Текст книги "Чёрный полдень (СИ)"

Автор книги: Юля Тихая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

-iv.

Главным, на что я смотрела, была Шивин. И в тот миг, когда серебряные глаза закатились и погасли, а тело покачнулось и рухнуло с балкона, я закричала и бросилась к перилам вместе со всей её свитой.

Высота была ужасающая, но золотая женщина поднялась с пола, будто вовсе не пострадав. Кто-то крылатый поднёс ей футляр, и она вынула оттуда маленькую баночку с золотой краской. Вот кисть легко коснулась щеки, заскрасив предательски человеческую кожу; вот лунная госпожа стянула испачканные перчатки, на мгновение обнажив обожжённые до волдырей и угля пальцы, и тут же надела свежие.

– Танец, – эхом прошелестел ковыль, – девятого имени.

Я вдруг вспомнила: Дезире сказал, что мы уйдём до последнего танца. А ведь имён у лунных и есть ровно девять, и девятое из них – то, которое было сутью, то, которое содержит в себе твоё прошлое, – последнее из всех имён. Значит, и танец этот должен быть последним?

От этого по коже пробежала тревога, и я торопливо зашагала к лестнице.

Нужно найти Дезире и уходить отсюда. Я ведь узнала что-то? Что-то да узнала, и пусть дальше Става сама решает, что с этим делать! Там, где в холодной пустоте бурлила ярость, теперь поселилось суетливое дрожащее ощущение, и по лестнице я шагала быстро-быстро, шлёпая босыми пятками по стеклянным ступеням.

Но было уже поздно, конечно. Ковыль пел всё громче, и всё яснее в нём становились отдельные голоса. Песок поднимался пыльным облаком. Стебли становились размытыми призрачными фигурами; туман заволакивал зал. Я сбежала с лестницы и утонула в нём.

Призраки смешались с лунными и стали такими же, как они, тенями. А потом туман сгустился так, что не осталось ничего, кроме него и холодного гладкого пола.

Я сделала по инерции ещё несколько шагов, потом ещё один, и ещё – и поняла, что не знаю, куда идти дальше. В тумане то мелькало что-то, то исчезало снова. Я развернулась на пятках, всматриваясь в хмарь вокруг, но ничего не смогла различить.

– Добро пожаловать, – сказал кто-то за моей спиной.

Голос был похож на мой собственный так, словно это мои слова донесло эхо. Я вздрогнула и обернулась – и увидела, что из тумана выплыло наклонённое бревно, обгорелое с одной стороны.

Казалось, это дерево давным-давно разбила молния. На нём не выросло новой листвы, оно лежало глухое и мёртвое. А на сухой коре свернулась клубком моя змея, с которой мы впервые с самой Долгой Ночи могли смотреть друг на друга.

– Добро пожаловать, – повторила она, – в лиминал.

– Лиминал? – я облизала пересохшие губы. – Что это такое?

– Граница Бездны, где живут духи, страхи и прошлое. Место в нигде и никогда, где совершается настоящая магия. Здесь танцуют лунные и бывают звери за мгновение и вечность до оборота.

– Лунные? Оборот? Но это… это не магия.

– Ты уверена?

Я прикусила губу и промолчала. Туман клубился и клубился, и в нём мелькали кривые, непонятные тени. Не осталось ни колонн, ни мерцающих в высоте глаз, ни балконов; казалось, я должна была давно уже оступиться или упереться в стеклянную стену, но туман заволок собой весь мир и стал бесконечностью.

– Что теперь… делать?

– Людям нельзя заходить в лиминал, – сказала змея. – Здесь время течёт иначе, а свою смерть найти проще, чем что угодно иное. Тебе лучше вернуться.

– Вернуться? Куда? Как?

Змея с укоризной покачала головой, а потом растаяла. Я потянулась пальцами к ускользающему стволу, но поймала одну лишь пустоту.

Огляделась. Вокруг был туман, и больше ничего не было. Моя змея исчезла бесследно.

Я стояла на месте, и ничего не происходило. Туман клубился и холодил ноги, и я зябко переступала по полу, гладкому, словно стекло. Так можно было стоять бесконечно и никуда не прийти.

Наверное, я и стояла – бесконечно. Но потом эта бесконечность всё же иссякла и истончилась, и я пошла вперёд, потому что никакой разницы в направлениях не было.

