Текст книги "Шеф Хаоса. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Розин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 32 страниц)

Глава 14

Полгода.

Сто восемьдесят три дня с момента, когда мир перестал быть прежним, и сто восемьдесят два с половиной – с того момента, когда я перестал удивляться этому факту.

Полгода реального времени. Пять лет по меркам книжного Века Крови, если пересчитать с десятикратным ускорением. Кажется, я должен был чувствовать себя старше. Не чувствовал. Чувствовал себя уставшим, что не одно и то же.

Тридцатое ноября. Пять утра. Кухня «Семнадцати вкусов весны».

Я стоял перед разделочным столом, который за эти месяцы видел такое, что ни один стол в мире не видел, и перебирал в голове меню. Сегодня – ужин. Тридцать восемь подтверждённых гостей, из которых минимум двадцать – маги шестого уровня или близко к тому, и каждый из них в состоянии стереть с лица земли городской квартал. Некоторые – два квартала. Один, если верить слухам, – целый район.

И всех их нужно было накормить.

Вот это – задача, которую я понимал.

Mise en place.

Первое правило любого шефа: прежде чем готовить – подготовь всё. Каждый ингредиент на своём месте, каждый инструмент под рукой, каждый этап продуман от начала до конца. Это не изменилось за полгода. Просто подготовка теперь включала кое‑что, о чём Эскофье и Бокюз не писали в своих книгах.

Я провёл ладонью по воздуху слева от себя и открыл Лакуну.

Пространство разошлось беззвучно – как расстёгивают молнию на невидимой сумке. Из щели потянуло холодом и запахом, от которого у любого повара подкосились бы ноги: выдержанное мясо, ферментированные сыры, сушёные травы, маринады тридцатидневной выдержки – всё хранилось в собственном карманном измерении, при идеальной температуре, при идеальной влажности, вне времени.

Я запустил руку по локоть и достал первое: кусок говяжьей вырезки. Полтора килограмма, возраст сухой выдержки – сто двадцать дней. В нормальном мире такое мясо стоило бы как подержанный автомобиль. В моей Лакуне оно просто лежало и ждало своего часа.

Мясо легло на доску. Тёмное снаружи – почти чёрная корка, твёрдая и сухая, как кора старого дуба. Но когда я срезал её – внутри обнажилась мякоть такого насыщенного, глубокого бордового цвета, что казалось, она светится.

Текстура – плотная, почти желейная, с тонкой мраморной сеткой жира, белого и чистого, как первый снег. Запах – не сырого мяса, нет. Ореховый, с нотами грибов и выдержанного пармезана, с оттенком чего‑то дымного, землистого, древнего. Так пахнет время, если дать ему поработать над куском хорошей говядины.

Сто двадцать дней. Хотя, на самом деле я получил этот кусок мяса сырым позавчера.

Секрет – Некромантия. В книге некромантия была школой смерти и разложения, и маги этой школы управляли трупами, гнилью, болезнями. Малоприятная дисциплина.

Но разложение – это не только смерть. Это ферментация. Это созревание. Это процесс, при котором время и микроорганизмы превращают простое в сложное, пресное в глубокое, сырое в совершенное.

Сыр – это контролируемое гниение молока. Хамон – это контролируемое гниение свинины. Квашеная капуста, мисо, соевый соус, рыбный соус – всё это продукты разложения, и всё это – гениально.

Мне потребовалось полтора месяца, чтобы понять, как использовать некромантию на кухне. Ускорить ферментацию, не убив культуру. Состарить мясо за часы вместо месяцев, контролируя каждую стадию – какие бактерии работают, какие подавлены, где проходит граница между «выдержано» и «испорчено». Тонкая работа. Тоньше, чем любой бой.

Мясо я отложил. Оно должно было дойти до комнатной температуры – полтора часа, не меньше.

Дальше из Лакуны вышли сыры – четыре вида, каждый в своей обёртке, каждый с собственной историей.

Камамбер трёхнедельной выдержки – некромантия ускорила созревание белой плесени, и корка получилась тонкой, бархатистой, с ароматом лесных грибов и влажной земли. Внутри – текучая, сливочная масса, которая при комнатной температуре начинала плыть, как ленивая река.

