Текст книги "Шеф Хаоса. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Розин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 32 страниц)

Глава 7

Машина подъехала к «Семнадцати вкусам». Я заглушил двигатель, вышел, внимательно осмотрел все снаружи.

Ставни опущены. Дверь заперта. Ресторан – темный, глухой, как сейф.

Я подошел ближе и остановился. На металле ставней – царапины. Свежие, глубокие, с задранными краями. Кто‑то работал ломом – борозды шли наискось, пересекаясь, вгрызаясь в сталь.

Замок тоже ковыряли: скважина разбита, вокруг нее – россыпь мелких вмятин от отвертки или шила. Благо, дверь тоже поставили антивандальную.

Я выдохнул. Провел пальцем по самой глубокой борозде – металл холодный, острый на краях.

Ключ повернулся без проблем, несмотря на попытки взлома, механизм щелкнул. Я открыл дверь, пропустил Витьку и Олега, зашел последним. Засов лязгнул, входя в паз. Тяжелый, надежный звук.

Внутри – всё на месте. Стулья, столы, барная стойка, бутылки на полках. Пахло застоявшимся воздухом, сухим деревом и чуть‑чуть – специями, въевшимися в стены за годы работы.

Мы прошли в жилую зону.

Витька рухнул на диван – не сел, а именно рухнул, всем весом, раскинув руки. Пружины жалобно скрипнули. Олег опустился на стул у стены, откинул голову, закрыл глаза.

Я стоял в дверях и смотрел на них. Двое взрослых мужиков, грязных, измотанных, пропахших потом и лесом. Я, должно быть, выглядел не лучше, а скорее куда хуже с учетом того, что чуть не сдох, поглощая Орб.

Будто от воспоминания голод снова скрутил желудок. Резко, зло, словнокулак внутри сжался и провернулся. В глазах потемнело, я перехватился за косяк.

Кухня. Прошел мимо них, толкнул дверь.

Всё чистое, всё на своих местах. Плита, разделочные доски, ножи на магнитной планке. На полке, между банкой с мукой и пакетом риса, – бутылка подсолнечного масла. Литровая, початая, с желтой этикеткой.

Я взял ее, открутил крышку и сделал большой глоток.

Масло заполнило рот – скользкое, жирное, с тяжелым растительным привкусом. Желудок принял жадно, но горло протестовало – сглотнул через силу, давя рвотный позыв. Второй глоток. Третий.

– Серег?

Витька стоял в дверях кухни, глядя на бутылку в моей руке.

– Ты чего, масло пьешь?

– Телу нужны калории. – Я вытер губы тыльной стороной ладони. – Масло – чистый жир. Девятьсот килокалорий на сто грамм. Быстро, эффективно.

– И мерзко.

– И мерзко, – согласился я.

Голод отступил – не ушел, но сменился тупой, терпимой пустотой. Я поставил бутылку на стол и открыл холодильник.

Сначала – рис. Зёрна пересыпаются из пачки в миску сухим, шелестящим водопадом. Холодная вода бьёт в них, мутнеет, вымывая лишний крахмал.

Рука мнёт рис – он скользкий, прохладный, как свежевыпавший снег. Третья, четвёртая вода – наконец прозрачная, чистая, как слёза. Кастрюля, пропорция: один к двум. Крышка щёлкает, огонь вздыхает.

Рис варится. А на сковороде начинается магия.

Лосось лежит на разделочной доске – толстые, румяные кусочки, оранжево‑розовые, как закат над северным морем. Шкура – серебристо‑чёрная, с влажным блеском.

Пальцы проводят по мякоти: упруго, прохладно, жирные прожилки вьются по розовому полю, как дороги на карте сокровищ. Нож делает три неглубоких надреза на шкуре – почти невесомо, чтобы рыба не корчилась на огне.

Сковорода – чугунная, тяжёлая, разогрета до предела. Масло вливается тонкой струйкой, тут же начинает стрелять мелкими искрами. Лосось укладывается кожей вниз и раздается звук «шшшшш», яростный, хищный, как удар кнута.

Кожа схватывается мгновенно, края становятся золотистыми, хрустящими. Три минуты – не трогать. Терпение. Рыба жарится в собственном соку, белок на срезе мутнеет, поднимается из розового в нежно‑кремовый.

Переворот. Лопатка скользит под стейк легко, осторожно, но уверенно. Вторая сторона – ещё две минуты. Запах: жареное сливочное, океанская свежесть, лёгкая горчинка карамелизующейся кожи.

