Текст книги "Вдруг выпал снег. Год любви"
Автор книги: Юрий Авдеенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)
Все остальное выглядело следующим образом:
«Торжественная встреча.
Доброй традицией в Н-ской части стали встречи молодых людей, прибывающих на действительную военную службу. И хотя новобранцы были еще в гражданской одежде, сержанты с дерматиновыми сумками через плечо построили их на перроне. Прозвучала команда «смирно!». Полковой оркестр играл торжественно и вдохновенно. Дружным шагом молодое пополнение отправилось в расположение части. Кстати, нужно сказать, не все элементы встречи были организованы четко. При построении у новобранцев оказались чемоданы, в то время как (см. схему) машинам надлежало находиться на пристанционной площадке. Некоторые из прибывших нарушали дисциплину, что выразилось в кормлении голубей булкой. Однако все эти недостатки легко устраняемы в процессе воспитания и обучения. Счастливой вам службы, молодые парни!»
Поскольку нет возможности процитировать весь очерк Игоря Матвеева в первозданном виде, нет смысла распространяться о редактуре остальных трех подглавок. Можно лишь упомянуть, что правка мало чем отличалась от приведенной выше.
Ознакомившись с собственным материалом, подписанным редактором отдела к набору, старший научный сотрудник Матвеев растерялся. Наверное, это прозвучит банально, но в нем и вправду все кипело. Однако понятие о воинской субординации не позволяло ему вступать в спор со своим начальником, человеком старше его годами и званием.
Майор Матвеев пожелтел лицом. И взгляд у него сделался словно припыленным. И ростом он будто бы поменьше стал – так согнули его досада и разочарование.
Главный редактор журнала полковник Федоров, отличавшийся большой чуткостью и наблюдательностью, даже спросил как-то у Резинова:
– Что стряслось с вашим новым сотрудником?
– Все нормально, Иван Федорович, – ответил Резинов, долгий жизненный опыт которого учил не спешить с выводами и заключениями и тем более не выносить сор из избы. – Старается. Вот готовим его материал к набору.
– А здоровье? – поинтересовался главный редактор, взглядом и тоном показывая, что не очень удовлетворен и порадован ответом.
– Молодой парень. В его-то годы! – Резинов пожал худыми плечами, шмыгнул носом, при этом левая щека его почему-то сморщилась, в то время как правая оставалась совершенно гладкой.
– Ну хорошо, – тихо и строго заключил Федоров. А когда Резинов прошел через весь кабинет и взялся за огромную дверную ручку из начищенной меди, вдруг остановил его вопросом: – Что предлагаете в одиннадцатый номер?
– Уроки одного учения. Рассказ сержанта под рубрику «Ратному труду – каждый день». «Если тренировка, то настоящая». «Умей защищаться от оружия массового поражения».
– А методички? – нахмурил брови главный редактор.
– В десятом две идут. И в двенадцатый готовим, – торопливо, как бы оправдываясь, пояснил Резинов.
– Больше методичек надо. Больше, – убежденно произнес полковник Федоров и придвинул к себе кожаную папку, на которой золотом было оттиснуто: «Для доклада».
Столовая в этом здании была не просто местом, где люди обедали. Скорее всего она походила на клуб. Дневной клуб, куда каждый приходил на сорок – сорок пять минут. Друзья здесь встречались. Незнакомые знакомились. Случалось, что даже влюблялись. Тогда возникали романы – счастливые и несчастливые. Каждый со своей концовкой…
Дисциплинированные официантки ходили между белыми столиками. На чистых стенах висели достойные картины. Буфет радовал женщин, да и не только женщин, обилием гастрономических деликатесов, фруктов, конфет. Тут же работал книжный киоск. Людей толпилось возле него ничуть не меньше, чем у буфета.
Именно к этой столовой была прикреплена редакция журнала, где работал Игорь Матвеев. Порядки и обычаи здесь существовали такие, что каждый клиент имел свой определенный стол и место за этим столом. Поскольку Игорь не имел ни своего стола, ни места, то он приспособился ходить обедать ближе к закрытию столовой, когда людей случалось меньше и всегда можно было найти где присесть.
