очевидного расчета. На таком расстоянии он успеет среагировать на любое мое движение.

У входа в ресторан я остановился, достал ключи. Руки даже минимально не дрожали. Это удивило меня самого – я ожидал дрожи, адреналинового скачка, чего‑то такого.

Но нет. Внутри было пусто и очень тихо в преддверии разговора со вторым самым важным персонажем «Крови и Стали».

Я открыл внешнюю дверь, потом внутреннюю. В зале горел свет – приглушенный, только над барной стойкой и у дальнего столика. Витька сидел на табурете у стойки, со стаканом бренди. Олег в жилой зоне валялся на диване, играя в телефон. Надя читала книжку. Мы все вымотались с этой прокладкой дороги, так что дый отдыхал как мог.

Когда мы вошли, все трое разом повернулись на Стравинского.

Витька напрягся первым. Я видел, как под рубашкой вздулись мышцы предплечий, как побелели костяшки пальцев, сжавшихся в кулаки. Он не знал, кто перед ним, но тело работало раньше головы – определило угрозу, приготовилось к ответу.

Олег побледнел. Он‑то как раз знал. Имя Стравинского в «Крови и Стали» звучало как приговор.

Я поднял левую руку раскрытой ладонью к своим. Жест, который мы отработали уже давным‑давно – «спокойно, я контролирую ситуацию». Витька не расслабился, но и не двинулся с места. Олег сглотнул, отвел взгляд.

– Садитесь, – сказал я Стравинскому, указав на столик у окна. Тот самый, за которым любили сидеть Коля с женой, которые приходили на ризотто с белыми грибами.

Он сел прямо, как на фортепианной табуретке – спина ровная, плечи опущены, руки на столе.

– Чай? – спросил я.

– Пожалуйста.

Я прошел на кухню. Витька проводил меня взглядом, наклонился ко мне, когда я оказался рядом:

– Кто это? – шепотом. Голос низкий, напряженный.

– Очень опасный человек. Сиди тихо.

– А если он…

– Сиди. Тихо.

Витька сжал челюсть, но промолчал. Я поставил чайник, достал две чашки, лимон. Разрезал пополам, отрезал три ровных кружка, размял их в чашке пестиком. Стравинский любил очень лимонный чай. Поставил чашки, бросил пакетик в каждую, дождался кипятка, залил.

Отнес к столику, поставил его чашку перед ним, свою – перед собой. Сел.

Стравинский посмотрел на чай. На лимон. Потом поднял глаза на меня.

– Вы знаете обо мне больше, чем было бы прилично.

– Вероятно.

– Откуда?

Я отхлебнул чай. Кипяток слегка обжег нёбо, это помогло сосредоточиться.

– Давайте так, – сказал я. – Вы знаете, что тут был Стальнов. И хотите меня проверить. Сейчас, когда мы встретились лицом к лицу, еще больше. Верно?

Он кивнул.

С того самого момента как открыл дверь, я ощущал от него странно знакомое чувство, и мне понадобилось несколько минут, чтобы понять, чем оно вызвано. Наконец, я осознал. Резонанс. Техника, что он изобрел и использовал, чтобы стать сильнейшим, и которую использовал я. Как бы тавтологично это ни звучало, но наши резонансы резонировали.

Он наверняка понял это куда раньше меня, и теперь прибывал в тихом недоумении, ведь о резонансе он не рассказывал никому и никогда. Взял чашку, сделал глоток. Поставил обратно. Пальцы обхватывали фарфор, длинные, тонкие, как у паука. Пальцы гениального скрипача и пианиста.

– Я помню события, которые еще не произошли. Помню людей, которых еще не встречал. И хотя я помню не все, я помню очень многое. Но я не помню ничего о вас. Вас не было в, как это сейчас принято называть, прошлом‑будущем.

– Меня и не должно было там быть.

Пауза. За стеной жилой зоны кто‑то сдвинул стул. Стравинский даже не повернул головы. Его внимание было целиком на мне.

– Объясните.

– Нет, – ответил я. – Не сейчас. Может быть, позже. А может, и нет. Давайте лучше перейдем сразу к тому, зачем вы пришли.

Он откинулся на спинку стула. Складки у рта стали глубже, но это было не раздражение. Скорее – заинтересованность.

Стравинский говорил спокойно, ровно, размеренно. Каждое слово – на своем месте, каждая пауза – выверена. Он не торопился, не давил, не пытался произвести впечатление. Просто излагал факты, как профессор на лекции, которому не нужно доказывать свою компетентность, потому что она очевидна.

Однако, неожиданно, его слова касались не Ока Бури и не его планов по уничтожению магии. По крайней мере не все. Проверив, как и Стальнов, просто в своей манере, насколько широки мои познания о будущем, он неожиданно перевел тему.

