Текст книги "Чёрный полдень (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)
xxxiv.
– Разуйтесь здесь, пожалуйста.
– …согласно международному декрету о продиводействии потенциально опасным заклинательным техникам, вы имеете право сохранять…
– Вито, Вито, не нужно. Мастер Юта, прошу извинить наше вторжение… Вы сами, конечно, должны понимать…
– Не понимаю, – холодно перебила Юта. – Что привело вас в мою друзу?
– Поступил сигнал, – торопливо залебезил тот же скрипучий голос, – вам должно быть известно, что артефакты в зданиях Университета заменили на более современные и чуткие, и на пульт… произошла ошибка, вероятно, но вы очень поможете нам, если…
– Ошибка? Ошибка?! Ратти, здесь фонит! Хуже, чем у Бишигов! Госпожа Юта, вам нужно будет проехать с нами.
– Я уверен, что должно быть исчерпывающее объяснение…
– Здесь линии, – это был новый голос, низкий и уставший. – Мастер Юта, вы позволите нам скатать ковёр?
– Селе, сходите за лампой, будьте любезны.
– Но…
– Сходите за лампой, Селе. Мастер Юта, я могу убрать ковёр? И не могли бы вы пояснить для нас природу ритуала?
– Кто ещё есть в башне? Нужно всех допросить.
– Так вот, о ритуале… вас ведь не затруднит?
– Здесь всё ясно по знакам и запахам, Кадер! Это некромантия. Она воскрешала мёртвых! Мы обязаны…
Здесь все загомонили разом, и я почти услышала, как Юта закатила глаза.
Мы с Дезире прятались в платяном шкафу. Юта запихнула меня в него, толком ничего не объяснив. В шкафу висели платья, пропахшие пылью и нафталином, старомодные и странные: с нижними штанами, подушками под юбкой, металлическими кольцами на талии и прочей ерундой; шкаф был массивный и широкий, но стоять в нём было решительно невозможно, – мешали ряды вешалок и перекладина. Я сидела внизу, отталкивая от себя ладонями скользкую атласную юбку. Мраморная голова облокачивалась на мой валенок, нос статуи утыкался мне куда-то под колено.
– Госпожа Леменкьяри отсутствует, – наконец, холодно сказала Юта. – Скатайте ковёр, но имейте в виду, если вы повредите шитьё…
Несколько минут было слышно только невнятные рваные шорохи, а затем – бормотание: кажется, неожиданные гости разбирали знаки. Затем всё тот же противный голос, который утверждал, что «всё и так ясно», хлопнул в ладоши и торжественно объявил:
– Это некромантия, уважаемая комиссия.
– Вито, у нас пока нет экспертного заключения… мастер Юта, быть может, вы сможете пояснить?
Юта вздохнула. «Придурки», звучало в этом вздохе. Она ощущалась где-то чуть сбоку, как будто сидела в глубоком кресле у дальнего окна.
– Понимаю ваше замешательство, – подчёркнуто вежливо сказала она. – Это неклассическая практика… ритуал для восстановления тока сил, не более. Вам следует откалибровать ваши артефакты.
– Такой фон!.. Это попросту безответственно!
– Вам следует откалибровать артефакты, – с нажимом повторила Юта. – Или вы полагаете, что я, мастер ритуалистики с трёхсотлетней практикой, могу не видеть границ безопасного?
– Она работала ещё с Амрисом Нгье, – шепнул кто-то. – Его-то казнили, а она ведь лунная, и жрецы…
– Тсс.
Юта не могла не услышать этой реплики, но она, очевидно, предпочла на неё не ответить.
– На этом всё, господа? – всё так же ровно спросила она. – В следующий раз пригласите с собой мастера Динта, он прекрасно владеет лунной символикой, а какая может быть без этого экспертиза? И не топчите, прошу вас. Возможно, в следующий раз вам следует также взять с собой тапочки. Также допустимы бахилы или свежие носки, господа.
– Мы направим вам уведомление по результатам экспертизы.
– Постарайтесь уж до разбирательств ничего не взорвать!
И они ушли, всей толпой. Натянули свои сапоги, хлопнули дверями. Скрипнул снег.
– Мастер Вито, – негромко окликнула Юта, когда шаги загрохотали по анфиладе.
– Чего вам?
– Сходите на кладбище, – безмятежно сказала она. – На любое кладбище, хоть бы и двоедушное. Побудьте там, повспоминайте, поплачьте. Ваш свет меркнет. Вы знаете сами: это не сделало бы их счастливее.
Он сплюнул и хлопнул дверью.
Когда я выбралась из шкафа, Юта утирала лицо платком.
