Текст книги "Чёрный полдень (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)
x.
К мэру я не пошла, и говорить о лунном никому не стала. В этом не было моей вины: я весь вечер, пока шла со склона домой и пока чаровала над котелком, собирая из травок и овощей наваристый душистый суп, только и думала, что о лунном. Щепотку того, на кончике ножа этого, – да ведь мэр, наверное, и вовсе мне не поверит. Нашипит и скажет, что я всё выдумала от безделья и несчастья в личной жизни. Может быть, отправит со мной наверх участкового, но лунный ведь просил оставить всё в секрете! Что стоит ему просто не отозваться? И тогда меня заклеймят дурочкой.
Горсть перловки, половина яблока, – даже тётка Сати поднимет на смех с такими идеями. Лунный! В Марпери! Это надо же было придумать такую ерунду, хуже этих твоих старых сказок!..
Мелко нарубленный луковый стебель, а в миске пробить муку с кусочком маргарина, – да и что с того, что о лунном никто не знает? Он постоит там ещё немного и обязательно вспомнит, как перемещаться между глазами. Явится куда-нибудь в друзы, к своим, и ему подскажут, как найти своё тело. Тогда на склоне среди золотарника больше не будет лунного.
Эта мысль немного отдавала тоской, и я поскорее выкинула её из головы, а в суп плюхнула зачёрпнутого из горшочка топлёного жира.
Суп получился такой густой, что в нём стояла ложка, и пах одуряюще. Тётка макала в него хлеб и загребала им овощи, будто подливку, а я долго сидела над тарелкой, вяло ковыряясь ложкой, но всё-таки спросила:
– Тёть Сати, я возьму завтра радио?
– Моё радио? Зачем тебе?
– На пару часов, – поспешила уточнить я. Радио было последней тёткиной радостью, скрашивающей пустой болтовнёй долгие часы неподвижности. – А тебе книгу дам. Можно?
– К мужику собралась?
Я насупилась.
– Ой, да ладно. Не хочешь, так и не говори! Кто я такая, чтобы что-нибудь знать?..
– Тёть Сати…
– Да бери, бери, – скрипуче рассмеялась тётка. В непогоду у неё ныло тело, и она становилась ворчливой и неуживчивой. – Верни только потом, погремушку-то.
– Спасибо. Лопату дать тебе?
– Попозже.
– Хорошо. И воду пей пожалуйста. Побольше, как фельдшер сказал. Ладно?
Она пробормотала что-то неразборчиво и отвернула голову к стене.
Наутро я сбегала к газетному киоску у вокзала, выбрала в сарае проржавевшие, давно ненужные вилы, а на чердаке отыскала верёвку, прищепки и старенький справочник заклинаний. А потом, вздохнув, как перед прыжком в воду, вынула из музыкальной шкатулки крощечный рубин.
Шкатулку купила мама, – она ездила в Заливное на обучение и привезла Гаю целую коробку оловянных солдатиков, а мне – шкатулку с балериной. Если бросить на антенну простенькие чары, играла музыка, а балерина крутилась, будто танцуя. Потом шкатулку уронили, и барабан с музыкой раскололся, а у балерины отломилась рука. Я плакала навзрыд, и мама обещала заказать с получки другую шкатулку.
Не знаю успела ли она найти в каталоге шкатулку и кому-нибудь написать, но я такой посылки так никогда и не получила. Сломанная балерина пылилась на чердаке, – в «музее», как называла его тётка Сати, которая всё убеждала меня то переехать, то выкинуть всё, что напоминало о родителях и аварии, – и я не брала её в руки много лет. Но других ненужных рубинов у меня не было, а здесь ведь он давно уже ни к чему?
Лунный не знал ничего ни о шкатулке, ни о том, откуда я взяла камень: он был, как и в прошлый раз, в превосходном настроении и рад меня видеть.
– Доброе утро! – я вскарабкалась на площадку и остановилась, чтобы отдышаться.
– Привет! Ты принесла мне книгу?
– Лучше! Я принесла радио.
И я торжественно вынула из сумки тёткино радио и примостила его на бревне.
