Текст книги "Шеф Хаоса. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Розин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 32 страниц)

– Аптеки?

– Очередь на квартал. – Олег потер лицо ладонями. – Сирены не умолкают. Скорые, полиция, пожарные. Где‑то на соседней улице горели машины. Не аномалия – мародеры подожгли, чтобы отвлечь, пока грабили магазин электроники. По телеку в разбитом магазине крутили запись МЧС. По кругу, без перерыва. Одна и та же. Ни новостей, ни объяснений.

– Военные?

– Видели БТР. Ехал по проспекту, из громкоговорителя – «сохраняйте спокойство, не поддавайтесь панике». По кругу. – Витька хмыкнул. – Толку от них.

Я кивнул. Первые отголоски. Хаос, который в книге растянулся на недели, здесь спрессуется в дни. Выбросы, аномалии, паника – всё разом, одновременно.

Хорошо, что я заехал в банк, когда ездил к матери Нины. Все деньги с карты – наличными, остались в рюкзаке. Скоро они превратятся в фантики, но пока это все равно лучше, чем мертвый пластик. Сеть рухнула, терминалы не будут работать.

Поднялся, зашел в жилую зону. Оксана спала – тревожно, ворочаясь, но ровно. Надя сидела рядом, не сводя глаз. Услышала шаги, подняла голову.

– Подъем завтра в пять, – сказал я.

Она не спросила зачем. Просто кивнула.

Я расстелил спальник на полу, между стеной и перегородкой. Лег, вытянулся. Каждая мышца ныла, позвоночник хрустнул, когда повернулся на бок. Достал телефон – магический – поставил будильник на пять. Сети на нем не было, звонить по нему было нельзя, но базовые функции работали. Экран горел ровно, ярко, без единого намека на разрядку.

Закрыл глаза.

Завтра. ВДНХ. Надя, которая никогда не видела аномалии. Пять периметров. Орб Менады. Хватит ли ее на это? Хватит ли меня?

Но в итоге усталость все‑таки навалилась – тяжелая, глухая, как бетонная плита. Мысли замедлились, поплыли, распались на обрывки. Тело провалилось в сон раньше, чем голова успела додумать.

Завтра будет тяжелее. Намного тяжелее.

Темнота.

###

Будильник ударил в пять ровно. Резкий, плоский звук – пощечина.

Открыл глаза. Потолок. Спальник, пол, запах пыли. Тело ломило – каждый сустав, каждая мышца напоминала о том, что сутки назад я едва не сдох. Недосып давил на веки свинцом.

Сел. Потер лицо – кожа шершавая, щетина колется. Бесшумно поднялся, переступил через рюкзак Олега и прошел на кухню.

Надя появилась через десять минут. Собранная, волосы убраны назад, глаза ясные. Ни следа вчерашних слез. Другой человек. Решимость – не напоказ, не через силу. Настоящая. Она приняла выбор и больше не колебалась.

– Собираемся, – сказал я.

Рюкзаки. Металлолом для Орба – ржавая крошка в пакетах, те же запасы, что и в прошлый раз. Потом я полез в ящик с остатками ремонта. Гвозди, винты, саморезы – горсть за горстью, отбирая те, что потяжелее.

К каждому привязал полоску бумажного полотенца – тонкую, длиной в ладонь. Метки для гравитационных аномалий. Кто бы знал, что такие книги тоже могут пригодиться в качестве практического пособия.

Бронежилеты. Под куртки, поверх футболок. Тяжело, душно, пластины давили на ребра. Надя посмотрела на меня, настоявшего на этом, с тихой мольбой.

– Броня не от аномалии, – сказал я, затягивая липучки. – От людей. На улицах уже небезопасно.

Надя тяжело вздохнула, но не спорила. Застегнула куртку, подтянула лямки рюкзака.

Мы вышли. Витька и Олег спали, их выход был позже.

Улица встретила хаотичным гулом гордской паники, тихим, но от того только более гнетущим.