Туман волновался и стелился полосами, а тени в нём то бледнели, то становились ярче. Я встретила того лысого лунного, что целую вечность назад меня облил, – здесь он стоял, опираясь руками на рукоять зонт, напротив себя самого. У его отражения не было зонта, оно стояло по колено в воде и смотрело в небо, а небо щедро лило дождём, смывая с лица слёзы.

– Ты знаешь, – сказал тот, что с зонтом, не глядя на меня, – иногда об этом нужно вспомнить, чтобы не потеряться в свете.

– Это, по-вашему… танец?

– Никто не любит танец девятого имени. Но от него становится легче.

Мне не казалось, что кому-то из них становилось легче. Дождь всё лил и лил, сильнее и сильнее. Вода добралась лунному-без-зонта до середины бедра, а сам он высыхал и бледнел, как будто вместе со слезами из него выходили все краски.

Я заставила себя отвести взгляд и шагать дальше, сквозь туман и марево фигур.

Что это было – воспоминания? И если так, то почему все они оказались страшны и сюрреалистичны? Или – как там сказала змея – страхи? Но кто станет в здравом уме бояться дождя!..

В здравом уме, мысленно повторила я и сама себе усмехнулась. Здравость – это было совсем не то, в чём можно было обвинить лунного. Что есть здравого в том, чтобы слушать песок, который превратился в ковыль, а потом выпустил тени, а потом стал туманом, и в тумане больше ничего не было? Что есть здравого в разговорах о свете, Бездне, воле Луны и забытых именах?

Я зябко обняла себя за плечи и ускорила шаг.

Тени свивались в неясные, смутные образы. Так в сказках танцевали морочки, притворяясь чем-то неуловимым и желанным; они ловили ладонями болотные огни, собирали их в свои волосы и казались чем-то невероятным, пока заворожённый путник не уходил с головой в бочаг. Одному только Тощему Кияку удалось победить морочек: он завязал себе глаза и шёл, слушая одно только своё сердце.

Тени мелькали всё ближе, а моё сердце не желало говорить – только билось, как сумасшедшее, отдавая куда-то в горло. Я снова ускорила шаг и вдруг вышла к высокому костру.

Он был сложен из целых сухих ёлок, вокруг него суетились безликие тени, – а в самом центре была привязана высокая женщина с лицом в крови. Вместо выколотых глаз у неё остались только чёрные провалы, бурая кровь залила старомодную белую рубаху до самого подола, тени ходили вокруг костра хороводом и добавляли к ёлкам что-то размытое.

Было противоестественно тихо. А потом одна из теней крикнула женским голосом:

– Ведьма!

А другая повернулась прямо ко мне серым пятном вместо лица и сказала важно:

– У неё дурной глаз. Глянула на мельникова сына, и тот на утро ослеп. Ведьма!

Женщина рвалась и беззвучно кричала.

Потом где-то в тени мелькнул факел. А в тенях за ним, в тумане на границе странной сцены, я вдруг увидела себя, бледную и с искажённым лицом. По голубому ситцу у меня на груди растекалось багровое пятно.

Мгновение я смотрела самой себе в глаза, а потом торопливо зашагала в другую сторону.

Была ещё девушка, лежащая в пруду среди цветов, белая и мёртвая. Ещё – бредущий сквозь пепел старик. Ещё – стая собак, неслышно несущаяся сквозь туман. Ещё…

Потом я снова увидела в тумане себя и кровавое пятно на груди.

Нет, это всё не годится. Можно сколько угодно смотреть на чужие страхи, но это совсем не похоже на выход! Мне нужен Дезире, нужно найти Дезире, и вместе мы обязательно что-нибудь придумаем. Он ведь здесь где-то? И золотая нить…

Золотая нить размылась туманом до прозрачности, но я шла по ней, как по компасу, отмахиваясь от жутких видений.

И нашла его – закованного в латы рыцаря, замершего неподвижно ко мне спиной.

– Дезире? – тихо позвала я.

Он не ответил, только чуть заметно вздрогнул, и латные пластины на плечах сверкнули чуть иначе.