Пармезан – двухлетний по биологическому возрасту, хотя в реальности ему было три недели. Кристаллы тирозина хрустели на зубах, как мелкий песок, а вкус был таким концентрированным, что от маленького кусочка немело нёбо.

Козий с пеплом – мой эксперимент: зола от магического огня, которой я обсыпал молодой козий сыр перед выдержкой, дала ему привкус, которого я никогда не встречал ни в одной сырной лавке мира: что‑то среднее между жареным фундуком и тёплым дождём.

И рокфор. Голубая плесень, выращенная из идеально подобранного штамма, – резкий, солёный, с перечным послевкусием, от которого защипало в носу.

Сыры заняли свои места на отдельной доске. Я накрыл их льняным полотенцем – пусть дышат.

Травы.

Я подошёл к подоконнику. Полгода назад здесь стоял одинокий горшок с базиликом. Теперь подоконник, стеллаж у стены и два стола в подсобке превратились в джунгли.

Базилик – три сорта: генуэзский, тайский и лимонный. Розмарин – жёсткие, смолистые ветки, от запаха которых в голове прояснялось. Тимьян, орегано, шалфей. Мята – три вида, включая шоколадную, которую я вырастил от семечка до куста за сорок минут. Кинза, эстрагон, лемонграсс. Зелёный лук, толстый, сочный, с белыми, глянцевыми луковицами.

Биомантия. Олег научил меня основам очень быстро, и довольно давно. Биомантия стала моей третьей школой. Не его уровень, конечно, далеко не его уровень, но для того, чтобы заставить розмарин вымахать за час, хватало. А в бою у меня были свою трюки.

Я срезал ветку тимьяна. Свежий, живой, с крошечными листочками, мягкими и маслянистыми. Растёр между пальцами – запах ударил в нос: камфорный, с лимонной кислинкой, с нотами мёда и сосновой смолы. Тот самый, из баночки отца, только в тысячу раз ярче.

На секунду пальцы замерли. Потом я положил веточку на доску и продолжил работу.

К семи утра кухня была готова. Разделочный стол – чистый, с выстроенными в ряд ингредиентами. Три доски: мясо, рыба, овощи. Ножи – восемь штук, каждый на своём месте, каждый с сигиллом.

На шефском ноже, двадцатисантиметровом, из дамасской стали, который я нашёл в заброшенном ресторане на Пятницкой, горел знак «остроты». Невидимый обычному глазу, он превращал лезвие в нечто, для чего у поварского языка не было слова.

Нож не резал – разделял. Проходил сквозь мясо, не встречая сопротивления ткани, и волокна расходились сами, сохраняя структуру, не теряя ни капли сока. Срез получался зеркальным – клетки оставались целыми, не рваными, и мясо на тарелке выглядело так, будто его не резали, а родили таким.

На чугунной сковороде – «равномерность». Жар распределялся по поверхности с точностью до градуса, без горячих точек, без холодных зон.

На медном сотейнике – «податливость». Соус в нём загущался ровно до той консистенции, которая была нужна, и держал её, не давая ни расслоиться, ни схватиться.

На ступке – «дробление». Специи в ней превращались в пудру за три удара пестика.

Каждый сигилл – кровью, моей кровью, которая давно перестала быть таковой. Каждый – на сутки, потом нужно было обновлять. Это давно стало рутиной. Как точить ножи, как чистить плиту, как протирать столы. Просто ещё один пункт в утреннем чек‑листе.

Пальцы надрезать уже не требовалось. Достаточно было просто сконцентрироваться, и кровь сама проступала сквозь кожу. Капля – тёмная, с металлическим блеском, густая, как ртуть, – появилась на подушечке указательного пальца, ловя отблески ламп. Я коснулся ею рукоятки ножа. Знак вспыхнул коротко, тускло, как светодиод, и погас. Активировано.

Следующий нож. Следующий. Следующий. К половине восьмого вся утварь была готова.

В восемь пришла Надя.

– Утро, шеф.

– Утро.