Метро не работало. У входа на станцию – двое военных в касках и разгрузках, автоматы на груди. Пропускали внутрь по одному, проверяя документы, – только жителей ближайших домов. Очередь тянулась от ступеней до перекрестка.

Наземный транспорт ходил. Автобус проехал мимо. Но салон был набит так, что стекла запотели изнутри. Лица за мутным стеклом – серые, затравленные, прижатые друг к другу. На остановке – человек двадцать. Но никто не вышел. Втиснуться было невозможно.

Достал нормальный телефон, ткнул в приложение такси, ни на что не надеясь. Экран крутил колесо загрузки, крутил, крутил – и погас, выдав ошибку.

Убрал. Пошел дальше, высматривая частника. Надя – за мной, шаг в шаг.

Минут через пятнадцать я увидел машину. Серая «Тойота» с шашечками на крыше, старая, с потертыми крыльями. Стояла у обочины с заглушенным двигателем. За рулем – мужчина лет пятидесяти, тыкал в погасший экран телефона, бессмысленно, как в стену.

Постучал в окно. Стекло опустилось. Водитель окинул нас взглядом – быстрым, цепким, настороженным. Рюкзаки, куртки, лица.

– ВДНХ, – сказал я.

– Пять тысяч.

Наглость несусветная, но в текущих обстоятельствах это было естественно. Молча достал купюры, показал. Он кивнул. Замки щелкнули.

Пробки начались через два квартала. Машины стояли плотно, кое‑где – в три ряда, перегораживая перекрестки. Водитель матерился вполголоса, протискиваясь между рядами, выезжая на встречку, срезая через дворы. От ресторана до ВДНХ – пятнадцать минут по пустой дороге. Мы ехали уже сорок.

Но лучше так, чем выдохнуться до аномалии.

Надя сидела на заднем сиденье. Кулаки на коленях – сжимала, разжимала, сжимала. Побелевшие костяшки. Я поймал ее взгляд в зеркале.

– Справимся, – сказал я.

Кивнула, не поворачивая головы.

К воротам ВДНХ мы подъехали в половине восьмого. Солнце поднялось, но его не было видно – небо затянуло серой пеленой, ровной, плотной, без единого просвета. Свет – тусклый, плоский, без теней.

У входа – двое охранников. Синяя форма, рации на поясах, лица хмурые. Один курил, второй говорил в рацию – отрывисто, неразборчиво.

Я не стал к ним соваться. Увел Надю за дерево – старый вяз с толстым стволом, в десяти метрах от ограды. Встали, прислонившись к стволу, изображая усталых прохожих.

Без пяти восемь.

Вспышка.

Глава 9

Алый свет залил небо – ярко, на долю секунды. Верхушки лип и кленов качнулись – разом, одновременно, ударная волна прошла по кронам. Листья зашумели, несколько веток хрустнули и упали на дорожку.

Охранники дернулись. Один выронил сигарету, второй вцепился в рацию обеими руками.

– Это что за хрень⁈ – Голос сорвался. – База, это что за…

А потом навалилась тяжесть.

Тело словно залили бетоном. Ноги вросли в асфальт, плечи пригнуло к земле, рюкзак превратился в наковальню. Каждый вдох – усилие. Ребра раздвигались с трудом, воздух входил в легкие медленно, неохотно.

Надя охнула и схватилась за ограду. Пальцы побелели на прутьях, колени подогнулись. Я подхватил ее под локоть, помог выпрямиться.

Охранники метались – один пытался бежать, но ноги почти сразу подогнулись и он рухнул носом в брусчатку. Второй оказался разумнее и просто поковылял прочь. На нас им резко стало глубоко плевать, как и на свои обязанности, но тут их было не в чем обвинить.

Я подождал, пока скроются за поворотом. Потом мы подобрались к воротам, я толкнул створку – не заперто. Металл поддался тяжело, со скрипом. Надя протиснулась следом.