– Майор, давайте сюда. Составьте компанию. – Полковник Кутузов сидел за столом у окна, задернутого огромным, как киноэкран, тюлевым занавесом. Кутузов служил редактором отдела культуры и быта. Игорь знал, что Кутузов не только полковник, но и писатель. Автор нескольких книг. Человек серьезный, в суждениях независимый.
– Спасибо, товарищ полковник, – сказал Игорь, отодвигая стул.
Кутузов чуть улыбнулся, сказал, не спуская с Игоря пытливого взгляда:
– Василием Дмитриевичем меня зовут.
– Я знаю.
– Чего это вы как в воду опущенный ходите? – спросил Василий Дмитриевич напрямик. Взял из хлебницы черную корку и начал мазать ее горчицей.
– Заметно? – покраснел Игорь.
– Не то слово – заметно. – Василий Дмитриевич откусил хлеб. Даже вздрогнул – такой горькой была горчица.
– Чувствую, возвращаться мне нужно восвояси, – признался Игорь.
– Где вы служили?
– Последнее время во Львове, в окружной газете. А по образованию я строевой офицер. И проходил службу в Закарпатье.
– Красивые места.
– Да, красивые. А меня в столицу потянуло. Ухватился за предложение, серьезно силы свои не взвесив.
– Творчество – это не штанга, – возразил Василий Дмитриевич. И опять чуть-чуть улыбнулся. – Это штангу можно взвесить. А творческие силы раскрываются не вдруг, не сразу… Вы не торопитесь подводить черту. Вас, майор, Игорем зовут?
– Игорем.
– Так вот, Игорь. Вы прежде уверенность обретите. Потом и весы не потребуются… Как я догадываюсь, у вас с Резиновым нелады.
– Я очерк из командировки привез. И он изуродовал его, как бог черепаху.
– Естественно, – не удивился Кутузов. – Резинов очень достойный человек, с богатейшим служебным опытом… Но совершенно глухой к слову. Представьте себе, что полковника, не знающего нотной грамоты, не имеющего ни малейшего слуха, назначили художественным руководителем ансамбля песни и пляски военного округа только потому, что он прекрасный командир дивизии, хороший тактик, строевик… Не можете представить? Потому что такого не было и, думаю, никогда не будет. А вот в журналистике подобных примеров, к сожалению, можно привести не один.
Игорь покачал головой, просто не зная, что ответить Кутузову. Но, судя по всему, редактор отдела культуры и быта и не ожидал от него ответа. Увидев приближающуюся официантку, он взял меню. Сказал как бы между прочим:
– Вы покажите мне свой очерк. Я прочитаю. Потом поговорим.
7
Герасим Обочин – Жанне Луниной.
«Сколько мы с тобой не виделись? Я подсчитывал, подсчитывал – и у меня получается восемь лет. Это, конечно, много, если учесть, что знал я тебя только с пятого класса, а влюбился в девятом. Значит, визуально знакомы мы были всего лишь пять лет. А пять, естественно, меньше восьми. Это, как ты любила говорить, даже ежу понятно.
Что еще понятно ежу? Ну, адрес твой я достал самым простым путем. Моя мать попросила об этом твою. Почему написал столько лет спустя? Потому что узнал – ты разошлась с мужем.
Вот видишь, я по-прежнему выкладываю все сразу. И по-прежнему во мне нет никакой тайны. Я помню твои слова, которые ты сказала мне на выпускном вечере, когда я пытался поцеловать тебя на лестничной площадке четвертого этажа, а ты отталкивала меня и вертела головой так, что я думал – она у тебя отлетит. Ты сказала тогда мне: «Ты какой-то очень простой. В мужчине всегда должна быть заложена тайна. Без тайны неинтересно».
Признайся, ты сама все это придумала или от кого-то услышала? Я потом часто задумывался над твоими словами. Все-таки человека любят не за тайну. Есть что-то другое. Даже, мне кажется, наоборот, в любимой, любимом мы находим близкое, понятное… Иначе как же?