За полгода из милой девочки с дипломом маркетолога она превратилась в мага пятого уровня школы Менады, способного заставить комнату, полную вооружённых людей, забыть, зачем они пришли. Купол Флио стал ее личным артефактом, как и еще несколько, что мы подоставали из разных аномалий за эти месяцы.

Но в ресторане она оставалась официанткой. Лучшей официанткой, которую я когда‑либо видел.

– Столы? – спросила она, повязывая фартук.

– Шесть круглых в зале, два длинных вдоль окон. Скатерти белые. Свечи – настоящие, не магические.

– Рассадка?

– Свободная. Кроме центрального – там сядем мы мы.

– Цветы?

– Олег обещал.

Она немного помолчала.

– Серёж.

– М?

– Ты уверен, что завтра?

– Уверен.

– Просто… – Надя села за стойку со стороны жилой зоны, которую мы за это время успели превратить во что‑то вроде личного лаунджа. – Последние три дня я не могу заснуть нормально. Просыпаюсь и лежу. Слушаю. Жду.

– Чего?

– Не знаю. Гула. Треска. Чего‑то, что начнётся и не остановится.

Я подошел, положил ладонь на ее руки.

– Я тоже. Ложусь – и слушаю тишину.

– Раньше ты бы не признался.

– Раньше ты бы не спросила.

Она помолчала, потом кивнула и ушла в зал. Через минуту оттуда донеслось знакомое: стук складных ножек, шорох ткани, звон посуды. Нормальные, человеческие звуки. В мире, где за окном раз в неделю выла сирена аномального выброса, эти звуки стоили дороже золота.

К девяти подтянулся Олег.

Он вошёл через заднюю дверь – ту, которую полгода назад я заложил кирпичом, а потом разобрал, когда стало ясно, что один вход для ресторана такого уровня посещаемости – логистический кошмар.

Теперь задний вход прикрывала стена из переплетённых лоз – живая, подвижная, способная пропустить своего и задушить чужого. Биомантия шестого уровня – это не шутки.

Олег изменился сильнее всех. Тощий бывший бандит с патлатыми волосами превратился в жилистого, коротко стриженного парня с внимательным прищуром ярко‑зеленых из‑за магии глаз. ЕГо немного нервная энергия никуда не делась, но теперь она была направлена, сфокусирована, как луч через линзу, на достижении целей.

В «Крови и Стали» он дошёл до Сущности – восьмого уровня. Здесь – ещё нет, но все было еще впереди и, на самом деле, он шел с большим опережением графика, даже если не учитывать ускорение.

Он поставил на стол деревянный ящик. Внутри, как он и обещал, были цветы. Не обычные.

Бутоны размером с кулак, лепестки – тёмно‑синие, почти чёрные, с прожилками серебра, которые мерцали, если смотреть под углом. Стебли – толстые, гладкие, тёплые на ощупь. И запах – тонкий, ненавязчивый, с нотами ночного жасмина и чего‑то металлического, как озон после грозы.

– Вырастил за ночь, – сказал он. – Назвал «полуночник».

– Красиво.

– Не завянут трое суток даже без воды.

Надя забрала ящик, ахнула, унесла в зал. Олег сел на табурет у стойки, вытянул ноги.

– Сколько гостей?

– Тридцать восемь подтверждённых. Может, до пятидесяти дойдет, но вряд ли.

– Кто?

– Все.

Олег присвистнул.

– Вот прямо все?

– Ну, понятно, что все к нам не влезут, – пожал я плечами. – Фироз с командой – шестеро. Корейцы – двое, Пак и Чон. Немец, Вебер – помнишь его? Финны – трое, все твои фанаты, кстати. Израильтяне – Давид и его люди, пятеро. Китаянка, Линь, – сама по себе, но с охраной. Москвичи – человек двенадцать, из тех, кто регулярно заходит. И ещё пара сюрпризов.

– И все знают, что после ужина – разговор.

– Все.

– И все знают, зачем.

Я поморщился.

– Олег.

– Что такого?