Мы шли медленно. Каждый шаг давался с огромным трудом. Колени тряслись, позвоночник хрустел, мышцы бедер горели от напряжения. Аллея тянулась перед нами – деревья по бокам, брусчатка под ногами, скамейки, фонари.

Всё вокруг было таким знакомым по многим нашим приездам сюда в выходные, еще когда все были живы и вместе, что навалившаяся гравитация казалась еще более неправильной.

И было важно, что это был сразу второй периметр. Значит, первый – зону отравления маной – мы пропустили. Оказались достаточно близко к центру, когда аномалия раскрылась. Хотелось надеяться, что охранники не выдержат и рухнут где‑нибудь, не доходя до первого периметра.

Фонтан Дружбы Народов на главной площади появился минут через тридцать, хотя обычно до него было не больше десяти. Мы обогнули его, вышли на прямоугольник площади с елочками.

И почти сразу тело полегчало. Тяжесть отпустила, благо, не рывком, а постепенно, будто с плеч снимали мешок за мешком.

Я перевел дух. Выпрямился, расправил плечи. Рюкзак снова стал просто рюкзаком.

Впереди – пустое пространство. Широкое, открытое, с рядами клумб, на которых красовалис яркие, пышные, с красными… стеблями?

Это явно были не цветы.

Стебли колыхались даже без ветра. Медленно, лениво, тянулись друг к другу, сплетались, расплетались. Толстые, мясистые, красные, как артерии. Узлы на стыках пульсировали.

Лианы – главный враг местного третьего периметра.

– За спину, – сказал я.

Надя прижалась к моему рюкзаку. Ее дыхание я ощутил на шее – частое, горячее.

Нож. Лезвие полоснуло по левой ладони – привычно, коротко, без лишнего нажима. Кровь выступила, темная, густая. Сжал кулак, не давая ей течь.

Лианы заметили нас.

Сорвались с клумб разом – все одновременно. Стебли метнулись по брусчатке, шурша, как змеи по песку. Быстро. Гораздо быстрее, чем я ожидал. Красные плети расползались веером, охватывая площадь.

Разжал кулак, собрал кровь в горсть, влил ману, усилил резонансом, который теперь мог уже без проблем довести до трехкратного.

Огонь взвился передо мной яростно, ослепительно, до боли в глазах. Стена пламени встала высотой в человеческий рост, жар ударил в лицо, от брусчатки повалил пар.

Лианы наткнулись на огонь – зашипели, задергались, стебли почернели, скрутились, распались обугленными ошметками. Почувствовался запах горелого мяса и чего‑то сладкого, приторного, от чего к горлу подкатывала тошнота.

– Бежим!

Я рванул вперед и влево, к павильонам. Надя вцепилась в лямку рюкзака, не отставала. Огненная стена держалась секунды три, потом осела. Лианы снова начали окружать и догонять.

Полоснул ладонь глубже. Кровь хлынула – много, непозволительно много в отсутствие эликсиров. Вторая стена. Жар, шипение, треск горящих стеблей.

Лианы снова скрутились, обуглились. Побежал дальше. Еще через пару десятков метров – третья стена. Кровь текла по запястью, по пальцам, капала на брусчатку.

Расход крови – чудовищный. Голова уже начала кружиться, тем более что мы бежали с рюкзаками и в бронежилетах. Благо, ВДНХ все‑таки была не такой уж и огромной, как могло показаться.

Стена павильона Казахстана как‑то резко выросла всего в нескольких метрах. Теперь лианы могли атаковать только с одной стороны – со стороны площади, а значит масштабных и крайне затратных огненных стен уже не требовалось.

Сжал ладонь, останавливая кровотечение. Перехватил левую руку правой, выдавил каплю из раны – одну, небольшую. Второй поток маны. Сигиллия. Махнул рукой, отправляя каплю крови, на лету формирующуюся в нужный символ, на асфальт впереди и справа от нас, на пути ближайших лиан.