– Мне нужно будет его забрать потом, – неловко сказала я. – Но ты хотел посмотреть…
– Да. А почему оно молчит?
– Оно же выключено.
– Так включай скорее!
Приёмник был старенький и чиненый-перечиненый, – я всё хотела купить новый, со звуком получше, и поднять антенну на крышу, но вместо этого всякий раз приходилось покупать то уголь, то мисктуры, то что-нибудь ещё. Поэтому каждое утро я долго крутила ручку на боку радио, чтобы оно не выключалось до самого вечера.
В других городах, я знаю, бывают разные станции на разных частотах, и можно крутить колёсико, выбирая, что хочешь слушать. В Марпери своего радио не было, и мы слушали то, что доносили до нас волны эфира из Старого Бица. Чаще всего это была станция «Дорожная», с музыкой, местными новостями и розыгрышами, а иногда, в хорошую погоду, у нас ловил ещё «Фонарь». На «Фонаре» читали стихи, включали нежную инструментальную музыку и рассуждали об искусстве и воле Полуночи.
– Щщщщпх, – затрещало радио, когда я завела колесо, и рубин внутри ожил. – Ххххххпщщщщ… ушате… щщщхэ… гоновожатый расска…пха… амвай номер се…
Настраивать радио – это, в некотором роде, искусство; по крайней мере, мне нравится так думать. Нам много раз говорили, что радио давно пора выкинуть, и оно никак не станет работать чем-нибудь, кроме шумящей ерунды. Тётка Сати, наслушавшись мастера, звала приёмник то погремушкой, то громыхалкой, то шумовкой. Но мне как-то удавалось с ним договориться: немного любви, много терпения, чуть-чуть удачи, и радио заслуживало гордый титул балаболки.
Так и теперь мне понадобилось не больше десяти минут, чтобы шипение и трескотня сменились бодрым голосом диктора.
Передачи «Дорожной» редко оказывались для Марпери чем-то полезным. В цеху, бывало, мы сутками слушали про какие-то нововведения на перекрёстках Старого Бица, аварийный мост, ремонт трамвайных путей и запуск троллейбусного маршрута из района, в котором я никогда не была, в другой район, о котором я даже не слышала. Иногда мне казалось, что ещё чуть-чуть, и я смогу нарисовать карту Бица по одним только этим новостям.
Вот и теперь диктор пересказывал интервью с вагоновожатой маршрута 7к. У него был хорошо поставленный, очень правильный выговор, и лунный слушал с горящими глазами его раскатистые «р» и чёткие круглые «о».
Пока радио повествовало о трамваях, я сидела на бревне и лениво жевала припасённый бутерброд. А когда диктор пожелал слушателям приятной поездки, и его голос сменился музыкой, спросила лунного:
– Как тебе?
– Волшебно! А давай его разберём?
– Зачем?!
– Чтобы узнать, как оно работает! Ты его заводишь, там внутри трещит – это рубины? А откуда берётся звук? Это явно совсем не так, как у лунных. Можно посмотреть, как там…
– А собирать его обратно мы как будем?
– Да соберём как-нибудь.
– Оно от этого сломается…
– Не сломается.
– А если сломается?
– Починим.
– Нет, – возмутилась я. – Мы не будем разбирать радио!
Лунный фыркнул, но замолчал.
– Радио мне нужно будет вернуть, – примирительно сказала я. – Оно дорогое, у меня будут большие проблемы, если с ним что-то случится. Зато я принесла тебе газеты, и с ними можно сделать вот так…
Самым сложным оказалось вбить в землю вилы: площадка была каменистой, укатанной, а у самой статуи и вовсе выложенной камнем. Проржавевшие вилы вбивались в грунт плохо, но в конце концов мне всё-таки удалось их вкопать и завалить кирпичным ломом так, чтобы черенок стоял почти вертикально.
– Левее, – рыцарь помогал, как мог. – И ещё чуть-чуть… Во! Теперь ровно.
Дальше было проще: я прибила к ветке дуба колёсико, вставила рубин и натянула верёвку кругом между ним и вилами. И, трижды сверившись с учебником, прочитала формулу вращения.