Параллельно – соус. В миске уже смешаны соевый, жидкий мёд, лимонный сок, измельчённый чеснок. Цвет – тёмный янтарь, густой, непрозрачный, как старый ром.

Мёд нехотя расходится, оставляя золотистые нити. Чеснок тонет в этой сладко‑солёной глубине. Попробовать на язык – сначала солёный удар, потом сладость, потом чесночное тепло.

Огонь под сковородой убавляется до шёпота. Соус выливается не на рыбу, а рядом – на свободное раскалённое дно. Мгновение – и он взрывается пузырями, шипит, начинает густеть, превращаться в лаковую глазурь.

Ложка ловит тёмную жидкость и поливает лосося сверху, снова и снова. Каждый стекающий поток оставляет на розовой мякоти блестящий, зеркальный след. Рыба сияет, переливается – бриллиантовая корочка, в которой отражается кухонный свет.

Рис готов. Крышка поднимается – облако пара бьёт в лицо, горячее, влажное, пахнущее хлебом и чуть орехами. Зёрна отдельные, пухлые, каждое будто в белой шубке. Сливочное масло тает в них нежно, как последний снег весной.

Сборка: на тарелку – горка риса, плотная, аппетитная. Сверху – лосось кожей вверх, хрустящая пластина которой ломается от лёгкого нажатия вилки. А поверх него – струя оставшегося соуса, тёмного, густого, липкого, как патока.

Наконец, финальный аккорд. Кунжут: белые и чёрные зёрнышки рассыпаются щедрой рукой, прилипают к глазури, блестят – мелкие драгоценности. И капля лимонного сока прямо на рыбу. Кислота впивается в глазурь, заставляет вкус вздрогнуть и запеть.

Ложка риса, на неё – кусок лосося, с кожей, с кунжутом, с соусом. Всё это в рот: сначала хруст корочки, потом нежнейшее, тающее мясо, потом сладкая солёность глазури, тепло чеснока, свежесть лимона. И рис – нейтральный, мягкий, впитывающий остатки соуса, как губка.

Хочется закрыть глаза и просто жевать, не думая ни о чём.

Витька уплетал за обе щеки, не поднимая головы. Вилка стучала о тарелку, челюсти работали мерно, как поршни. Олег ел аккуратнее, но тоже быстро и жадно – подцеплял кусок, отправлял в рот, подцеплял следующий. Голодный, хотя виду не подавал.

Я смотрел на них и, к сожалению, не мог себе позволить не думать в этот момент, хотя рот все‑таки чувствовал вкус приготовленной рыбы.

Ускорение меняло всё. Аномалий станет больше. Военные не будут успевать оцеплять каждую. В оригинальной версии книги они и так не всегда поспевали, а при десятикратном сжатии сроков – и подавно.

Магам, которые, вероятно, начнут появляться тоже быстрее, хотя и вряд ли в десять раз быстрее, придется действовать самим. Искать Орбы, забирать артефакты, не дожидаясь, пока правительство огородит участок, обеспечит безопасность, закроет территорию от мародеров и преступников.

В стране уже разгорается хаос. И дальше будет только хуже. Цепочки поставок, державшие мир в порядке, посыплются одна за другой.

Продукты. Вода. Электричество. Топливо. Каждое звено зависит от предыдущего, и если выбить одно – рухнет вся цепь. Военное положение введут быстро. Но солдаты – тоже люди. Они будут бояться. Паниковать. Дезертировать к семьям.

И спецслужбы. Когда они поймут, что магия реальна – а поймут быстро, потому что это их работа, – охота начнется. Вербовка, принуждение, конфискация.

Укрепленные здания заберут под базы. А «Семнадцать вкусов весны» – идеальное место, уж я позаботился. Стальные ставни, мешки с песком, запасы еды, генератор.

Они придут. Рано или поздно.

Зонтик Купола Флио – пока спасение. Обычные люди потеряют интерес, едва приблизившись к дверям. Но это – пока. Когда в спецслужбах появятся свои маги, зонтик перестанет работать.

Нужно быть готовым к такому повороту событий. Но до этого все‑таки пройдет какое‑то время. Так что сначала – другое.