«Увядание» – четыре зигзагообразных линии, расходящиеся из центра, как трещины в стекле. Мана активировала сигилл, и ближайшие лианы мгновенно обмякли. Стебли потеряли упругость. Листья скрутились и почернели.

Сигиллы, как и глифы, не выбирали целей и не понимали, где свой, а где чужой. Так что, например, начертить тот же символ на себе, чтобы все подползающие лианы дохли, я не мог, ведь начал бы увядать и я сам.

А разбросать сигиллы в разные стороны, чтобы перекрыть все пути атак лиан в центре площади не мог, так как в принципе мог чертить только по одному сигиллу. На следующих уровнях я хотя бы получу возможность синхронно вычерчивать несколько одиночных сигиллов, но сейчас пришлось пожертвовать серьезную долю крови на три огненных стены, чтобы добраться до места, где сигиллы станут эффективны.

– Вперед! – крикнул я.

Через десять метров бросил вперед и вправо новый сигилл, расчищая от лиан дорогу. Надя за спиной, руки на лямках рюкзака, дыхание частое, но ровное – держится. Еще десять метров. Еще один. Крови уходило куда меньше, чем на огонь, но всё равно немало.

Еще знак. Еще десять метров. Лианы вокруг никли, чернели, рассыпались. Запах гари и сладкой гнили стоял в воздухе, забивая горло.

Последний сигилл. Последний рывок. Я видел, что на газоне вокруг павильона Украины лиан уже не росло, а значит там периметр кончался.

Наконец, площадь осталась за спиной. Лианы больше не преследовали – мы вышли из их зоны. Стебли подрагивали в отдалении, красные, пульсирующие, но не двигались в нашу сторону. А потом начали втягиваться обратно в землю, как ни в чем не бывало.

Сел прямо на землю, где стоял… Вытер руку о штаны – бурая полоса на ткани, ладонь саднила, но кровь уже почти остановилась. Ихор работал.

– Ты как? – Надя. Голос сдавленный, но не сорванный.

Кивнул. Слов не осталось. Точнее – остались, но сил на них – нет.

Я посидел несколько минут, приходя в себя. Дыхание выравнивалось. Голова прояснялась.

То, что мы сбежали от лиан, значило только то, что мы попали в четвертый периметр. А значит смертельная угроза пока что никуда не делась, просто сменила источник.

Снял рюкзак, расстегнул боковой карман. Мешочек с гвоздями – холщовый, тяжелый. Развязал, высыпал на ладонь горсть. К каждому гвоздю – полоска бумажного полотенца.

Встал, замахнулся. Первый бросок. Гвоздь полетел вперед, бумажка затрепыхалась – и вытянулась по направлению к невидимой точке в пространстве чуть левее от направления броска. Когда гвоздь пролетел мимо, бумажку утянуло за ним. Значит, точка гравитационной аномалии достаточно далеко от траектории. Но нужно было подстраховаться.

Второй бросок, правее – чисто. Прислушиваясь к малейшим странностям в окружении, я двинулся к упавшему гвоздю. Так мы и двигались. Медленно, размеренно. По сути это было вполне безопасно, но только если внимательно следить за траекторией и никуда не торопиться.

Надя шла за мной след в след. Не торопилась, не отставала. Я оглядывался каждые несколько метров – она на месте. Бледная, сосредоточенная, губы сжаты. Мы прошли по главной аллее, по площади с устремленным в небо «Востоком».

Я заколебался, думая, куда нам пойти: направо или налево. Спросил Надю. Она выбрала лево, я не стал спорить.

И вот, наконец, Москвариум. Здание выросло впереди – стеклянное, приземистое, с плавными линиями крыши. Я шагнул на площадь перед ним…

И мир кончился.