– Это я, – сказала я и робко тронула белое крыло. Перья были мягкие-мягкие, будто шёлковые. – Олта… ты говорил, что последний танец…

Он молчал, и я всё-таки подошла ближе, взяла его за руку, заглянула в лицо. Дезире был бледен и сосредоточен, а смотрел куда-то сквозь меня, в клубящийся впереди туман.

– Я знаю, тебе не очень нравится рыцарство, – неловко пошутила я, – но тебе очень хорошо так. И крылья очень красивые. А где твой меч?

Он моргнул. Заглянул в моё лицо и ответил глухо:

– Мой меч сделан из боли.

-iii.

Всё здесь было размытым и ненастоящим. Всё здесь не имело никакого смысла, все его слова не имели значения, видения были куда больше похожи на сны, а у лунных были отражения, болезненно похожие на них самих, – и всё равно я знала с оглушаюшей чёткостью, что этот Дезире настоящий.

Я сплела наши пальцы, а он глянул поверх моей головы и кивнул:

– Смотри.

Туман взметнулся – и хлынул к нашим ногам морской волной.

Пена была белая-белая, как облако, сбежавшее с небосвода. А вода – глухая иссиня-чёрная, точно беззвёздная ночь. Море сердилось, берег был усыпан укатанным волнами стеклом, а где-то в отдалении мелькали гребни чудовищ.

На берегу стоял тощий мальчишка в длинном рыжем жилете и сплетал в сложную сеть знаки.

– Цвет моего Рода…

Мальчик был бос: ботинки стояли чуть в отдалении. Тёмные воды лизали его ноги, а штаны были подкатаны так высоко, что длинный расшитый жилет спускался даже немного ниже. Знаки удавались плохо, они то зажигались ясно, то путались и гасли, но мальчик всё продолжал и продолжал плести.

Годы изменили его, но я хорошо знала и этот подбородок, и едва заметные ямочки на строгом лице.

– Ты был… колдуном? – я погладила пальцами твёрдую ладонь.

– Конечно. Смотри, как хорошо придумано: верте фа… это первое из убитых мной чудовищ.

– Это остров? – спросила я, пытаясь разглядеть тонущий в мутном тумане горизонт. – Какой?

– Мкубва.

Над волнами снова мелькнул гребень, последний из знаков загорелся особенно ярко, и горячие, будто сплетённые из раскалённых нитей чары со свистом улетели вдаль. Вода вскипела и поднялась кровавой пеной, рёв оглушил, а потом из глубины видения набежала новая волна тумана и накрыла мальчика с головой.

На гребне волны показался корабль, длинная остроносая посудина, запряжённая морскими конями.

Мальчик повзрослел и обзавёлся залихватской причёской с глупо выкрашенными длинными прядями. В ухе крупная серьга, на ногах вместо штанов – пухлые шаровары, а жилет тот же самый, рыжий, хотя теперь он явно ему маловат и вряд ли застёгивается на груди.

– За борт бы выкинуть, – едва слышно заворчали тени.

– Заплатил хорошо…

Корабль скользил по волнам, как зачарованный. Вот морские кони замедлили бег, а корабль остановился у безлюдного мыса и сбросил в воду лодку.

Колдун сошёл на берег один. Моряки убрались обратно так быстро, будто земля казалась им проклятой. От корабля остался один только белый след на воде.

Колдун рухнул в чахлую прибрежную траву, перевернулся на спину, засмеялся, – и его накрыло новой волной тумана.

Из этой волны первыми появились руки – крупные ладони, длинные пальцы и тонкие точные жесты, которыми умелый чародей сплетает знаки во что-то замечательное. Теперь не разглядеть было, что он делал и зачем, но чары его выходили прекрасными, как полотно тончайшей работы.

Он шагал дальше через пустоту, оставаясь для нас на месте. Кому-то кивал, с кем-то здоровался за руку. Отпустил недлинную косу, потом её обрезал, потом постригся совсем коротко. Вместо шароваров стал носить кожаные двоедушничьи штаны-трубы на толстых подтяжках. Потом вдруг появился в костюме с длиннохвостым фраком. Потом – с сотней стеклянных линз, выстроенных на лугу.