По задумке, теперь верёвка должна была ездить туда-сюда, и по кругу возить мимо рыцаря развешанные газетные листы. Что-то такое люди делали иногда с бельевыми верёвками. Правда, наверное, крепления там были устроены как-то иначе: мои газеты врезались в ствол и отказывались ехать куда-то дальше.
Будь я одна, наверное, села бы под дерево и побилась об него немножко головой. Но лунный с привычным уже энтузиазмом и оптимизмом предлагал идеи, и совместно мы всё-таки перепридумали эту газетную карусель.
– Это вместо книги, – пояснила я, сдувая волосы с лица. – Не очень удобно, но лучше ведь, чем ничего?
– Помедленнее бы, – задумчиво предложил лунный, следя глазами за проезжающими мимо него листами. Вряд ли он успевал прочесть больше, чем пару абзацев, как газета уже уезжала прочь.
В учебнике формула была в единственном варианте, а лунный владел своим языком, но не изначальным. Так что, как мы ни старались, замедлить колесо так и не удалось; впрочем, он был доволен и так – даже отрывки чтения веселее и интереснее, чем полное их отсутствие.
– Ты милая, – добродушно сказал лунный, когда я проверила, плотно ли стоят вилы, и засобиралась домой. – Я рад, что ты мне здесь встретилась.
Я смутилась и зарозовела, а потом пискнула:
– Я жду свою пару.
– Удачи тебе, – очень серьёзно сказал рыцарь. – Пусть к тебе будет добра… Полуночь?
Я кивнула. И, нервно дёргая себя за кончик косы, покатилась со склона в город.
xi.
Дарша плакала жалостливо, тоненько и как-то по-детски: хныкая, хлюпая носом и размазывая слёзы по лицу. Она плакала, пока складывала рабочий халат, и потом, когда переплетала косу, а после и вовсе села на скамью над своими сапогами, сгорбилась и уткнула нос в задранные колени.
– Эй, ну чего ты сопли-то распустила.
– К старшей можно ещё сходить…
– Письмо нужно написать в бухгалтерию. У них же выписки должны быть.
– Да и было б там с чего? Много ты за неделю наработала?
– Да даже если бы и голый пятак! Разве можно так с людьми? Это несправедливо! Мы все видели, и теперь мы должны все…
Это Алика, очень высокая и очень худая лопоухая девица, которая вечно ратовала за всё хорошее и против всего плохого, буйствовала и требовала идти на бригадиршу войной. Троленка присела рядом, обняла Даршу и гладила по голове, а Абра мощно похлопала по сгорбленной спине.
А Дарша всё плакала и плакала, тихо и жалобно.
Дарша была хорошая девочка, только ещё очень маленькая, едва после учёбы. Работала она медленно, да ещё и порой выдавала брак, за что регулярно получала нагоняи. И, конечно, когда она потеряла кошелёк с квитанциями, бригадирша высказала ей сразу за всё: и за рассеянность, и за криворукость, и за пересчёт ворон за окном, и даже за дурные осенние дожди.
Ни одна швея в здравом уме не станет раскидываться квитанциями; их собирают в кошелёк, хранят во внутреннем кармане, а потом несут ставить штемпели и в кассу, обменивать на живые деньги. Восстановить наработанное можно было и по журналу, но было это делом небыстрым и не приводящим бригадиршу в восторг. Почти две недели она всё обещала Дарше заняться, пару раз садилась за тетради с карандашом, и вот – насчитала.
Только вышло у неё раза в три меньше, чем должно было получиться. А когда Дарша попробовала возражать, получились только ругань и крик.
И вот теперь Дарша сидела в раздевалке, сжимая в кулаке заполненную обидно маленькими числами выписку, и тоненько плакала.
– Мы должны идти все вместе, – настаивала Алика, и от этого её уши стали ещё краснее. – Это может случиться с любой! Мы должны показать, что с нами так нельзя! Мы же все видели!..
– Что мы видели? – мрачно перебила Абра. – Я когда работаю, за себя считаю, а не за других. Что прогулов не было, это да. А сколько у кого выработка, почём мне знать? Не нули же нарисовали.