Ты, наверное, слышала, что после института я был командирован в Монголию. Работаю здесь уже два года. Помогаю строить дома, школы, детские сады… В декабре рассчитываю приехать в отпуск.
Очень хочу встретиться с тобой. Сама видишь, это даже ежу понятно.
С приветом Герасим».
8
Когда командир первого батальона подполковник Хазов вышел, в кабинете полковника Матвеева стало тихо. Так тихо, что возникло тиканье часов, стоящих в углу на сейфе, – так можно заметить вдруг стук дождя в стекло. Увы, на стекло беззвучно ложился снег, касался его, скользил вниз. Лес, дорога за окном белели весело и грустно – в несовместимости этой было что-то зовущее. Хотелось выйти и шагать без дороги, без цели. Трогать снег ладонями. Говорить с ним как в детстве.
В форточку свежий воздух и вместе с ним запах снега проникали едва-едва, потому что форточка была с тетрадную страницу, а рамы оклеили солдаты – оклеили старательно. Болело сердце. Не то чтобы хотелось стонать и набирать телефон санчасти. Но было нехорошо. Напряженно. И табачный запах, казалось, лежал в груди, как на плече может лежать скатанная солдатская шинель. Было ощущение утраты, невозвратимости чего-то. Молодости, радости, любви. Или, может, просто тоска была.
Матвеев посмотрел на часы.
Со временем как-то не клеилось. Даже самый четкий распорядок пасовал перед минутами, которые в конце рабочего дня складывались в час, в полтора. К тому ж нередко случались дела непредвиденные, тогда приходилось засиживаться допоздна, звонить домой, чтоб не ждали к ужину, выслушивая в ответ длинные и нравоучительные рассуждения о режиме, о том, что человек, соблюдающий режим, может принести больше пользы Родине и армии, чем человек, не соблюдающий режима, пусть даже с самыми благими намерениями.
– Мама, ты права. Буду стараться, чтобы такое случалось реже. Да, да… Или не случалось совсем.
Сегодня же, конечно, следовало уйти домой вовремя, чтобы после ужина обдумать завтрашнее выступление на однодневном совещании сержантов в связи с предстоящими тактическими учениями. Но…
Командир первого батальона подполковник Хазов появился в штабе полка в конце дня. И через дежурного по штабу попросил полковника Матвеева принять его по личному вопросу.
Никто не назвал бы Хазова «светом в окошке», равно как никто бы не назвал его и «валенком». Было в нем что-то от буквоедства; иногда он без достаточных оснований впадал в панику. Но при всем при том дело свое любил, человек был честный, не подлый, не завистливый.
Хазов вошел в кабинет спокойно и вместе с тем аккуратно, словно остерегаясь наделать шума. Его квадратное лицо, и так-то плоское, виной чему, несомненно, был приплюснутый широкий нос, сейчас казалось выдавленным на листе серого картона, до того бестолковым было электрическое освещение в кабинете командира полка. Выручала лишь большая модная настольная лампа салатово-белых тонов, подаренная Матвееву председателем подшефного совхоза, которому, в свою очередь, ее в паре с другой такой же подарили гости из ГДР.
– Садись, Василий Филиппович, – сказал Матвеев, подвинув к нему пачку «Столичных».
– Спасибо. – Хазов бережно поднял стул, потом поставил его чуть поодаль, ровно настолько, насколько было удобно для того, чтобы сесть у стола, посмотрел почему-то на свои брюки, точно желая проверить, не помялись ли на них складки. Сказал присаживаясь: – Вы меня простите, Петр Петрович. Товарищ полковник… Но разговор будет во многом неожиданный.
– В конце решим, – закуривая, сказал Матвеев, – прощать или нет. Давай, Василий Филиппович, выкладывай.
– Тетка у меня в Москве живет по отцовской линии, – обстоятельно начал Хазов. – Одна-единственная. 21 декабря 87 лет исполнится. Квартира у нее по Кутузовскому проспекту двухкомнатная, 36 метров и шесть десятых… А в министерстве у меня друзья служат. Вместе академию Фрунзе кончали. Нужен им офицер на должность полковника с опытом строевой работы. И с жилой площадью в Москве.