– Ты третий человек за утро, кто пытается заставить меня думать о том, чего не изменить и не исправить. Включая меня самого. Давай так: до ужина – работаем. После ужина – говорим. В правильном порядке.

Он немного помолчал

– А… Стальнов?

– Нет.

Игорь Стальнов. Главный герой «Крови и Стали». Сильнейший маг планеты – по книге. Про него помнили абсолютно все Отголоски – так мы решили официально называть обладателей воспоминаний о прошлом‑будущем. Но за полгода о нем не было ни единого слуха.

Человек, которого автор книги провёл через сорок семь томов, через девять уровней, через войны, предательства и любовь, – будто просто не существовал в этой версии реальности. Или существовал так тихо, что даже мир его не замечал.

Меня это тревожило. Но сегодня – не об этом.

– Ладно, – сказал Олег, переводя тему. – Чем помочь?

– Лозу на задней двери перенастрой. Сегодня не пропускает никого, кроме наших. Я знаю, что многим был дан пропуск, но сегодня слишком много народу, чтобы кого‑то впускать через кухню.

– Попробую. Она, знаешь, обидчивая стала. Характер.

– У всех нас характер. Иди.

Он встал и вышел. Я снова остался один на кухне. Самая лучшая часть дня. Когда ты один, и перед тобой – только продукты, инструменты и время.

Я начал с хлеба.

Мука – обычная, пшеничная, из последней партии, которую Грачёв прислал на прошлой неделе в рамках нашего соглашения. Вода – фильтрованная, двадцать шесть градусов. Соль – крупная, морская. Дрожжи – закваска, которую я вырастил четыре месяца назад и с тех пор кормил мукой и водой каждые двенадцать часов. Она жила в керамическом горшке на верхней полке и пахла яблочным уксусом и спелым тестом.

Руки вошли в муку. Сухая, прохладная, шелковистая – она текла между пальцами, как мелкий песок, оседая на коже белой пудрой. Я сделал колодец в центре, влил воду, добавил закваску – она легла на дно вязкой, пузырчатой массой, живой и тёплой.

Замесил. Тесто сопротивлялось – сначала липло к рукам, тянулось нитями, цеплялось за пальцы. Потом, минут через восемь, начало собираться: уплотнилось, стало гладким, упругим, отлипло от стола и от рук одновременно, будто решило, что хватит капризничать.

Я месил ещё пять минут, чувствуя, как клейковина выстраивается в нити, как тесто становится живым – податливым, но с характером, с памятью формы, с желанием вернуться туда, куда его поставили.

Накрыл полотенцем. Поставил в угол. Четыре часа подъёма при комнатной температуре. Можно было ускорить биомантией – дрожжи отзывались на неё так же охотно, как любой другой живой организм. Но именно хлеб был единственным, что я готовил без магии. Из принципа.

А пока тесто поднималось, я занялся тем, чего не мог сделать ни один шеф‑повар в истории человечества.

Трансмутация.

Я взял горсть речного песка из мешка, стоявшего под столом. Обычный кварцевый песок, серо‑жёлтый, с вкраплениями слюды, мелкий, чуть влажный. Высыпал на ладонь. Закрыл вторую ладонь сверху.

Мана потекла в руки – два потока, огонь и трансмутация, параллельно, в резонансе. Я чувствовал каждую песчинку: кремнезём, кварц, полевой шпат, микроскопические осколки ракушек и выветренных пород. Ощущал структуру, плотность, связи. Как повар ощущает тесто: не знает химию глютена, но чувствует, готово оно или нет.

Жар. Давление. Не физическое – магическое. Резонанс усилил трансмутацию, и песок начал меняться. Песчинки размягчились, слиплись, потекли – и через тридцать секунд в моих ладонях лежал не песок, а соль. Белая, крупная, с кристаллами неправильной формы, каждый размером с горошину.

Я лизнул. Солёная. Но не просто солёная – с минеральным послевкусием, с лёгкой горчинкой, которая напоминала морскую воду из детства, из Анапы, куда родители возили нас с Витькой каждое лето.

Трансмутация не создавала что‑то из ничего, но превращение могло быть крайне специфичным. Превратить одни кристаллы в другие – это еще самое простое.