Я доел лосося, схомячив три целые порции, подобрал хлебом остатки соуса с тарелки, отправил в рот. Прожевал, проглотил. Голод наконец отступил по‑настоящему – сытое, тяжелое тепло разлилось по телу, мышцы расслабились, в голове прояснилось.

Откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок. Трещина в штукатурке, знакомая, похожая на молнию. Я видел ее каждый день с тех пор, как открыл ресторан.

«Времени нет». Отныне это – наш девиз. Спать по восемь часов – роскошь, которую мы не можем себе позволить. Каждая минута – ресурс.

Значит нам будет нужно кровокофе. Препарат, говящийся из эликсиров, позволяющий не спать сутками. В книге его варили охотники за артефактами, когда времени не хватало даже на короткий сон. При частом употреблении будут побочки, в частности довольно серьезное привыкание, но сейчас было не время беспокоиться о таких пустяках.

Но эликсиров у нас не осталось, для новых нужна эссенция, а для эссенции – Орб. Не для поглощения, только нацедить.

Я прикрыл глаза и принялся перебирать в памяти упомянутые в книгах аномалии первых дней. И обнаружил кое‑что странное.

Сюжет в моей памяти книги стал четче. Намного четче. Целые главы всплывали в голове едва ли не дословно, я мог с легкостью вспомнить, в какой именно книге были описаны те или иные события, вспоминались даже имена случайных персонажей, появляющиеся лишь раз и исчезающие навсегда.

Будто кто‑то навел резкость на размытую фотографию. Моя память вряд ли могла так улучшиться из‑за поглощения Орба и получения второй магии. А значит дело почти наверняка было в оставленном мне «наследии» автора оригинальной «Крови и Стали».

Разумеется, жаловаться я не собирался.

Одна из глав. Персонажи обсуждают выбросы в Москве. ВДНХ. Аномалия возникает тринадцатого июня. Значит, при десятикратном ускорении – где‑то в семь‑восемь утра второго числа. Завтра.

Пять периметров. Первый – отравление маной. Классическое, как в той аномалии, куда попал Витька. Для магов – безопасно. Второй – усиленная гравитация. Вдвое тяжелее обычного. Ноги будут гнуться, суставы ныть, но идти можно. Третий – агрессивные лианы. Четвертый – «комариные плеши», точечные гравитационные аномалии, разбросанные в пространстве. Пятый – ментальное воздействие. Страх, чистый, концентрированный, бьющий по психике напрямую.

Орб – школа Менады. Магия разума. Никому из нас не подходит. Витька – гемомант, Олег – биомант, а я, хотя и полукровка с огнем и сигиллией, третий вид магии в тело не впихну, даже если очень захочется.

Но поглощать и не нужно. Нацедить эссенции, зафиксировать Орб – поставить на опору, чтобы не упал и не спровоцировал выброс. Забрать нужное и уйти. Чисто, быстро, без лишних жертв.

Я набрал воздуха, чтобы рассказать об этом парням, как вдруг…

Стук.

Громкий, тяжелый – кулаком по металлу. Раз. Два. Три. Настойчиво, без пауз.

Я замер с открытым ртом. Витька поднял голову от тарелки, вилка застыла на полпути. Олег выпрямился на стуле, плечи напряглись.

Все трое посмотрели в сторону входа. Стук повторился. Гулкий, настырный. Кто‑то бил и не собирался уходить.

Я глянул на часы. Семь вечера. За окнами уже темнеет, и фонари не зажигают, видимо экономят электричество.

Бандиты? Полиция? Кто‑то с улицы, ищущий крышу над головой?

Я встал. Жестом показал обоим – сидеть. Витька нахмурился, но остался на месте. Олег чуть подался вперед, готовый вскочить.

Пошел к двери. Ступал мягко, на носках, стараясь не скрипеть половицами. Коридор, поворот тамбура, входная дверь – тяжелая, стальная, с засовом.

Прижался и посмотрел в глазок.

Надя.

Узнал сразу – даже через мутный глазок, даже в полутьме. Светлые волосы, растрепанные, выбившиеся из‑под капюшона. Глаза красные, припухшие. Белое, перекошенное, лицо человека, который держался из последних сил, а потом перестал.

Лямку рюкзака она сжимала так, что костяшки побелели.

За ней – двое. Женщина и мужчина. Женщина держалась за живот обеими руками, и я понял раньше, чем успел подумать: беременная. Срок заметный – шестой, может, седьмой месяц.