– Неужели для них жилплощадь – вопрос? – удивился Матвеев.
– Вопрос, – покорно ответил Хазов. – А тетка у меня единственная, престарелая. Ходатайство министерства – и проблемы с пропиской нет.
– Верно, – согласился Матвеев.
– Отпустите меня, Петр Петрович. Шанс хороший. Но, может быть, и последний.
Задумался Матвеев. Нет, он знал, что не станет препятствовать переводу Хазова в столицу. Важнее другое: принесет ли назначение командира первого батальона на пост в министерстве большую пользу делу укрепления обороны? Но этот вопрос Матвеев решать был не вправе, ибо он весьма расплывчато представлял круг задач, которые будут поставлены перед Хазовым там, в Москве, другими начальниками, многоопытными, принципиальными.
– У вас ценный опыт строевой работы, – сказал Матвеев с заметной усталостью в голосе. – Не жалко ли ставить на нем крест? Превращаться в чиновника от армии.
– Это вы зря товарищей обижаете, Петр Петрович. – Хазов выдавил улыбку, отчего лицо его сделалось еще более плоским, а нос как бы исчез совсем. – Армия – сложный организм. И нужны ему не только мышцы…
– Но и серое вещество, – быстро закончил Матвеев.
– Я хотел сказать – голова…
– Верно, Василий Филиппович. И бесспорно… Голова, так сказать, деталь архиважная. – Собравшись с силами, Матвеев бодро посмотрел на Хазова: – Я дам вам объективную положительную характеристику. Только после учений. Сам понимаешь, нельзя нам ударить в грязь лицом.
– Спасибо, Петр Петрович.
…В папке для доклада оставался еще один документ. И когда Хазов вышел, Матвеев, подышав свежим воздухом возле маленькой форточки и полюбовавшись снегом, вернулся к своему столу. Подвинул к себе папку. Документ был следующий:
«Боевая характеристика
на бывшего воспитанника Краснознаменного пехотного полка Черноморской группы войск, участника обороны Кавказа Селезнева Григория Прокопьевича, рождения 4 апреля 1930 года в станице Белореченской Краснодарского края.
Во время Великой Отечественной войны (1941—1945 гг.) 12-летний пионер станицы Белореченской Гриша Селезнев проявил ярую ненависть к захватчикам и всей душой и маленьким сердцем пламенную любовь к своей Советской матери-Родине.
12 августа 1942 года советский летчик старший лейтенант В. Берегов был вынужден покинуть свой самолет, подбитый в бою фашистами, и опустился на парашюте в районе Белореченской, занятой фашистами. Очутившийся поблизости Гриша спас летчика от лап немцев и вывел его из окружения…
Фронт находился в районе северо-восточнее Туапсе. По пути к Туапсе в течение пяти дней Берегов и присоединившиеся к нему краснофлотцы с боями, громя фашистов, выходили из окружения. Селезнев и здесь проявил сноровку и смелость, разведывал путь, не занятые немцами тропы.
Со дня зачисления воспитанником в полк Гриша упорно осваивал боевую технику, стал номерным. Он действовал уверенно и в неоднократных боях вместе с бойцами-краснофлотцами отбивал атаки фашистских солдат и самолетов. В боевом журнале батареи записано, что с участием воспитанника Гриши Селезнева батарея сбила три вражеских самолета Ю-88.
Григорий Селезнев хорошо знал местность, поэтому командование ТОРа неоднократно посылало его в разведку в тыл врага.
Вывод: за проявленные во время обороны Кавказа стойкость, мужество и подвиги при защите Советской Родины товарищ Селезнев Григорий Прокопьевич был представлен к награждению орденом боевого Красного Знамени, но документы на представление где-то затерялись на буйных военных дорогах.
Ходатайствую перед командованием части, где в настоящее время проходит службу Селезнев Григорий Прокопьевич, о награждении его орденом боевого Красного Знамени.
Бывший заместитель командира полка майор в отставке Т. Становой».
«Все верно, – подумал Матвеев, – но откуда бывший замкомполка узнал, где служит Прокопыч?»