Ужас – не то слово. Слово не передавало и сотой доли того, что обрушилось на меня. Словно реальный удар прямо в солнечное сплетение. Дышать – невозможно. Горло сжалось, легкие отказали. Сердце рвануло вверх, застряло в горле, заколотилось так, что я слышал его в ушах. Руки затряслись, ноги приросли к земле. Каждая клетка тела орала одно: бежать. Бежать. Бежать! БЕЖАТЬ!

Там, в глубине леса, таилось нечто. Я не видел его, не слышал, не чуял – но знал. Знал, как знаешь во сне, что за дверью стоит кто‑то, кого нельзя увидеть. Знал, что оно ждет. Знал, что если сделаю еще шаг – конец.

Надя закричала.

Животный, срывающийся вопль. Она развернулась и бросилась назад, прямо на комариные плеши, куда угодно, лишь бы подальше от НЕГО. Я перехватил ее руку. Пальцы сомкнулись на запястье – крепко, до боли.

Она рвалась. Дергала руку, выворачивалась, кричала.

– Пусти! Пусти меня! Там… ОНО… я не могу… пусти!

Я не разжал пальцев.

Часть меня – маленькая, холодная, спрятавшаяся где‑то за стеной ужаса – понимала: это был не настоящий страх. По нам бил эффект аномалии.

– Надя. – Голос дрожал. – Это не настоящее. Слышишь? Это периметр. Там ничего нет!

Она рвалась. Я держал.

– Мама. Твоя мама в ресторане. Оксана. Ребенок. Ты обещала ей. Обещала, что вернешься! Думай!

Рывки ослабли. Она смотрела на меня – глаза огромные, зрачки на всю радужку, белки красные. Рот открыт, дыхание рваное, свистящее.

– Мы пойдем туда. Вместе. Прямо сейчас.

Она не ответила. Но перестала рвать руку.

И мы пошли.

Первые шаги словно кошмар наяву. Ноги двигались, но каждый шаг требовал ментального усилия, равного прыжку через пропасть. Ужас давил со всех сторон – плотный, вязкий. Сердце пропускало удары, холодный пот тек по спине, пальцы немели.

В какой‑то момент я запел.

Не подумав, не выбирая – само вырвалось. Старая песня, которую отец напевал на кухне, когда жарил картошку по субботам.

Мотив простой, слова дурацкие, что‑то про дорогу и рассвет. Голос дрожал, срывался, но я пел. Звук собственного голоса – живой, человеческий – отодвигал ужас. Не убирал, не ослаблял, но создавал тонкую перегородку.

Надя подхватила. Через пару секунд – тихо, сбивчиво, попадая мимо нот. Два дрожащих голоса в мертвой тишине парка.

Допели куплет. Второго я не помнил.

– Заходит мужик в аптеку, – сказал я, давясь испанским стыдом через толстый слой ужаса. – Говорит: дайте мне что‑нибудь от жадности. И побольше!

Тишина. Потом Надя всхлипнула – не от слез. От смеха. Короткого, судорожного, больше похожего на кашель.

– Это ужасная шутка, – прошептала она.

– Знаю. Твоя очередь.

– Я… – Сглотнула. – Почему программисты путают Хэллоуин и Рождество?

– Почему?

– Потому что Oct 31 равно Dec 25.

Я не понял. Совсем. Но хрюкнул – коротко, через нос, – и этого хватило. Ужас чуть отступил.

Мы шли и несли чушь. Плоскую, глупую, неуклюжую. Пересказывали анекдоты из детства, путали концовки, перебивали друг друга. Голоса дрожали, шутки не складывались, но они работали. В этом аду работало всё, что отвлекало и напоминало о нормальной жизни.

И, наконец, когда мы прошли через ряды зеленых насаждений и добрались до леса, страх отпустил. Разом. Как выключили.

Я стоял, тяжело дыша. Судорога отпускала тело. Мышцы расслаблялись, сердце замедлялось, руки переставали трястись. Рядом Надя – согнулась пополам, в итоге все‑таки стошнив желчью. Уперлась ладонями в колени, дышала ртом, часто, шумно.