Мужчина стоял чуть позади, руки в карманах куртки, плечи расправлены. Не испуганный. Настороженный. Взгляд цепкий, оценивающий. Так смотрят не на дверь, за которой ищут спасения. Так смотрят на дверь, за которой видят что‑то полезное.

Я отступил от глазка.

Надя работала у меня почти год. Когда «уволил» ее, то сказал, что двери «Семнадцати вкусов весны» для нее открыты. Когда угодно. И я не собирался отказываться от своих слов.

Но внутри при виде ее родителей поднялось тяжелое, тянущее чувство. Ускорение. Выбросы. Аномалии. ВДНХ завтра утром. Подготовка к рейду, эссенция, кровокофе. И теперь – беременная женщина, левый мужик и Надя, которой я не могу отказать.

Чертыхнувшись, я отодвинул засов. Даже если не брать в расчет мое обещание, я не был ублюдком, который оставит беременную женщину на ночь глядя на улице в первый день Века Крови.

Надя шагнула внутрь первой. Шаг ко мне – быстрый, порывистый, – и замерла. Не обняла. Остановилась, закусив губу. Подбородок дрожал.

– Сергей, спасибо. Спасибо, что открыл. Я… – Сглотнула. – Мама хотела утром пойти в поликлинику. К врачу, на осмотр. Я вспомнила, что ты говорил – не выходить поодиночке, не ходить по городу без нужды. Я ей запретила. Наотрез. Она обиделась, не разговаривала со мной два часа. А потом…

Голос сорвался. Она вытерла глаза ладонью – быстро, зло, злясь на себя за слезы.

– Ближе к полудню с той стороны, где поликлиника, – взрыв. Огромный. Стекла в квартире выбило, всё перевернуло. Мы на полу лежали, мама кричала… Никто серьезно не пострадал, но я поняла – надо ехать к тебе. Ты говорил, что будет плохо. Ты знал. Я… поверила.

Замолчала. Вытерла нос рукавом, шмыгнула. Стояла передо мной – маленькая, растрепанная, с красным носом и мокрыми ресницами.

Я перевел взгляд на тех двоих. Они уже зашли, стояли в тамбуре.

– Сергей, – представился я.

– Оксана, – тихо назвалась женщина.

Мать Нади. Растерянная, бледная, глаза опущены. Одной рукой держалась за живот, другой – за стену, боясь упасть. Ей не хотелось здесь находиться. Это читалось во всем – в согнутых плечах, в том, как она вжимала голову, в мелких шагах.

– Евгений, – буркнул «отец семейства».

Из рассказов Нади я помнил, что он был ее отчимом. Родной отец умер, когда девушка была в начальной школе.

Лет пятьдесят, коренастый, тяжелый подбородок, глаза колючие, маленькие. Он уже смотрел мимо меня – через стеклянные окошки тамбура в зал. На лицо выплывала довольная ухмылка. В глазах читалась чисто деловая оценка.

Он смотрел на стальные ставни, на железные двери, на тихий и мирный в текущих обстоятельствах ресторан – и во взгляде уже проступало собственничество. Место ему подходило.

Я сделал над собой усилие. Ради Нади я стерплю его наглую рожу и буду ориентироваться только на его слова и поступки. Жестом указал на стулья у дальнего стола.

– Садитесь.

Надя подвела мать, помогла опуститься на стул. Оксана села тяжело, выдохнула, положила руки на колени. Евгений остался стоять. Руки в карманах.

Он заглянул в жилую зону, отгороженную перегородкой, – увидел Олега за стойкой, Витьку, который как раз выходил в зал и встал у стены, скрестив руки на груди.

Потом повернулся ко мне.

– И где ты планируешь нас разместить?

Не «спасибо, что впустили». Не «извините за беспокойство». Вопрос – с нажимом, с вызовом. Словно я – ресепшн гостиницы, а он – постоялец, заплативший за люкс.

Я молчал секунду. Две. Прости, Надя, но сейчас я не собираюсь терпеть даже одно лишнее слово, тем более такое.

– Я изначально предлагал убежище только Наде, – произнес я строго, делая шаг вперед. – Никого больше не звал. Ничего не обещал. И не собираюсь брать на себя ответственность за незнакомых людей.

Тишина.

Евгений побагровел. Медленно, от шеи к скулам.

– Ты… – Руки вылезли из карманов. – Мы беженцы! С нами беременная женщина! Ты не имеешь права нас выгонять! Ты…

– Я никого не выгоняю. Говорю, как есть.