Полковник спрятал бумаги в сейф. Вышел из кабинета. Дежурный по штабу, посыльные и шофер Коробейник быстро встали. Матвеев сказал дежурному:
– Завтра к девяти утра вызвать Прокопыча.
– Есть, товарищ полковник.
Коробейник был уже за дверью. Когда Матвеев откинулся на спинку сиденья, шофер на всякий случай спросил:
– Домой?
– В офицерское общежитие.
Свет метнулся над белой дорогой, ощупал стволы деревьев, зачастил по густо падающим снежинкам, опять коснулся дороги… Матвеев закрыл глаза:
«Прокопыч. Боевая характеристика. Все это было так и не так. И никто не узнает, как оно все-таки было. Потому что у каждого свой взгляд, свое понимание и уровень этого понимания свой. И в том числе своя память…»
Да. Мальчишке было двенадцать лет. Он сам сказал, что ему исполнилось двенадцать лет еще в июле месяце (а в боевой характеристике почему-то стоит апрель, но это неважно). Мальчишка вспомнил, что мать тогда испекла пирог с повидлом. Повидло было ароматное, из свежих яблок. Конечно, свежие яблоки могли быть в июле, но не в апреле. Корочка на пироге румянилась очень здорово.
На глазах у мальчишки тогда появились слезы. И он нахмурился и засопел, вытирая нос рукавом старого, потрепанного ватника.
Он сказал, что его зовут Григорий Прокопьевич Селезнев. Разведчики назвали его Прокопычем. Кроме ватника, на мальчишке были выгоревшие сатиновые трусы и галоши, глубокие, большого размера. Бабушкины галоши. Она сразу почуяла беду, бабушка Маня. И немцы со старостой Городецким еще стучали на крыльце, когда она вытолкнула Прокопыча в окно, набросив на плечи внука оказавшийся под рукой ватник. А галоши она кинула вслед. И никаких объяснений не потребовалось. Утро наступало слякотное, подернутое редким туманом, который, оседая, стлался низко, над самой землей. Прокопыч добежал до колодца. И упал, зацепившись за камень. Камнями была устлана вся дорожка, тянувшаяся через сад от самого дома до уборной, узкой и маленькой, сколоченной из обветшалых досок.
Спрятавшись за колодцем, Прокопыч видел, как немцы вывели из дома бабку Маню и мать. На руках у матери была шестимесячная Светлана, завернутая в темный платок с крупными красными клетками. Мать прижимала Светку к груди и что-то говорила ей, может, успокаивала ее, а может, и себя, и бабу Маню.
Прокопыч почему-то думал, что ничего страшного не случится, что мать и бабушку поведут на какие-то работы: дорогу поправлять или мыть полы у старосты Городецкого.
Немцев было трое. Автоматы висели на животах. Воротники шинелей подняты. Видать, зябли фашисты. Все остановились у крыльца. А матери и бабушке велели стать у глухой, без единого окна стены. Баба Маня сказала Городецкому, что он подлец и продажная тварь и что он за все поплатится.
Может, их потому и расстреляли. Может, если бы баба Маня прикусила язык или бухнулась старосте в ноги и хорошо попросила за себя и за невестку, над ними сжалились бы и, постращав немного, отпустили. Но баба Маня выложила Городецкому все, что о нем думала.
Немец, самый высокий из троих, повернул ствол автомата, выставил вперед левую ногу. И дал очередь. До Прокопыча не сразу дошло, что случилось. Мать упала ничком, придавив собой Светку. И Светка, которая еще была жива, залилась таким ревом, что его, наверное, слышала вся деревня. Баба Маня не упала, а как-то сползла по стене, откинувшись на нее спиной. Села, вытянув ноги, а потом повалилась наземь. Длинный немец перевернул мать ногой. Двое других замахали руками и что-то говорили ему на своем языке. Он отрицательно покачал головой. И выпустил в Светку очередь. И клочья платка, а может, не одного платка полетели в стороны. Когда он перестал стрелять, Светка больше не кричала.
Солдат, фамилии которого Матвеев уже не помнил, но который был тогда с лейтенантом Матвеевым в поиске, спросил Прокопыча:
– Кто такой Городецкий? Откуда этот гад объявился в деревне?