– Вы ведь в курсе, что в мире, не считая меня, всегда действовавшего обособленно, и Стальнова, который в этот раз тоже решил сыграть в одиночку, осталось еще пять бывших Абсолютов?

– Конечно, – кивнул я. – Лю По, Суза, Варпахос, Ла Роса и Джиндал. К сожалению никто из них не откликается на наши попытки установить контакт и сформировать союз.

– Потому что они уже сформировали свой союз, – хмыкнул Григорий. – Они связались друг с другом в течение первого месяца и уже сейчас делят мир на зоны ответственности, хотя пока что не действуют лично. Это показалось бы мне странным в прошлый раз, все‑таки в прошлом‑будущем многие из Абсолютов на дух друг друга не переносили. Но сейчас, когда они помнят, чем все закончилось, и после смертей Паоли и Каборе, их выбор даже выглядит логичным. И никто из них не хочет связываться с Россией, потому что она для них – неуправляемая зона. Из‑за Стальнова, из‑за меня… – он сделал драматическую паузу. – И из‑за вас.

Я переварил это. Теперь закрытость мировых Абсолютов становилась понятна. Они банально не хотели связываться с настолько хаотичной переменной. Но вот насчет альянса…

С одной стороны Стравинский был прав. На фоне всего того, что они знали, объединение казалось закономерным, по крайней мере на первых порах, пока они не избавятся от угроз в лице Стальнова, Стравинского и меня. Но из того, что я помнил по книгам, настолько просто и быстро сформированный союз все равно казался аномалией.

Например, Джульетта Ла Роса – итальянская Сигиллистка‑Абсолют. В прошлом‑будущем она несколько лет встречалась с Габриэлем Сузой. Потом он ей изменил, они расстались, а через год Джульетта убила девушку, с которой Габриэль ей изменил, к тому моменту уже ставшую его невестой.

Прямо на венчании.

Превратив сигиллом с отложенным действием в мумию.

После этого между бразилией и италией едва не началась полномасштабная война, а Габриэль несколько раз пытался убить Джульетту и один раз впал в такое бешенство, что Игорю пришлось лично нестись в Пиззу, где Джульетта обитала, чтобы успокоить Сузу, иначе существовал риск полного уничтожения города.

И это был только самый яркий пример.

Лю По, китайский Биомант, не один раз кидал Риши Джиндала, индийского Мутата, на деньги, так как последний, хотя и был гениальным магом, в финансах был дуб‑дубом.

Ирина Варпахос – греческая Менталистка, однажды жестоко подшутила над Джульеттой, подловив ее в момент уязвимости и внедрив в сознание установку, по которой во время ежегодного обращения президента Италии к народу, на которое Джульетта была приглашена как почетный гость, Сигиллистка вдруг встала и начала раздеваться в прямом эфире, благо, камеры успели вовремя выключить.

Суза, бывший тем еще бабником, на самом деле не слишком долго страдавший после гибели невесты, во время дипломатического визита в Китай «захомутал» какую‑то там четвероюродную племянницу Си Цзиньпиня – Элементалистку уровня Сущности, признанную одной из самых красивых девушек КНР, к которой Лю По – толстый, обрюзгший пятидесятилетний дядька, безуспешно подбивал клинья с самого своего восхождения к власти, как Абсолюта.

За это, на самом деле, мне и нравилась «Кровь и Сталь». В этих книгах каждый персонаж был живым. Абсолюты не сидели в высоких башнях как кощеи, коварно и мудро правя своими землями. Они были людьми, с человеческими страстями, желаниями и проблемами. Просто масштаб этих проблем почти гарантировано выходил на международный уровень.

И Стальнов на самом‑то деле не был исключением. Это Стравинский постоянно держался в тени, никогда не участвуя в большой политике и планомерно продвигаясь к своей цели в гордом одиночестве. Главный герой «Крови и Стали» тоже был далеко не безгрешен.

В результате за годы Века Крови между восьмеркой Абсолютов установились настолько натянутые отношения, что описание Стравинского «на дух друг друга не переносили» – было примерно настолько же справедливо, как если бы он сказал, что лев, задравший антилопу «причинил ей некоторые неудобства».

Теоретически эти пятеро действительно могли бы объединиться ради какой‑то общей цели или против общего врага. Но на практике то, что такой союз продержался с лета и до сих пор, было ничем иным как чудом.

Тем не менее, Стравинскому было не за чем врать мне об этом. Как минимум потому что Стальнов должен был уже совсем скоро вернуться с вердиктом относительно того, что о моем плане думают в мире. Вот только даже так оставался вопрос.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросил я.

– Потому что у меня есть предложение.