– Как есть⁈ – Голос поднялся на октаву. – Мы пришли сюда за помощью, а ты нам тут…

Витька отделился от стены. Один шаг. Второй. Остановился рядом с Евгением, чуть сбоку. Не загораживая – просто встал. Метр девяносто ростом, широкие плечи, кустистая борода, которую он так и не удосужился постричь. Посмотрел сверху вниз.

– Ты явно не беременный, – сказал он.

Тихо. Ровно. Но от этого голоса – низкого, спокойного, без единой ноты угрозы – хотелось отступить. Потому что угроза была не в словах. Она в том, как Витька стоял, как держал руки, как смотрел – не мигая, не отводя глаз.

Евгений открыл рот. Закрыл. Скользнул взглядом по Витькиным рукам, плечам, шрамам. Что‑то в его лице дернулось – агрессия схлынула, но под ней осталась злоба. Тугая, сжатая.

– Обратитесь в государственные убежища, – сказал я. – Или вернитесь в квартиру. Заколотите окна, забаррикадируйте дверь. Если будете осторожны, ничего страшного не случится.

– Сергей… – Надя. Тихо, почти шепотом. – Пожалуйста. Не руби с плеча. Давай найдем компромисс. Я…

Я посмотрел на нее. На красные глаза, на дрожащие губы, на руки, теребящие лямку рюкзака. Вина – глухая, тяжелая – легла в грудь камнем. Но какие времена – такие и решения.

– Извини. – Голос вышел ровнее, чем я ожидал. – Но твои родители должны будут уйти. Евгений – прямо сейчас. Оксана может остаться, пока мы не найдем информацию о государственных убежищах. Или пока вы не приведете в порядок квартиру. Но Евгений уходит.

Пауза.

– Если тебя или Оксану это не устраивает – я ничего не могу поделать.

Евгений взорвался.

– Я не оставлю жену и дочь с какими‑то бандитами! – Голос сорвался на визг, лицо побагровело до свекольного. – Мы сейчас же уходим! Все! Вместе! И я напишу заявление, я вызову полицию, я…

Он осекся, снова встретившись взглядами с Витькой. Повернулся к Оксане:

– Вставай. Надя, идем. Мы уходим.

Оксана поднялась. Медленно, тяжело, придерживая живот. Посмотрела на меня – быстрый, виноватый взгляд, – прошептала «извините» и шагнула к выходу.

Надя не двинулась.

Стояла, сжав кулаки, и смотрела на отца. Потом на мать. Потом на меня.

И вдруг взорвалась.

Не истерика – злость. Чистая, концентрированная, выдержанная годами, как спирт в закупоренной бутылке.

– Хватит! – Голос ударил по стенам, отскочил от стальных ставней. – Хватит, слышишь⁈ Ты всю жизнь так! Всю жизнь – только ты, только твое мнение, только твои решения! Тебе человек открыл дверь! Впустил! Предложил крышу над головой твоей беременной жене! А ты вместо спасибо – права качаешь!

Евгений дернулся, открыл рот – она не дала.

– Ты не заслуживаешь того, чтобы кто‑то ради тебя рисковал! Никогда не заслуживал!

Глава 8

Тишина. Только Оксана тихо всхлипнула.

Надя повернулась к матери. Голос упал – но не стал мягче. Стал тверже.

– Мам. Подумай о ребенке. О том, кто внутри тебя. О том, что будет с ним, если мы уйдем. На улицу. В разбитую квартиру без стекол. Без еды, без защиты, без ничего. – Сглотнула. – Мы должны остаться. Я верю Сергею, он хороший человек, хотя и поступает сурово, но не нам его винить. И я уверена: здесь тебе и твоему ребенку будет куда безопаснее, чем где угодно… с ним.

Оксана стояла между дочерью и мужем. Смотрела то на одну, то на другого. Рука на животе, пальцы сжались, разжались, снова сжались. Глаза метались – испуг, стыд, растерянность, – всё одновременно.

Не удивительно, на самом деле. Мои родители жили душа в душу, однако я прекрасно мог представить жизнь такой вот забитой, полностью зависящей от мужа женщины, у которой своего мнения не было уже много лет.

Уверен, если бы Оксана была сейчас сама по себе, она никогда бы не послушала Надю и не отказалась бы от модели поведения, выстраивавшейся в ее разуме годами.