– Учительствовал, – ответил Прокопыч. – Поселили здесь перед войной. Вместе с женой. Она сейчас переводчицей при коменданте.
– Ты понимаешь, за что они всю семью вашу расстреляли? – спросил Матвеев.
– Да, – ответил Прокопыч. – Я слышал, они потом еще стреляли Коноваловых, Якименко, Горбузовых… Всех, у кого были коммунисты.
– Так… – сказал Матвеев. Он, Прокопыч, солдат и еще несколько моряков, выходивших из окружения (был ли там летчик? Кажется, был), сидели под скалой у холодного ручья, прозрачного и розоватого от предвещающего ветер заката. – Ты, Прокопыч, не горюй. С нами не пропадешь. А выродка Городецкого, я полагаю, нужно приговорить к расстрелу. Ваше мнение, товарищи?
Солдат, фамилию которого Матвеев теперь не помнил, вонзил финку в землю. Матросы сурово кивнули.
– Единогласно, – заключил Матвеев. – Приговор привести в исполнение в течение суток.
…Им повезло. В девять часов вечера Прокопыч привел их к дому Городецкого. Замок ломать не пришлось, так как дверь в дом была распахнута, а сам Городецкий запирал свинарник, где громко хрюкали свиньи.
Собака, цепь которой была прикреплена к проволоке, тянувшейся через двор, проспала появление разведчиков. Она, конечно, не спала. Но, если так можно сказать по отношению к псине, прозевала, проморгала, прошляпила.
Кто-то из матросов перерезал ей горло раньше, чем она успела открыть пасть.
Городецкий сунул было руку в карман. Но матрос, огорошив его матом, предупредил:
– Не баловаться. Руки к небу.
Приблизившись к свинарнику, лейтенант Матвеев спросил:
– Городецкий Антон Михайлович?
– Да, – прошептал трясущимися губами староста.
– Я лейтенант Матвеев. Со мной военнослужащие Красной Армии и Флота.
– Очень ра-ад, – выдавил совершенно потерявший голову староста Городецкий.
– Кто в доме? – быстро спросил солдат, фамилию которого Матвеев теперь не помнил.
– Моя жена.
– Гостей нет?
– Нет.
– Пошли в дом.
В комнате светила керосиновая лампа; фитиль был вывернут щедро, и лампа хорошо освещала комнату и кровать, что стояла у противоположной стены под большим ковром с восточным орнаментом. На кровати лежала женщина средних лет. Интересная. Увидев незнакомых вооруженных людей, она довольно-таки смело приоткинула одеяло и подняла голову, опираясь локтем на белую высокую подушку.
Солдат хмуро обвел взглядом комнату, задержался на керосиновой лампе. Потом поднял автомат и громко сказал:
– За измену и предательство бывшего учителя Городецкого, ныне врага…
– Послушайте! – вдруг выкрикнула женщина. Глаза ее были как два раскаленных угля. Дышала она часто. – Пощадите!
– Что?! – сурово спросил солдат, фамилию которого Матвеев теперь не помнил.
– Не надо! Не трогайте его! Он не враг! Он не враг! Он такой слабый. Он ничего не сделал. Совсем ничего. Его заставили. К нему пришли немцы и заставили… Не он, кто-то другой стал бы старостой… Он только слабый.
– А списки семей коммунистов… и командиров кто составил? – Матвеев чувствовал, что ему трудно говорить, наверное, от напряжения. Голос его звучал сухо и не очень громко.
– Они потребовали. Они грозили! – еще громче закричала женщина. Вскочила с кровати, увидев, что солдат, фамилии которого Матвеев теперь не помнил, приблизился к ее трясущемуся от страха мужу.
– На колени! На колени! – закричала она. На ней была нижняя рубашка, не ночная, а обыкновенная, короткая, малинового цвета. Бретелька сползла с гладкого белого плеча.
Кто-то из матросов не удержался, сказал беззлобно:
– Во, курва, сиськи на немецких хлебах разъела.
– Дурак! – истерично выкрикнула женщина. – Они у меня с восемнадцати лет такие.