Он прошёл дальше, всё так же не двигаясь относительно нас. К нему подъехал будто притянутый на верёвочке стол; колдун сгорбился над ним и сидел так, что-то считая и размечая циркулем, пока очерченный границами невидимого окна прямоугольники света бежали через комнату, сменялись ярким пятном лампы, а потом бежали снова. Потом встал, вывесил на несуществующей стене какую-то карту, бродил вокруг неё, расклеивая стекляшки так и эдак.

Я не успела даже моргнуть – а из туманного видения выплыло кресло, в котором сидела Юта. Она выглядела здесь лишь немного моложе настоящей и точно так же носила на шнурках две пары очков. В руках у Юты были какие-то бумаги; вот они села напротив друг друга, столкнулись макушками, ожесточённо о чём-то заспорили.

– …чертежей ещё нет, – напористо говорил колдун, – это надо ускорить. Больше людей нужно? Или в чём проблема?

– Амрис, так не делается! Нам нужен методический план, чтобы…

– Стройка сначала.

– Но расположение лабораторий…

Он отмахнулся таким знакомым, родным жестом:

– Если что, снесём пару стен. А через годик сделаем второй корпус. Сейчас главное, что это правильное место.

Этажи учебного корпуса росли сами собой. В туманном кабинете суета: кто-то заносил макеты, кто-то с пылом доказывал что-то и потрясал огромной таблицей, кто-то, пыхтя, внёс стопку одинаковых книг. Забежала тонкокостная смешливая девчонка, притащила с собой звенящий проволочными скобами человеческий скелет; пришла строгая, торжественная Юта, сгрудила колдуну в руки академическую мантию.

Потом, уже в пижамных штанах, он сидел в лаборатории и расставлял по вычерченным кругам стеклянные призмы – и всё вокруг звенело такой силой, что Юта принялась стучать в дверь и ругаться.

А потом на пороге возник подтянутый мужчина в форме Волчьей Службы. В руках его была папка, полная предписаний, – и я знала, чем заканчивалась эта история.

Про Амриса Нгье говорили: он идеалист и мечтатель. Он верил, что все мы равны, и что сознание властвует над природой. Он отказался от Тьмы и стал поклоняться Луне, он решил, будто всякого можно научить заклинаниям, он слышал слова изначального языка в дыхании ветра и придумывал ритуалы, про которые любой шепнул бы: невозможно.

Ещё говорят, что он черпал свою силу из Бездны. И – я теперь знала от него самого, – однажды он зашёл так далеко, что был проклят.

Люди утопили его за запретную магию, а потом разорвали на пятнадцать частей, и каждую из частей сожгли, пепел смешали с глиной, из глины налепили человечков, а человечков закопали в разных концах Леса. Тогда Амриса Нгье не стало.

Вместо него здесь и там стал появляться белый рыцарь без лица, несущий неминуемую кару чернокнижникам.

– Я не хочу смотреть, – тихо сказала я и зажмурилась. – Это ведь… ты? Става говорила, что у лунных свет наполняет тело, а в тебе и есть только свет, потому что… потому что тело… Я не могу это смотреть.

Дезире мягко прижал меня к себе, укрыл пушистым крылом и позволил спрятать в нём лицо. Туманные тени бурлили.

– Бездна! – выругался кто-то.

Потом раздался отчаянный, полный боли крик.

Я заткнула уши и попыталась подумать: ведь это всё невозможно. Всё это абсолютно, решительно невозможно, так не бывает, – не в нашем мире, и уж конечно не со мной.

Но с другой стороны, разве я не знала с самого начала, что он – больше страшная сказка, чем человек? Я ведь видела золотые знаки, вбитые в площадку вокруг мраморной статуи. Я знала, что лунные странны, близки к богам и живут вечно. Я слышала множество оговорок и наблюдала своими глазами, как Юта, та самая лунная, что была здесь с самого основания университета и настояла на том, чтобы сохранить за ним имя преступника и чернокнижника, искала в синих глазах эхо дорогого ей прошлого.

Я читала в книге: Амрис исчез, и стал появляться лунный Филипп Спящий, о котором нигде ничего не было написано, но который как будто бы что-то значил.

И даже когда Дезире сказал, что Юта, должно быть, может теперь считаться жрицей при Университете-друзе… даже тогда я, столько раз назвавшаяся «голосом», не спросила: а жрецом чего считаешься ты сам?

Но как, как можно было в это поверить?

– Всё уже, трусишка, – выдохнул Дезире в мой затылок.