Однако Надя надавила на самое больное и самое важное для любой женщины. На безопасность ребенка в ее утробе. И это сыграло решающую роль.

Оксана медленно развернулась и села обратно на стул. Евгений побелел. Краска схлынула с лица мгновенно.

– Ты… – Смотрел на жену. – Ты предательница! – Повернулся к Наде. – А ты – неблагодарная дрянь! Я вас…

Он шагнул к Оксане. Рука потянулась – схватить, вздернуть, вытащить.

Я кивнул Витьке.

Мы подскочили, взяли его под локти – с двух сторон, одновременно. Пальцы сомкнулись на его руках так, что вырваться он не мог бы при любом раскладе.

Евгений дернулся, но мы уже вели его к выходу – через зал, через тамбур. Упирался, бормотал что‑то, ноги скользили по полу.

Я отодвинул засов, толкнул наружу. Холодный воздух ударил в лицо. Мы вытолкнули Евгения на крыльцо – он споткнулся, едва устоял. Обернулся, лицо перекошенное, рот открыт для крика.

Дверь захлопнулась. Засов лязгнул. Потом я повернул ключ в замке.

Снаружи послышалась ругань. Глухая, невнятная сквозь сталь. Он не уходил. Топтался, кричал, угрожал полицией, судом, расправой. Потом затих. Спустя минуту раздался удар. Гулкий, тяжелый. Похоже, он швырнул камень о стальную ставню или что‑то типа того. Звук разнесся по залу, отскочил от стен. Ставня не дрогнула.

Потом почти сразу удаляющиеся шаги. И тишина.

Оксана сидела на стуле, низко опустив голову. Плечи дрожали мелко, часто.

Надя обнимала ее, гладила по спине, шептала что‑то – я не разбирал слов, только интонацию. Мягкую, успокаивающую, материнскую. Дочь утешала мать.

Я смотрел на них и чувствовал пустоту.

Не злость, не облегчение, не гордость за верное решение. Я не хотел этого. Не хотел становиться тем, кто выбирает. Кому – да. Кому – нет. Кому – крыша и еда. Кому – улица и холод.

Но в новом мире доброта без границ убьет быстрее любой аномалии. И если я не научусь говорить «нет» – нас сожрут раньше, чем мы успеем кому‑то помочь.

Я пошел на кухню. Надо было накормить еще двоих.

###

Оксану уложили на раскладушку в дальнем углу жилой зоны. Витька притащил подушку. Я принес плед, накрыл до подбородка. Она не сопротивлялась, не благодарила. Легла на бок, лицом к стене, и замерла. Глаза сухие, пустые. Рука на животе.

Надя села рядом на пол, взяла ее за руку и гладила – медленно, по тыльной стороне ладони, от запястья к пальцам. Шептала что‑то – я не разбирал слов, только ровный, убаюкивающий ритм.

Витька тронул меня за плечо, кивнул на выход. Мы вышли в зал, стараясь не шуметь. Он хотел что‑то спросить, но я отмахнулся: «Попозже».

Я стоял у перегородки и смотрел на Надю через приоткрытую дверь. На то, как она сидит рядом с матерью, не отпуская руку. На то, как ровно дышит – спокойно, размеренно, будто от ее дыхания зависит чужой покой.

Сегодня она не дрогнула. Не сломалась под криком отчима, не побежала следом, не выбрала подчинение. Выбрала безопасность – свою, матери, ребенка, который еще не родился. Это была не испуганная девушка, прибежавшая за помощью к бывшему начальнику. Это был человек, на которого можно было опереться.

И такому человеку не жаль отдать Орб Менады. Тем более что маг разума в команде – всегда плюс. Я подошел к двери, тихо постучал по косяку. Надя подняла голову.

– Оксана пусть отдохнет. Выйди на пару минут, поговорить надо.

Она аккуратно положила руку матери на плед, поднялась и вышла за мной в зал. Мы сели за столик у окна – ставни опущены, улицы не видно. Издалека, глухо, сквозь сталь и кирпич, доносился вой сирен. Надрывный, непрекращающийся, то ближе, то дальше.

– Мир меняется, – сказал я. – Не временно. Навсегда.

Она молчала. Ждала.

Я говорил коротко, без обиняков. Магия. Аномалии. Орбы – источники силы, возникающие в центрах аномальных зон. Мир трещит по швам не случайно: он перестраивается, и процесс не остановить. Тот, кто останется без силы, окажется на обочине. Маг сможет защитить себя и близких. Обычный человек – нет.