Потом она схватила мужа за плечи, придавила его вниз. Он рухнул на колени, безвольно свесив голову. Видимо, понимал, что все равно прощения не будет…
– Надо кончать, – сказал лейтенант Матвеев. И добавил: – Именем народа…
9
Офицерское общежитие – три коттеджа финского типа. В два этажа каждый. Узкие крутые лесенки внутри. Скрипят. Двери скрипят тоже. Отопление печное. Обслуживают печки дневальные солдаты.
Лейтенант Березкин занимает комнату на втором этаже вместе со старшим лейтенантом Хохряковым. Комната хорошая. Квадратная. Рядом мезонин, дверь туда не заколочена. Можно выходить, дышать свежим воздухом. Но физзарядку делать нельзя. Старый мезонин. В аварийном состоянии. Не исключено, что подпрыгнешь и вместе с полом окажешься на земле.
Лейтенант Березкин – человек замкнутый. Потому готов жить с любым соседом, лишь бы тот не курил. К сожалению, Хохряков курит. Хохряков не то чтобы болтлив, но разговорчивый. К тому же разговоры его далеки от проблем боевой и политической подготовки. Вертятся прежде всего вокруг знакомых женского пола, живущих в далеких больших городах и якобы изнывающих сердечной тоской по красавцу Хохрякову.
Когда Хохряков заводит свое, лейтенант Березкин делает вид, что слушает соседа, однако мысленно в тот момент бывает далеко от стен офицерского общежития. Правда, к месту и не к месту каждые три-четыре минуты повторяет свое любимое:
– Великолепно сказано!
Иногда в целях профилактики, стараясь предотвратить спортивно-амурный разговор, лейтенант Березкин неожиданно спрашивал только что вошедшего в комнату веселого Хохрякова:
– Скажите, Савелий, не считаете ли вы возможным рекомендовать сержантам более интенсивную методику подготовки к занятиям? Мне кажется, что вас, как и меня, мучает вопрос расхода учебного времени. Как было бы прекрасно, если бы ни одна минута занятий не расходовалась впустую. Прежде всего надо серьезно подумать о подготовке сержантского состава к занятиям. Это очень важный этап в работе командира взвода. Конечно, сержанты имеют определенную подготовку, но уже по крайней мере за два дня до проведения занятий они должны войти в тему, осмыслить вопрос как можно глубже…
Хохряков поначалу терялся перед внезапными контратаками вкрадчивого Березкина. Замирал, едва переступив порог, слушал лейтенанта с испугом и удивлением, как если бы тот сообщил о пожаре на складе боепитания.
– Командир отделения сержант Лебедь на занятиях по строевой подготовке за целых два часа ни разу не заглянул в конспект и тем более в строевой устав, хотя я своими глазами видел и устав, и тетрадь в правой его руке. Когда с течением времени он закончил работу с отделением и перешел к повторению вопросов индивидуальной строевой подготовки, у меня вкралось сомнение, готовился ли сержант Лебедь к занятиям вообще. И вот, Савелий, представьте мою радость и мое удивление, когда Лебедь доложил мне, что провел занятия согласно плану.
– Где план? – спрашиваю я.
– Вот, – показывает тетрадь сержант Лебедь.
– Но вы же ни разу не заглянули в нее, – упрекнул я.
– Товарищ лейтенант, – сказал Лебедь, – я помню план наизусть.
– Великолепно сказано, – ответил я. – Но позвольте вам не поверить.
– Вы обижаете меня, товарищ лейтенант. – И Лебедь начал читать план наизусть, будто это было стихотворение классика русской литературы: – План проведения занятия по строевой подготовке со 2-м отделением. Тема. Перестроение отделения из развернутого строя в походный и обратно. Цель. Научить солдат быстрым и четким действиям при перестроениях отделения. Руководство. Строевой устав, статьи 86—111. Форма одежды. Повседневная, с оружием. Место. Строевой плац. Время 2 часа. Ход занятия. Вывожу отделение на плац, проверяю заправку – 5 минут. Тренирую по ранее отработанным приемам: построение на месте, повороты на месте – 5 минут…
– И представляете, Савелий, сержант Лебедь рассказал весь план занятий, словно прочитал его. Как вы думаете, Савелий, должен ли я отметить сержанта Лебедя перед строем за усердие?