Из стеклянных бутылок я делал сахар с карамельным привкусом, который кондитеры старого мира убили бы за возможность попробовать.

Из ржавых гвоздей – особую специю, которую добавлял почти во все блюда, и намеревался добавить в хлеб. Хлеб приобретал тёплый, чуть ржавый оттенок и привкус, который невозможно было описать – не металл, не земля, а что‑то между, что‑то, отчего во рту оставалось ощущение силы.

К полудню кухня пахла так, что Витька не выдержал и спустился из нашей старой квартиры, которую я благополучно выкупил в конце августа. Собственно, как и еще две, чтобы мы могли жить свободно и не спать больше на раскладушках в жилой зоне.

Он стоял в дверях, упершись плечом в косяк, скрестив руки на груди. Метр девяносто, сто десять кило, борода аккуратно подстрижена – Надя настояла, раз гости. На правой руке – сеть шрамов от неудачного похода в аномалию, на левой – большая татуировка, набитая три месяца назад: простой контур ножа, кухонного, шефского. В мою честь набил, как сам заявлял, а мне до сих пор было немного неловко.

– Что за запах? – спросил он, хотя прекрасно знал.

– Работа.

– Пахнет так, будто рай открыл филиал.

– Рай не выдержит конкуренции, – хмыкнул я.

– Как должно ты уже готовишь?

– С пяти.

Он присвистнул.

– Семь часов. Один.

– Я не один. Я с продуктами.

– Серёг.

– М?

– Ты можешь мне что‑нибудь поручить?

Я глянул на него исподлобья. Пятый уровень гемомантии, пик. Совсем немного до полного завершения и получения нового Орба. Тело – оружие: кожа твердела до плотности кевлара, мышцы разгонялись до скорости, при которой обычный человек не успевал моргнуть. Пули он ловил уже не голой рукой – просто уходил от них. Что бы ему такого поручить?

– Помидоры в теплицах должны были поспеть, – выдал я после нескольких секунд раздумья. – Тащи.

Вскоре он вернулся с ведром. Помидоры тоже растил Олег, моей магии не хватало вариативности. И получалось у него шикарно. Крупные, неровные, тёмно‑красные с зелёными плечиками, сорт, которого не существовало до и не будет существовать после. Гибрид с мясистой мякотью и сахаристостью, от которой хотелось есть их как яблоки, прямо с куста.

Я разрезал один пополам. Сок потёк на доску – густой, тёмный, с запахом, от которого сводило скулы. Мякоть – плотная, зернистая, как хорошая дыня. Попробовал. Сладкий, кислый, с умами на финише, с послевкусием свежей травы и тёплой земли. Идеально.

– Годится, – сказал я.

– А то, – буркнул Витька, украл из ведра один помидор и ушёл.

В два часа дня я приступил к основному.

Говяжья вырезка. Нож с сигиллом «остроты» прошёл сквозь мясо, как через масло. Из одного куска получалось шесть стейков, каждый – четыре сантиметра толщиной. Соль – трансмутированная, по щепотке на каждую сторону. Перец – чёрный, свежемолотый в ступке.

Лосось. Мякоть яркая, оранжево‑розовая, с ровными прослойками жира. Я разморозил его тонкими струйками пламени, снял кожу, вырезал филе. Разделил на порционные куски – по сто пятьдесят граммов, толщиной в два пальца.

Маринад – мисо, тоже приготовленный через некромантию. Моё мисо было темнее и гуще магазинного, с запахом, от которого хотелось закрыть глаза и просто дышать: солод, карамель, умами, грибы, тёплое дерево. Я обмазал каждый кусок лосося толстым слоем – будет мариноваться до вечера.

Овощи. Корнеплоды – морковь, свёкла, пастернак, тоже выращенные в теплицах на таких кустах, что могли плодоносить круглогодично и едва ли не круглосуточно. Я почистил их, нарезал крупно – куски по три‑четыре сантиметра, неровные, с рваными краями, чтобы больше поверхности схватилось коркой. Оливковое масло, соль, перец, специи.