– Я хочу предложить тебе стать магом.

Надя смотрела на меня. Губы сжались в тонкую линию, между бровей залегла складка. В ее глазах – немой вопрос. Тот самый, который я бы и сам задал на ее месте.

Я достал нож. Раскрыл, провел лезвием по левой ладони – кожа разошлась, выступила кровь. Темная, густая, с медным отблеском. Закрыл глаза, нащупал внутри знакомый поток и выпустил наружу.

Огонь вспыхнул над ладонью – ослепительно яркий в полумраке зала. Языки пламени плясали на крови, отбрасывая на стены резкие, дрожащие тени. Жар ударил в лицо, запах раскаленной меди повис в воздухе.

Надя отшатнулась. Стул скрипнул по полу. Она смотрела на огонь, на руку, которая не горела, на кровь, которая не капала – испарялась, растворялась в пламени. Зрачки расширились, отражая оранжевые сполохи.

Я погасил огонь. Тишина. Только сирены за стенами.

Надя медленно перевела взгляд на мое лицо. Я ждал. Видел, как внутри нее рушится всё, что она знала о мире. Как страх уступает место осознанию – тяжелому, пугающему, но настоящему.

– Я согласна, – сказала она. Тихо. Твердо.

Кивнул. Проводил ее обратно в жилую зону, плотно прикрыл дверь.

В зале ждали Витька и Олег. Я сел за стол, положил руки на столешницу. Собрался с мыслями.

– Значит так. Век Крови, который Олег помнит, и про который я знаю, ускорился. В десять раз. Мир покатится в пропасть куда быстрее, чем мы думали. Аномалии возникают не за дни – за часы. Выбросы маны будут косить людей тысячами уже в первые дни. Ни военные, ни полиция не справятся. Никто не успевает.

Олег слушал молча, потом спросил:

– Откуда ты это знаешь? Если следовать той логике, что воспоминания получили те, кто в прошлом‑будущем был силен, вроде меня, то с такими знаниями ты никак не мог быть кем‑то неизвестным. Но я про тебя ничего не знаю, хотя прекрасно помнию большинство Сущностей России.

Я выдержал паузу. Секунда. Две.

– Я не из твоего прошлого‑будущего. Там я, возможно, умер уже в первый день Века Крови. Но сейчас я получил что‑то вроде откровения. Массив данных о будущем, вложенный прямо в сознание. Кто это сделал и зачем – не знаю сам. Прошу не допытываться.

Олег посмотрел на меня. Потом на Витьку. Помедлил и кивнул.

Я продолжил:

– Нам больше нельзя отсиживаться. Я хочу в ближайшее время добыть еще один Орб, чтобы сделать магом Надю, а также чтобы набрать эссенции на эликсиры и разные производные стимуляторы. Подходящая аномалия с Орбом Менады появится завтра утром на ВДНХ. Выйдем пораньше, чтобы…

Витька кашлянул.

– Слушай, если все обстоит так, как ты говоришь, тогда нам стоит разделиться. Не складывать все яйца в одну корзину. Если все четверо пойдем в одну аномалию, то только время потеряем, нет? Зачем вам там мы?

Я поднял брови. О таком я как‑то не задумывался, но вообще‑то он был прав. Разделившись, мы зачистим две аномалии вместо одной. Опаснее – да. Но и выхлоп вдвое больше.

– Хорошо, тогда на ВДНХ мы пойдем с Надей, чтобы сделать ее магом. Мой огонь как раз отлично сработает против лиан в третьем периметре.

– А мы?

– А вы… – я задумался, перебирая в памяти другие аномалии. – Вам достанется Бутово. Аномалия появится завтра в середине дня рядом с Бутовским парком. Там будет глиф.

Витька кивнул. Олег – тоже, но потом вдруг посмотрел на меня с вопросительным выражением.

– Погоди, – сказал Олег. – Ты же освоил Сигиллию. А значит можешь теперь прочитать тот глиф? Который Виктор вытащил?

Я хлопнул себя по лбу. Открытой ладонью, с оттяжкой. Вылетело. Начисто, как не бывало.

Мы прошли через жилую зону – мимо Оксаны на раскладушке, мимо Нади, которая подняла голову и проводила нас взглядом, но промолчала. Я открыл дальний холодильник и достал глиф из дальнего угла, куда его спрятал на всякий случай.