Зачумелый Хохряков пробасил:
– Безусловно.
– Каким образом?
– Подарите ему свой транзистор, который мешает мне спать.
…Полковник Матвеев, войдя в общежитие и поднявшись на второй этаж, застал двух молодых взводных за разговором о ракетах на подводных лодках. Полковник подумал, что они еще мальчишки, эти два пехотных офицера, имеющих мало шансов стать моряками-подводниками.
Он не знал, что беседа о море была начата старшим лейтенантом Хохряковым, который заявил, будто бытующая сейчас на Западе среди женщин мода купаться с открытым верхом, иными словами без бюстгальтера, есть явление прогрессивное в плане здоровья и гигиены.
В ответ на это лейтенант Березкин словно бы без всякой связи вспомнил, что идея вооружения подводной лодки ракетами, как он недавно вычитал в журнале, не нова. Построенная в 1834 году в Петербурге по проекту русского инженера А. Шильдера первая в мире подводная лодка имела установку для запуска ракет. И таким образом, была первым в мире подводным ракетоносцем.
Хохряков настолько поразился услышанному, что даже не прервал Березкина ни единой репликой. А лейтенант между тем, по мнению Хохрякова, продолжал разглашать военные тайны с наивностью первоклассника:
– Современные лодочные ракеты разделяются на два подкласса: «лодка – земля» – баллистические и крылатые ракеты для поражения береговых целей, и «лодка – корабль», уже само название которых подсказывает, что предназначены они для поражения надводных кораблей и подводных лодок противника. Ракеты размещают на подводных лодках по-разному. Баллистические обычно в вертикальных шахтах, устроенных внутри корпуса… Запускают их с помощью сжатого воздуха.
Увидев полковника Матвеева, офицеры, естественно, вскочили, стали по стойке «смирно». Разговор прекратился. Матвеев приподнял руку и, кивнув, попросил:
– Продолжайте, продолжайте…
– Я рассказываю об атомных подводных лодках, – пояснил Березкин.
Хохрякову стало жалко Березкина. И он теперь не слушал его, а думал о том, как увести соседа от опасного разговора, но, словно назло, море – ракеты – бюстгальтеры слились в этот момент для Хохрякова воедино. И никакой дельной фразы не приходило в голову. Он с грустью и с любопытством ждал, когда полковник Матвеев задаст Березкину коварный вопрос:
– А откуда вы узнали такие сведения?
– Современная атомная подводная лодка-ракетоносец, – продолжал топить себя Березкин, – может непрерывно плавать около трех месяцев, не всплывать свыше двух месяцев. За это время она пройдет более 65 тысяч миль, то есть около 120 тысяч километров. Глубина погружения атомных подводных лодок достигает свыше 300—400 метров, а скорость хода 30 узлов, что по-сухопутному 55 километров в час.
Полковник Матвеев, как и предвидел старший лейтенант Хохряков, спросил:
– Откуда вы узнали такие сведения?
– Из журнала «Старшина – сержант», товарищ полковник. Статья там такая есть. По материалам зарубежной прессы написана.
– Это хорошо, что вы читаете журнал «Старшина – сержант». Надо читать все военные журналы. Правильно, старший лейтенант Хохряков?
– Правильно, – выпалил Хохряков, который не читал ничего. Матвеев оглядел комнату. Остановил взгляд на кинокрасотках, наклеенных возле кровати Хохрякова, из которых многие, мягко говоря, были не совсем одеты. Однако не сделал замечания. Спросил:
– В морозы не холодно?
– Нормально, товарищ полковник, – ответил Хохряков.
– Столовой довольны?
– Так точно, – это опять Хохряков.
Березкин просто кивнул.
– К окружному учению готовы?
– Готовы, – ответили взводные разом.
– Отдыхайте, – пожелал Матвеев.
И ушел.
Коробейник уже не спрашивал, куда ехать. Времени было десять часов. И ехать, конечно же, требовалось домой.