– Как доказать, без корешков…
– Брака сколько выписали? Дай сюда посмотреть.
Брака Дарше тоже приписали много: так, словно его одна только Дарша во всём цеху и делала. И брак у неё был весь дорогой, где не манжету поправить, а всё платье перекраивать.
– Не так было, – всхлипнула Дарша. – Девки, честное слово. Не так было…
Кто не верил – те все уже разошлись. А мы так и толклись в раздевалке вчетвером, пытаясь то ли утешить её, то ли что-нибудь решить. Я сидела тоже на лавке и хмурилась. Поругаться-то с бригадиршей можно; с ней каждый месяц кто-нибудь из-за расчётов ругается. Вот только без корешков…
– А всё из-за тех денег, – вдруг сказала Дарша, громко хлюпнув носом. – Правильно говорят, лежит – не бери. Не надо было брать, не надо было! Сама дура, ни денег теперь, ни…
– Каких ещё денег?
– Серебряных…
– У тебя были серебряные деньги?
– Я нашла, – Дарша утёрла слёзы и смутилась. – Бегала к молочнице, думала дорогу срезать через просеку, а там всё так развезло, что… в общем, по склону пришлось обходить. И я там нашла, они между кирпичей выглядывали. По номиналу на восемьсот, но они же редкие, может, и того дороже бы получилось. Все в земле были, грязнющие, много лет пролежали. И я подумала – это, наверное, спрятали ещё до молнии. И что никто не знает. И никому они не нужны. А мне нужны!
Мы переглянулись. Дарша была почти своя, из Лягушачьего Пруда, что в нескольких часах пути к востоку, – и всё же не местная. В Марпери никто не говорил про молнию. Это было плохое слово, неправильное, злое, и всех, кто слишком на нём настаивал, у нас старались заткнуть побыстрее.
Мы говорили: авария. Ещё говорили: взрыв, катастрофа, трагедия. Но мы не говорили про молнию.
Хотя она, конечно, была.
Это был вторник, ясный тихий день, сухой и почти безветренный. Голубое небо улыбалось в школьное окно. Я глазела в него вместо того, чтобы решать уравнения, – а потом небо вспыхнуло.
Казалось, я ослепла. В глазах было белым-бело, до боли, до хлынувших мгновенно слёз. И эту пронзительную белизну разбивала чёрная ветвистая молния.
Она ударила не сверху и не с ЛЭП – откуда-то сбоку, и попала точно в четвёртое колесо подъёмника. Когда я проморгалась, колесо всё ещё стояло, и двор был такой же тихий, а голубое небо – таким же голубым, и только вскрики одноклассников подсказывали, что странная молния привиделась не только мне.
Я обернулась к учительнице, и в этот момент нас накрыло грохотом. Вся школа как будто подпрыгнула из приседа, на секунду зависла в воздухе и обвалилась обратно. Из стен дунула пыль. Брызнули стеклом окна, ударили в спину шрапнелью, вдоль позвоночника потекло что-то горячее. Рухнула штукатурка, кто-то из девчонок завизжал, а учительница кричала:
– Под парты все! Быстро! Под па…
Она не договорила: охнула, побледнела и упала. Позже я узнаю, что её мужчина работал на третьей платформе.
Из-под тяжёлой столешницы я видела, как четвёртое колесо несётся по склону – словно ребёнок катит игрушку. И тяжёлые металлические конструкции валятся под его мощью подкошенные, как травинки укладываются от удара серпом.
Кто-то кричал – оглушительно, ровно, на одной ноте. А Ками, моя соседка по парте, всё тёрла глаза и бормотала:
– Не было грозы… грозы не было…
В тот день действительно не было никакой грозы, не было и быть не могло. И молнии взяться было неоткуда; столичный следователь объявил со сцены дома культуры, что причиной аварии стал взрыв на подстанции четвёртой платформы, и свободный разряд…
Это была чушь, конечно. Молния била не из колеса, а в него. Она пришла откуда-то, и принесла нам много горя.