Я достал из рюкзака несколько гвоздей с бумажками. Бросил вперед – упал нормально. Вправо – нормально. Влево – нормально. Раскидал в разные стороны еще с десяток, на всякий случай, чтобы убедиться, что мы не сбились с курса и не вышли обратно в четвертый периметр. Но нет, все было в порядке.

Центральная зона. Дошли.

###

Орб висел в центре поляны, мерно светясь алым. До его выброса даже с ускорением было еще несколько дней.

Я скинул рюкзак, развязал горловину. Металлолом, уже превратившийся в труху, посыпался на сферу из пакета. Рыжая пыль ложилась на алую поверхность и впитывалась, пропадала без следа.

Надя подошла, высыпала свой пакет. У меня с собой было три, банально потому что металлолом весил все‑таки немало для девушки. Крошка таяла на поверхности Орба.

– Подставляй ладони, – сказал я.

Надя протянула руки, сложила лодочкой. Орб, впитав в общем счете два с половиной пакета, дрогнул, просел – и упал ей в ладони. Она охнула от неожиданности, но удержала.

Я отцепил от рюкзака пятилитровую бутыльс широким горлышком. Подставил. Надя аккуратно опустила Орб внутрь – он почти идеально проскользнул в горлышко, стукнул о дно. Алый свет заполнил пластик изнутри, стенки окрасились розовым.

Поставил бутыль на землю и сел рядом.

Через минуту на поверхности Орба выступила первая капля. Густая, темно‑алая, тяжелая – скатилась по сфере, стекла на дно и растеклась тонкой пленкой. Эссенция.

Вторая капля. Третья. Медленно, лениво, с паузами в несколько секунд.

Я смотрел на бутыль минут пять. Темп не менялся. Капля за каплей, ровно, без ускорения. Похоже, тут процесс остался прежним – ускорение Века Крови не тронуло физику Орбов.

– У нас есть три часа, – сказал я. – Может, четыре. Пока наполнится.

Надя села рядом, обхватив колени.

– И что мы будем делать?

– Тренироваться. Вернее, будешь учиться, как тренироваться.

Она немного недоуменно подняла бровь.

В книгах не было описания метода тренировок единственного Абсолюта‑Ментата планеты – Француза Поля Сартра (это вроде как был псевдоним). Однако я знал о методе, что использовала Ирина Даргалова – сильнейший ментат в России, остановившаяся в шаге от Абсолюта, на пике уровня Сущности.

Суть его была в следующем. Нужно было сделать два надреза на обеих ладонях. На одной руке активировать магию разума. На другой – оставлить кровь чистой, без маны. Потом сложить ладони, чтобы кровь смешалась и мана просочилась из одной руки в другую. После этого ненадолго, но магия по свойствам Сигиллии начнет водействовать на самого мага.

Дальше нужно было синхронно выполнять два противоположных действий. С одной стороны стараться как можно больше усилить воздействие, но с другой нужно было научиться отсекать его от своего разума максимально быстро и резко.

При определенной схеме протекания маны внутри тела это формировало нечто наподобие вихря энергии, который значительно ускорял освоение магии, а само по себе выполнение двух противоположных действий одновременно было идеальной тренировкой контроля.

Объяснив ей общий принцип, а также, как помнил и понимал, описав необходимую траекторию маны в теле, я оставил ее с этим знанием, а сам закрыл глаза и ушел в себя. Пока что она не сможет ничего применить на практике, но достаточно будет того, что она будет думать про это и запомнит принцип.

А меня ждал резонанс. Направил поток в левую ладонь, надрезал кожу – неглубоко, ровно столько, чтобы выступила капля. Пламя вспыхнуло над пальцами, горячее, яркое, продержалось секунду и погасло. Переключился. Сигиллия. Второй поток маны, капля крови на правой руке, сигилл – «твердость», простая геометрия из двух пересекающихся линий. Загорелся, погас.