Я завозилась, скосила глаза, готовясь сразу же зажмуриться, – но ничего страшного действительно не было. Напротив нас стоял мраморный рыцарь, каменный и безразличный, и на белом плече его сидела птица.

Почему-то это была чайка, крупная и вертлявая. В Марпери не водились такие.

Она гаркнула что-то по-своему, по-чаечьи, нагадила и улетела.

– Дези… или… то есть… мне теперь надо говорить?..

– Дезире. Амрис – это давно уже девятое имя.

Тайное, сообразила я. Неназываемое. В котором зашифрованы прошлое и смерть, и всё такое. Имя, в честь которого туманный ковыль поёт странную песню – каждому свою – а лунные смотрят снова болезненные картины, чтобы не забыть, кто они есть на самом деле.

Так мы и стояли в молчании. Иногда я косилась на Дезире, но у него было нечитаемое лицо. Усмирив бурю внутри – мне казалось, что кишки мои завязались в узел и так перевернулись, – я легонько толкнула в бок:

– И что теперь?

– Ничего, – он пожал плечами с тем же нечитаемым лицом. – Главное, что ты нашла меня, а не…

Он замолчал, и я требовательно толкнула его снова.

– Ты могла видеть в тумане свою смерть, – неохотно сказал Дезире. – Если бы ты подошла к ней, ты вышла бы в те самые место и время, где она случится. Но теперь это неважно. Однажды песня песка закончится.

– Однажды?

– Здесь сложно со временем, – Дезире пожал плечами. – Иногда туман уходит через час, а иногда через неделю.

Я устроила голову у него на плече, погладила белые перья, а потом сообразила:

– Нам нельзя через неделю. Там ведь ритуал, чернокнижники, чёрный полдень. Става! И я ведь говорила с Ллинорис, и она…

– Не переживай. Скорее всего, проклятие призовёт меня и отсюда.

– Скорее всего? А если… если нет?

Дезире безразлично пожал плечами. У него было лицо человека, заранее смирившегося с неминуемым будущем, – и оно было едва ли не страшнее всего того, что я видела в тумане раньше.

– Тогда разверзнется Бездна.

-ii.

Разверзнется Бездна. Лопнет немая земля, хлынет чёрная вода. Зашепчут стеклянные волны, сила растечётся по Лесу, – ты только возьми…

Люди, которые этого хотели, смогут сделать с нею что-то ужасное. А потом, когда – если – проклятие всё-таки призовёт Усекновителя, белое небо разобьёт чёрная молния. И прекрасный цветастый Огиц, рождённый из невозможной мечты о будущем, превратится в изломанную тень, полную закрытых районов и руин.

Дезире уснёт, а Полуночь позаботится о том, чтобы он спал всегда. Вот как всё будет, если только…

Эту мысль было сложно и странно думать – безумная абстракция, которая никак не может поместиться в сознание.

Всё будет так, если только мы не найдём выход.

Всё будет так, если только я не умру.

Только не нужно думать, будто бы я героиня. Героями можно счесть тех, кто хорошо понимал, что именно делает. А я была в сизом странном тумане, в который превратился поющий песок из хрустального лунного дворца, вокруг меня были тени, у моего мужчины выросли крылья, и всё это было так пронзительно не по-настоящему, что казалось – всё возможно.

Возможно абсолютно всё.

Молодая оракул по имени Лира видела меня в голубом платье и с цветами в волосах. Она видела, как я уезжаю из города, – но это было лишь одно из её видений, и она, благодарная за помощь с похоронами, решила, что именно этому будущему она хочет помочь сбыться.

Не потому ли, что в другом будущем я умерла?

Я была столько лет – невидимой ниточкой на фоне, пока не выдернешь – и не заметишь, что она вообще была. Я жила свою тихую жизнь на самой окраине Гажьего Угла, и написанная для меня судьба казалась простой и ясной.

Но потом я выбрала.

И вот теперь – теперь я наконец могла понять, для чего на самом деле это было нужно.

– Ты знаешь, – я сказала это очень бодро, – на самом деле, мы можем отсюда выйти.

– Из лиминала?

– Да, – я кивнула. – Меня научила этому новая оракул. Я ведь рассказывала, что я сшила саван? Так вот, она тогда что-то видела в моей руке, и она меня научила.