Теперь в Марпери не говорили про молнию. Сказать – это признать, что всё это не было такой уж случайностью. Что кто-то великий, кто-то могущественный, захотел и смог всё это устроить. И сотни людей, ушедших тогда в землю, были нужны кому-то мёртвыми.
А деньги? Да, деньги могли с тех пор остаться. И их, вполне возможно, просто некому было искать.
– Не надо было их брать, – вздохнула Дарша. – Дурная примета…
Мы с девчонками вновь переглянулись, но думали вовсе не о приметах. Это была первая даршина вахта, и она много ещё не знала о Марпери и о людях.
– Ты говорила кому-нибудь?
– О чём?
– Про деньги.
Дарша вспыхнула, как маков цвет:
– Н-нет. Я только помыла их, ну, в тазу, старой зубной щёткой… и с собой носила, оно не тяжело, всего четыре штучки… думаете, это из-за них? Думаете, они проклятые, да? И я тоже проклята?
Дарша почему-то в ужасе посмотрела на свои руки. Наверное, она думала, что теперь на её ладонях появятся чёрные отпечатки проклятых денег, – но на них были, конечно, только полукруглые отметины ногтей и раздражение от сухости и пыли.
– Ну ты и дура, – добродушно припечатала Абра. – Обокрали тебя, балда! Деньги видел кто-нибудь?
Дарша смотрела на нас во все глаза. Домашняя девочка, до вахты в Марпери она жила и работала на маленькой семейной ферме, а наш большой мир казался ей, похоже, очень циничным.
– Но квитанции… – пискнула Дарша.
– Деньги, – напомнила я мягко. Даршу было очень жаль.
– Надо идти к участковому, – деловито сказала Алика. – Пусть ищет. Надо же, у своих и среди бела дня!.. А ещё нужно написать заявление в бухгалтерию и добиваться пересчёта. Мы все будем свидетельствовать.
Одна только Троленка была весела и довольна. Она любила суету, глупые сплетни и всякие странности. И, широко улыбаясь, она сказала с явным намёком:
– Серебряные деньги.
Я тоже просветлела лицом:
– Старые. Из земли. Почти музейная ценность.
А тут и Абра сообразила:
– Царбик.
xii.
Таких, как Царбик, иногда называют городскими сумасшедшими, – хотя, по правде, ум его в полном порядке. Он умеет поддержать разговор, знает, какой нынче день недели, не видит духов и не считает себя Большим Волком. У Царбика даже есть работа: он служит механиком на нашем производстве.
Была у Царбика только одна беда: неуёмная тяга к прекрасному. Всякий раз, когда Царбик видел что-нибудь красивое, пойманный им зверь, склизкий углозуб, засыпал мёртвым сном, и вместо него просыпался какой-то ускользнувший от внимания Полуночи хомяк.
– Он прёт всё, что не приколочено, – грубовато объяснила Абра, когда мы пошли от цеха прямо к дому Царбика.
– А что приколочено, то отрывает и тоже прёт, – хихикнула Троленка.
– А что не отрывается…
– Ну, хватит вам.
Механиком Царбик был хорошим, а человеком – не слишком-то: с производства он, говорят, тоже подворовывал, а ещё любил на все поломки цокать языком и говорить, будто во всём виноваты безрукие бабы, и приводной ремень они тоже перегрызли самолично.
Может быть, поэтому его пара, склочная Када, не слишком удивилась, завидев нашу делегацию.
– Опять? – недовольно спросила она.
– Кошелёк, – тяжело уронила Абра. Мощная и здоровая, она умела производить впечатление.
Дарша вся сжалась и смотрела в землю. Троленка с любопытством подалась вперёд, а Алика упёрла руки в боки, сияла красными ушами и явно собиралась горячечно грозить полицией, Волчьим Советом и самолично Полуночью.
– Задолбали, – ворчливо отозвалась Када, но калитку отворила.
Дом Царбика стоял ровнёхонько между рядом из типовых кирпичных трёхэтажек и заброшенным теперь дачным пригородом. Этот район почти не пострадал при аварии, и аккуратный бревенчатый домик, окружённый засыпанным песком двором, устоял; сейчас на гретом песке лениво щурили глаза два ужа, царбиковы сыновья-близнецы.