По очереди. Огонь – сигилл – огонь – сигилл, не торопясь и с как можно более долгим и большим перекрытием пиков, чтобы экономить энергию и кровь.

Но через час я все равно открыл глаза и понял, что сдаю.

Руки тряслись. Не от холода – от пустоты. Тело выработало ресурс, мана текла тонким ручейком, резонанс давался с натугой. На чистом упрямстве долго не протянешь.

Посмотрел на бутыль. Эссенции набралось меньше трети – темно‑алая жидкость покрывала дно, густая, маслянистая. Орб продолжал сочиться.

Это был яд для обычного мага. Но я уже пробовал, и тогда выдержал. А роскоши просто сидеть и ждать у меня уже не было.

Открутил крышку, наклонил бутыль, перелил немного эссенции на ладонь. Тяжелая, теплая, с медным блеском. Поднес к губам.

– Сергей? – Надя. – Ты что делаешь?

– Пью.

Глоток.

Эссенция скользнула по горлу. Тепло разлилось по пищеводу, мягкое, обволакивающее. Глоток горячего бульона в мороз. Секунда. Две.

Потом внутренности взорвались.

Кишечник, печень – всё горело. Я согнулся пополам, уперся руками в землю. Пальцы вцепились в траву, выдрали комья земли. Дыхание – частое, поверхностное, рваное. Пот хлынул разом – пропитал футболку, воротник, волосы. Голова кружилась, перед глазами плыли круги – красные, желтые, белые.

Мана бурлила. Переполняла тело, давила, искала выход. Каждый капилляр вибрировал, каждый нерв звенел.

Я постарался успокоиться и хотя бы немного направить процесс.

Послал излишки в руки, в порезы на ладонях. Резонанс – огонь. Пламя вспыхнуло – ярче, злее, чем раньше. Погасло. Сигилл – на земле перед коленями, «разрыв», острые линии. Вспыхнул белым, погас. Снова огонь. Снова сигилл. Мана выплескивалась с каждой активацией, и боль отступала – не уходила, но переставала рвать.

Огонь. Сигилл. Огонь. Сигилл. Трава вокруг дымилась, земля почернела от выгоревших знаков.

Минут через двадцать выпрямился.

Мокрый. С ног до головы – пот, кровь, грязь. Руки тряслись, но мелко, терпимо. Голова болела тупо, ровно, без пульсации. Мана улеглась – ровный поток, без рывков.

Отходняк явно был мягче, чем в прошлый раз. Не идеально, но достаточно, чтобы продолжить тренировку.

Вытер лицо рукавом. Поднял глаза – Надя сидела в трех метрах и смотрела так, будто увидела, как человек воскрес.

– Всё в порядке, – сказал я.

Она не поверила. Это читалось по лицу. Но промолчала.

Тренировался еще час. Резонанс, огонь, сигиллия – по кругу, экономя кровь, выжимая максимум из каждой капли. Потом выпил снова. Еще двадцать минут мучений, еще час тренировок.

Третий глоток – перед самым заполнением бутыли. Чтобы накопить энергии на дорогу назад. Когда оклемался, бутыль как раз почти наполнилась.

Эссенция стояла прямо вровень с горлышком – темно‑алая, густая, непрозрачная. Орб всплыл, покачивался на поверхности поплавком. Тусклый, потухший – отдал всё, что мог.

Аккуратно выудил его двумя пальцами. Протянул Наде.

Она взяла обеими руками. Держала перед собой, смотрела – не моргая, не дыша. Алый отблеск ложился на бледные щеки, на сжатые губы.

– Будет больно, – сказал я. – Очень. Орб перестроит тело изнутри. Не сопротивляйся. Не паникуй. Просто терпи. Ты уверена, что хочешь этого? Я не беру обратно своих слов о том, что без магии выжить будет очень сложно, но магия принесет свои проблемы, ты уже должна была понять.

Подняла глаза. Посмотрела на меня. Сглотнула.

Кивнула.

И отправила Орб в рот.