Десерт. Шоколад, трансмутированный из дубовых деревяшек. Горький, глубокий, с нотами дыма. Я растопил его на водяной бане. Медленно, при пятидесяти пяти градусах – ни градусом больше. Тёмная масса расползлась по дну сотейника, заблестела, загустела до консистенции густых сливок. Запах поднялся волной – тяжёлый, бархатный, обволакивающий.

К четырём заглянула Лиза. Вошла через заднюю дверь, лозы расступились перед ней мягко, как занавес. Розовые волосы, что она носила при нашей первой встрече, она давно перекрасила обратно в черный: сказала, что розовый – для мирного времени. И в целом стала куда серьезнее, чем даже была. Все‑таки обрывки воспоминаний тебя взрослого и личный опыт, делающий тебя взрослее – это две разные вещи.

– Отец приедет к семи, – сказала она, садясь на Олегов табурет. Так же, как Олег – ноги вытянуты, спина прямая. Только пальцы не стучали. У неё пальцы были всегда неподвижны – как у хирурга. – С ним четверо, включая Ковалёва.

– Ковалёв – это который Некромант из ГРУ?

– Который был Некромантом из ГРУ. Теперь он просто Некромант. У ГРУ есть проблемы поважнее, чем субординация.

– М‑да.

Я нарезал лосося. Лиза смотрела на мои руки – внимательно, цепко, как смотрит на карту перед операцией.

– Линь подтвердила, что будет, – добавила она.

Я кивнул. Помолчали.

– Лиз.

– М?

– Твои воспоминания. О штормах. Насколько они детальные?

Она не ответила сразу.

– Мы уже выясняли, – сказала она наконец с тяжелым вздохом. – Чем дальше – тем воспоминания Отголосков туманнее. Так что я почти не помню точных дат и местоположений.

– Да, – кивнул я, – обсуждали.

После полугода размышлений я пришел к выводу, что тут работал тот же эффект, по которому количество людей, читавших «Кровь и Сталь», стремилось к нулю, вернее, к единице. Чем более важны и масштабны были события, тем сложнее их было перенести во времени и внедрить в память Отголосков.

Бывшие Абсолюты вроде как помнили больше, по крайней мере через ту же Линь, которая общалась с По – китайским Абсолютом‑Биомантом, это подтверждалось. Но тут была проблема, которую я не знал, как решить.

Вообще Абсолютов по книге было девять (считая главного антагониста Стравинского). Но Квентина Паоли – Абсолюта‑Лакунара США, убили в первый месяц Века Крови, вроде как по заказу правительства, которое Квентин в книге сверг и установил на территории всего континента диктатуру. Адаезе Каборе – Абсолюта‑Некромантку из Нигерии, подкараулили и убили какие‑то фанатики. А Игорь Стальнов в принципе исчез.

Так что осталось пятеро, на кого можно было бы рассчитывать по поводу уточнения информации. Вот только из них никто не хотел этой информацией делиться. Ни один из пяти будущих величайших магов планеты не хотел сотрудничать с другими.

А значит мы были сами по себе.

– Мы справимся, – сказал я.

– Откуда такая уверенность?

– Потому что в этот раз есть я. И ты. И Олег. И все остальные. В прошлый раз – в твоих воспоминаниях – вы были разрознены, каждый сам за себя.

– Мы и сейчас каждый сам за себя. Просто будем сидеть в одном ресторане.

– Нет, – сказал я. – Сидеть в одном ресторане и вместе наслаждаться одной едой – это уже не «каждый за себя».

Лиза посмотрела на меня. Долго. Потом медленно кивнула – не соглашаясь, а принимая к сведению. Так кивают люди, которые привыкли, что мир их разочаровывает, но готовы дать ему ещё один шанс.

– Ладно, Шеф, – сказала она, вставая. – Удиви нас.

– Собираюсь.

Она ушла. В дверях бросила через плечо:

– Кстати. Пак передал, что везёт два ящика морских ежей. Свежих. Не спрашивай откуда.

– Не буду.

Морские ежи. Свежие. В Москве. В ноябре. В Веке Крови. Интересное кино.