В лице Дезире был скепсис.

– Ты же знаешь, что оракул всё и всегда видит верно, – я старалась звучать строго и уверенно. – Оракул никогда не ошибается, так ведь? Не знаю, как там это у них устроено, но она что-то видела. Она сказала, что из тумана можно выйти по нитке.

Это всё была полная ерунда, но она сочинялась очень легко, как будто я всю жизнь готовилась к этой лжи.

– Я выведу тебя отсюда, – твёрдо сказала я. – Но только если ты мне кое-что пообещаешь.

Дезире вопросительно поднял бровь. Это всегда выходило у него криво и от этого очень смешно, но я была настроена серьёзно.

– Пообещай, что ты никого не убьёшь.

Он рассмеялся.

– Олта, я не могу этого обещать. Я ничего не решаю.

– Ну знаешь ли! Значит, возьми и реши!

– Это не так работает, – он усмехнулся и покачал головой.

А я вдруг рассвирепела.

– Именно так это и работает! Просто ты трусливая собака, а не лунный жрец. Из чего там, говорят, мы все сделаны? Из прошлого, крови и крупинки света? Поэтому будем жить, как для нас придумано, и делать, что получается? Хватит этого. Хватит! Если Бездна дала тебе силу, значит, она сейчас твоя. Ты решаешь, что с ней делать. Вот возьми и реши!

Дезире покачал головой:

– Она позовёт меня, Олта. Тогда возникнет меч, и…

– И ты сделаешь так, как решишь! Что там про Бездну говорят? Что из-за неё всё возможно. Что имеет значение только воля. Сколько раз ты сам мне говорил, что надо попробовать и что всё получится? Так давай!

Он смотрел на меня со странным выражением лица, то ли обиженным, то ли задумчивым. И в конце концов уронил:

– Хорошо.

– Пообещай мне.

– Тебе мало моего слова?

– Пообещай! Поклянись именем!

– Девятым?

– Твоим!

Не знаю, откуда я взяла это. Может быть, это всплыло в голове от того, как много раз вокруг говорили про лунные имена. А может быть, нашептала сама Бездна. Так или иначе, Дезире кивнул и заговорил нараспев, и я с трудом разбирала в его речи слова.

– Возьми моё имя, – сказал Дезире. – Данное мне против правил именования и отражающее мой свет, пусть оно сделает меня верным моему намерению. Возьми моё имя, чтобы…

Дальше слова отошли далеко от знакомых мне формул и слов лунной книжечки, и я понимала только отдельные суффиксы.

– Так, – произнёс он.

А я отозвалась эхом:

– Так!

Я ощущала себя почти пьяной. Голова была шальная, гулкая, и всё было легко, и само Колдовское море было мне по колено. Я подмигнула Дезире лукаво, поправила у него на голове венок, вынула один из цветков из своей косы. Оборвала лепестки, нашёптывая что-то себе под нос с серьёзным видом. Вырвала из платья нить, сняла с руки ставину фенечку, сплела их вместе. Скрутила их в спиральку, потом раскрутила, потом скрутила снова.

Намотала это безобразие на палец и наморщила лоб.

– Да, – важно сказала я. – Я слышу.

Это была ложь, грубая и наглая. В Лесу всем детям рассказывают, что истину легко отличить от лжи, что у истины есть вес, а ложь – всего лишь фасад, который разлетится от любого движения воздуха. Оттого и слово в книге двоедушников, общее для всех змей – «ложь» – считалось плохим, а мы сами, даже в наше просвещённое время, – немного порочными.

Но ложь лжи рознь, не так ли? И сейчас я врала, совершенно не чувствуя стыда. Потому что, по правде, я не знала, что сделает Дезире, если узнает правду.

Готов ли он пожертвовать мной, чтобы выполнить своё предназначение? А для того, чтобы стать свободным? Что для него перевесит? Что бы это ни было, это не может быть правильно. А потому – и не нужно ему решать.

Да и разве есть у него на это право? Моё ведь решение, а не его.

«Зачарованный» шнурок указывал мне путь – по крайней мере, я делала вид, что он мне что-то указывает. По правде, я просто шла, куда глаза глядят, с самым глубокомысленным видом. Иногда из теней вставали чужие фигуры, и все эти картины были вновь странными и жуткими на вид, – и я знала, что однажды туман приведёт меня туда, куда нужно.