Наша местность никогда не относилась к Гажьему Углу, граница проходила дальше к северо-востоку, у болот, – а наши склоны принадлежали одному из птичьих кланов. Это было давным-давно, когда у зайца парой всегда была зайчиха, и рождались у них одни только зайчата. Потом, когда Полуночь придумала Охоту, мы стали сами ловить своего зверя, и теперь быть ужом ничуть не хуже, чем какой-нибудь лисой.
И всё равно как-то получалось, что в наших местах всё ещё было порядочно гадов. Родители Царбика были саламандрами, и это они усыпали двор песком, а сам Царбик поймал мелкую, влаголюбивую ящерицу и на солнце становился вял. Пара ему досталась такая же: Када оборачивалась бело-кремовой то ли ящерицей, то ли змеёй с двумя тоненькими передними лапками. Она в зверином виде и вовсе была слепа и предпочитала плавать в пещерном озере.
А вот их дети, став ужами, снова стали использовать песчаный двор по назначению.
– Необязательно было приходить такой толпой, – недовольно сообщила нам Када, отворяя дверь позади дома и ступая на лестницу в подвал. – Вы же знаете про коллекцию. Это важно для Царбика, это важно для города. Это искусство, в конце концов!
– Это воровство, – припечатала Абра.
– Кошелёк принадлежит Дарше, – смягчила я. – Если Царбик пожелает, он может предложить свою цену за…
– Тратить на эту ерунду деньги?!
Царбиков музей занимал весь внушительных размеров подвал: экспонаты стояли на полках, висели на стенах и под потолком, а кое-где были кучей навалены в ящиках. Здесь были гипсовые головы из бывшей художественной школы, фрагменты мозаик из театра, деревянная лошадь с карусели, шкатулки и картины, украшения, засыпанные в банку ракушки, мятые платья, раздвижной манекен, много отдельных газетных листов, чугунная печка с кованой решёткой и кукольный домик, комнаты которого были выстланы крошечными вязаными ковриками. Всё это Царбик собирал по разрушенным кварталам и заброшенным домам, тащил в свою берлогу, иногда мыл и складировал для будущих поколений.
Зрители в подвал допускались редко. Одно время Царбик пытался брать плату за входной билет, но в Марпери не было дураков отдавать деньги за то, чтобы посмотреть на чужой хлам.
– Верни Дарше кошелёк, – потребовала Абра без лишних «здравствуй».
– И не ври, что не брал, – вставила Троленка. – Девчонки видели.
По правде, никто ничего не видел, но по лицу Царбика было ясно сразу: виновен.
Кошелёк у Дарши был самый простой, пошитый из плотной коричнево-зелёной ткани на рамке с защёлкой, – Алика с Даршей легко отыскали его в бочке, заполненной «некондицией», то есть всем тем, что не годилось в исторически-художественные ценности. Внутри были и квитанции, и даже пара помятых бумажных десяток и немного мелочи, и Дарша, просияв, хотела было уже двигаться на выход, но Абра поймала её за плечо тяжёлой рукой:
– И серебро.
Царбик стиснул кулаки и пошёл пятнами.
– Где монеты, Царбик?
– Мы пойдём в полицию, – жизнерадостно сказала Алика. – И к директору! Как ты можешь воровать, да ещё и у своих? Это отвратительно, и мы всем коллективом объявим тебе…
– Царбик, верните Дарше деньги, – попросила я. – Это ведь её деньги, а вам будет легче их здесь отыскать. Четыре серебряные монеты номиналом двести.
– Восемьсот?! – возмутилась Када. – Ты нашёл такие деньжищи, старый хламушник, и оставил их здесь?! Как детям на радиодетали подарить полтинник, так денег нет даже в день рождения, а как похоронить в подвале, так…
Царбик весь как-то сгорбился, сжался, и мне стало ужасно за него неловко. В подвале было сыро и плохо пахло, обожаемая «коллекция» похожа на помойку, а Царбик был, по-хорошему, просто больной человек со своей странной придурью. В аварии он потерял всю большую семью и старших детей и после этого немного двинулся.