Костяная пластина легла на ладонь. Холодная, гладкая, тяжелее, чем выглядит. Закрыл глаза и направил в артефакт тонкий ручеек маны Сигиллии. Осторожно, едва касаясь.

Информация пришла не словами. Растеклась в сознании чернильным пятном – вязкое, всеобъемлющее понимание, которое не нужно переводить в язык.

Знак читался как «расширение». Или «преувеличение». Глиф увеличивал масштаб любой магии в радиусе действия.

Но глифы, как и сигиллы, когда были поодиночке, не работали избирательно. Они делали ровно то, чтозначили, и не разбирали своих и чужих. А значит их нужно было применять очень аккуратно и вдумчиво, иначе был велик шанс поставить самого себя под усиленный удар врага.

Впрочем, у нас было как минимум одно гарантированно выгодное применение этого глифа. Зонтик Купола Флио. Зона безразличия, отводящая от ресторана глаза обычных людей. Если наложить эффект глифа на купол – радиус расширится, а апатия станет почти непреодолимой. Даже маги, возможно, почувствуют давление.

Я объяснил парням суть. Витька хмыкнул. Довольно, с ноткой самодовольства – не зря тащил эту штуку через периметры. Олег кивнул задумчиво, но промолчал.

Я убрал глиф в карман.

– Значит Бутово. – Текст из книги встал перед внутренним взором четко, строчка за строчкой. – Будет четыре периметра. Первый – электрический. Воздух искрит, любой металл бьет разрядом. Двигаться медленно, избегать открытых участков и луж. Второй – трясина. Земля зыбкая, липкая, засасывает. Третий – комары.

– Комары? – Витька приподнял бровь.

– Не простые. Мутировавшие. Величиной с палец. Пробивают кожу, откладывают яйца, выедают жертву изнутри. И четвертый – аномальная жара.

Витька помолчал.

– Весело.

– Для ВДНХ мне хватит магии, – сказал я. – Вам нужны мощные репелленты. Плотные куртки, какие‑нибудь перчатки, обмотки, возможно шлемы. Большой запас воды. Кстати, может дойдете до хозмага, пока не стемнело? Заодно посмотрите, что творится на улицах.

Помолчал.

– Только наденьте бронежилеты.

Витька и Олег не спорили. Поднялись, ушли собираться.

Я остался в зале один.

Опустился на пол, скрестил ноги, прикрыл глаза. Ладони на коленях, спина прямая, дыхание ровное. Первая серьезная тренировка после начала Века Крови.

Разницу уловил сразу.

Мана отозвалась мгновенно – не с натугой, не с задержкой, а жадно, как ждала. Резонанс, раньше требовавший где‑то минуты на раскачку, возник почти сам. Я направил поток – огонь послушался, потек ровно, без рывков, без потерь.

Десятикратное ускорение. Это были не просто слова. Практика магии упростилась на порядок.

Огонь – знакомый, послушный. Сигиллия – новая, чужая еще, но податливая. Два потока маны текли параллельно, иногда пересекаясь, но не мешая друг другу. Конфликт, едва не убивший меня на поляне, утих окончательно.

Если прогресс сохранится – стабилизация второй магии займет не больше полутора недель. А с тем, что я собираюсь приготовить, – может, и меньше.

Надрезал палец – привычно, не глядя. Капля крови, второй поток маны. На груди, прямо через ткань, проступил сигилл – «успокоение». Три плавные линии, сходящиеся в подобие цветка. Мана активировала знак, и внутри что‑то выровнялось. Потоки пошли ровнее, стабильнее, мелкие турбулентности на стыках двух магий сгладились. Это сэкономит мне еще день.

Но эликсиров больше не было. А без них постоянно пускать себе кровь – дорога в могилу.

Нужна была эссенция.

Ближе к одиннадцати хлопнула входная дверь. Я открыл глаза.

Витька и Олег. Грязные ботинки, мятые куртки, напряженные лица. Витька поставил на стол тяжелый пакет – внутри звякнуло. Олег скинул рюкзак, сел и уперся локтями в колени.

По их лицам я понял всё раньше, чем они заговорили.

– Магазины растаскивают, – сказал Витька. – Подчистую. Еда, вода, бытовая химия. Видел мужика, который волок на себе микроволновку. Микроволновку, Серег. Электричества нет в половине района, а он тащит микроволновку.