– У нас болтают, – я говорила легко, но выходило громче, чем нужно, как будто я пыталась заполнить голосом стремительно ширящуюся пустоту, – что лунные близки богам. А ещё подобны посланницам смерти.

Дезире наморщил лоб:

– Ты что-то такое рассказывала. Про жаренные в печи души? И смерть, у которой нет почтового ящика?

– Это старуха-смерть. А я говорю про посланниц, они всё больше прекрасные девы, и от их поцелуя засыпаешь навсегда. Вот скажи – есть в этом что-то?

– Ну, что-то, наверное, есть.

– Так лунный – всё-таки чья-то смерть?

– Разве что своя собственная.

Я принуждённо рассмеялась и «сверилась» с ниточкой.

Туман клубился, и мне чудилось в этом что-то пугающее. Тени размылись, и силуэты из них выходили немые и бессюжетные. Мы прошли мимо квадратного, который молился серебряной колеснице, и я вспомнила:

– Я знаю, что Ллинорис – это Полуночь.

Дезире кивнул.

– А что у них… с Крысиным Королём? Я хочу понять. Где ещё спрашивать, если не здесь!

– Я точно не знаю. Там было как-то сложно, она, Крысиный Король, Большой Волк. Это было ещё до того, как она…

– До Охоты?

– Да. А потом она его полюбила.

– Крысиного Короля?.. Но ведь он же… в смысле… как это вообще? Это же она придумала, чтобы мы были равны, чтобы не было Гажьего Угла, и всё такое. А Крысиный Король наоборот…

Дезире пожал плечами:

– Да кто их знает? Олта, это так давно было, что всё могло сто раз перепутаться. Кто его знает, чего там хотел Крысиный Король? Может, и Гажий Угол не он придумал. А, может, она потеряла голову, а потом ей стало стыдно.

– Но она назвала его своим хме. И поэтому Большой Волк на самом деле не мог его убить. И всё это время…

– Да, – повторил Дезире, явно о чём-то умалчивая. – А потом Крысиный Король заигрался в запретную магию и решил, что между целительством и воскрешением нет большой разницы. Мне пришлось его сжечь.

Скажи мне, ребёнок, – сказала мне Шивин пятнадцать лет назад, когда я сидела перед расколотой сторожкой и никак не могла в неё войти. – Ты его видела?

Вы же умеете воскрешать мёртвых, – сказала я невпопад. – Да?

Я не помню, о чём мечтала тогда, и что творилось у меня внутри. Но я помню, что золотая женщина поднялась слитным грациозным движением, золотой свет соскользнул с её кожи, и она вздохнула:

Она его не видела.

Потом, встретившись с Дезире и кое-что про него поняв, я думала: они искали Усекновителя. И, должно быть, нашли и заперли в статуе. А теперь думаю: может быть, они искали Крысиного Короля, который снова пытался сделать мир лучше, чем можно, и брал в оплату за свои услуги крысиные деньги.

А разбитая смертью любимого Полуночь складывала монеты в серебряный сундук и считала, что ради них незазорно убить.

Должно быть, полицейский Темиш был очень набожным человеком.

– Но как же…

Я хотела спросить что-то ещё, но осеклась. Мы вышли к пруду, в котором плавала среди цветов девушка, а чуть в стороне, едва заметная среди тумана, стояла я. На мне было голубое платье, в волосах цветы, а на груди – кровавое пятно.

– Когда мы выйдем, – сказала я торопливо, – я сразу зажму булавочки, как сказала Става.

И нащупала пальцами ту, что в воротнике, и другую, что лежала на самом дне опустевшего кошеля.

Дезире посмотрел на меня с недоумением, а потом поднял взгляд и увидел мою тень.

– Олта!

– Всё хорошо. Помни, что ты обещал. Будь человеком, ладно?

– Олта, не…

– Всё хорошо, – повторила я и потянула его за собой. – Всё так и должно быть.

Он был тяжёлый и сильный и не хотел идти, но это уже не имело значения. Моя тень шла нам навстречу, она уже была здесь, и я уже смотрела в её глаза.

Она протянула мне руку. Я взяла свою ладонь, и туман схлынул.