– Просто верните деньги, – мягко попросила я, пока Алика не начала перечислять свои угрозы по новому кругу. Када сверлила его взглядом, явно придумывая, куда могла бы потратить восемь сотен, которых у неё не должно было быть.
– Это важная улика, – жалобно сказал Царбик. – Монеты доказывают, что…
– Это деньги, – твёрдо сказала Абра.
– А ты не следователь, – добавила Троленка.
– Мы обратимся в полицию, и там…
– Царбик, верните, пожалуйста, деньги.
– Девочки, да ладно вам… может, пойдём?
И тут Абра гаркнула:
– Где они?!
Мы все подпрыгнули, а несчастный Царбик всё-таки провёл нас в самый дальний угол подвала, где долго копался, оглядываясь то на свою пару, то на нас, – и в конце концов вынул из-под обитого гобеленом сундучка узкий чемодан со сломанной ручкой.
Внутри были деньги, – много денег, куда больше, чем четыре монеты Дарши. Почти все они были мятые, искорёженные, многие – несовременные на вид; кое-где было сложно даже признать в монете монету. Начищенные металлические кружки – латунь, мельхиор, никель и даже лунное золото, – блестели витиеватыми цифрами номиналов.
Многие из них были расклоты или пробиты. У других почему-то была заточена кромка или стёсан реверс, а к крышке чемодана Царбик приклеил на скотч несколько очевидно поддельных монет, на которых изображение Большого Волка заменяли то неясные линии, то чья-то оскаленная треугольная морда, то веер тонких хвостов.
Даршины серебряные монеты были здесь же, на дне чемодана. В них тоже была своя странность: глаза Большого Волка здесь были не выпуклыми точками, а сквозными дырками.
– Это важная улика, – едва слышно канючил Царбик, – необходимо сохранить… грязные руки тянут… коллекция дороже этих ваших…
Мне было грустно за него. Что бы он там себе ни придумал, для Царбика этот хлам имел свою непонятную ценность.
– Ах ты скотина, – распалялась тем временем Када. – Сколько здесь? Даже без серебра – тысяча? Больше? Посмотри, ты посмотри только, сколько их! Мы могли бы колодец выкопать и телевизор поставить, мудила! Цветной! Девочки, вы своё всё нашли? Вот и валите отсюда, а я сейчас этому уроду мокрому… у рыб мозгов больше, чем у тебя!
Абра выбрала из чемодана деньги, сунула их в даршин кошелёк, и мы, и правда, пошли. Царбик присел на корточки и накрыл голову руками, а Када кричала всё громче и громче.
– Ну, ладно, – деланно бодро сказала Абра, когда мы вышли за калитку, – до завтра! А ты, балда, деньги припрячь получше. А лучше сходи на почту и отправь домой переводом!
Дарша хлюпнула носом.
– Девки… да не надо мне таких денег!
И, уткнувшись лицом в моё плечо, опять заплакала и забормотала что-то неразборчивое.
Троленка всё прислушивалась, как в подвале разворачивается скандал, а Алика утешать толком не умела, – и я протянула Дарше свой платок, в который она немедленно громко высморкалась.
– Не возьму, – твёрдо сказала Дарша. – Зачем только сунулась. Не зря это дурная примета! Хотите, так берите сами, их как раз четыре штуки. И хоть на почту их, хоть в переплавку. А мне не надо такого! Никакого от них добра.
Две сотни, да ещё одной редкой монетой в серебре, наверняка коллекционной, – немалая сумма, и брать её было неловко. Но Дарша совала деньги нам в руки и убеждала горячечно, что иначе просто выкинет их в грязь, и пусть их никто никогда не найдёт. К сердцу она бережно прижимала кошелёк с квитанциями.
Абра согласилась первая: просто взяла и кинула серебряную монету в карман. И тогда Алика протянула руку тоже, а потом и я, и Троленка.
– А брака, – гордо сказала Дарша, сразу повеселев, – а брака я делаю гораздо меньше, чем в выписке написали!