– Пятнадцать лет, – ровно сказала она, хотя я ничего не спрашивала. – Пятнадцать лет назад один придурок отворил Бездну. Его старший брат, жена, новорожденный сын – все сгинули. Даже хоронить было нечего.
Она расправила платок, сложила его пополам, а затем ещё раз пополам, надела на себя домашние очки.
– Жаль его, – вздохнула Юта. – Но работает хорошо. Оперативно приехали.
– У вас теперь… у вас будут проблемы?
– У меня? Увольте.
Я зябко передёрнула плечами, вытащила из шкафа голову и села с ней на диван.
Сегодняшние Кланы – мирное, тихое государство, состоящее из десятков провинций и сотен районов, в которых все знают всех, и где никогда ничего не происходит. Войны, битвы, кровь, месть – всё это осталось в далёком нецивилизованном прошлом; куда-то туда же ушли рэкет, гетто, угнетение хладнокровных и полицейский беспредел. Даже лисы из Сыска давно уже не жрут чужих птенцов.
И всё равно были две структуры, от которых каждый гражданин старались держаться в стороне. Волчья Служба занималась всякими тайными государственными делами и какими-то ужасными преступлениями, а комиссия по запретной магии – опасными чарами.
Это была единственная по-настоящему международная организация: в руководящий совет входили колдуны и двоедушники примерно пополам и несколько лунных. Примерно раз в год Комиссия давала большую пресс-конференцию, выдержки из которых печатали во всей периодике, даже в журналах со сканвордами; представители Комиссии ездили по школам и колледжам и читали лекции, а в них раз за разом напоминали про ответственность и последствия.
Мне это всё было не особенно интересно: в школе мне худо-бедно давались наизустные формулы, а сочинять что-то своё разрешали только в спецклассе. Но, говорят, на преступления по части запретной магии не действовал мораторий на смертную казнь; ещё говорят, что в застенках Комиссии царят порядки вроде тех, что были приняты при дворе Крысиного Короля – с кровавыми пытками и чудовищными «играми» с человеческой психикой.
А эта Комиссия была какая-то… беззубая. Пришли, натоптали, поплевались – и всё?
– А это правда? – спросила я, саму себя этим удивив. – Правда? Что это – запретная магия.
– Что именно?
– Ну… ритуал.
– Давайте подумаем вместе, – усмехнулась Юта. – Что такое, по-вашему, запретная магия?
Я наморщила лоб, а потом беспомощно оглянулась на Дезире. Но лунный лежал на вышитых диванных подушках и смотрел вверх каким-то пустым взглядом.
Там, на потолке, громоздилась витая люстра с десятком каплевидных ламп, вся увешанная стеклянными подвесками. Они покачивались легко-легко, легко-легко, с тем же звуком, с которым волновался ковыль.
– Олта?
– Опасная, – наконец, выдавила я. – Которая… выходит из-под контроля?
– Вся магия опасна.
– Так она и запретна… вся?
Юта прищурилась и улыбнулась.
– У вас на валенках по кромке вышиты тиула верне берменсам, чтобы снег не засыпался в голенище. Это – не магия?
Я нахмурилась. Я не любила, когда всякие умники, играя с путаными определениями и неясными взаимосвязями, выворачивали всё наизнанку и делали вид, что так и было.
– Это обычная формула, из справочника. Это ещё мой папа…
– А формула – это не магия? Почему тогда мой ритуал вы считаете магией?
– Формулы давно составлены и проверены, – твёрдо сказала я. Юта вдруг показалась мне ужасно неприятной. – Они дают понятные результаты. А здесь вы обращались к силе, вы сами это составили и сами придумали. Это запретная магия. Если бы я знала, я бы не стала…
Я скосила взгляд на Дезире. Он так и смотрел в потолок и, кажется, думал о чём-то плохом.
– Я могла бы показать свой расчёт комиссии, приложить разъяснения и получить сертификат на чары. Они бы ни в чём не изменились, но не были бы, по-вашему, магией? Или я могла бы дописать в вашу вышивку один знак, каре, чтобы снег ещё и не таял. Такой формулы не найдётся в вашем справочнике. Будет ли это магией?
Я сцепила зубы и представила, что на Юте надет дурацкий шутовской колпак. А она только кивнула с тем же безразличным лицом:
– Подумайте об этом.
xxxv.
Всё совсем запуталось. Смешалось, скомкалось. Стало дурным, муторным сном, из которого очень хочется проснуться, – но чтобы проснуться, нужно понять сперва, что ты спишь.
А в Огице холодно, холодно и влажно, и пахнет замёрзшей рекой, и какой-то сладковатой химией, и артефакторными камнями, и трамвайными рельсами, и немножко тоской.
И магией, конечно. Больше всего в Огице пахнет магией.
Этот запах будто въелся мне в нос, прожёг в нёбе дыру и оставил на подкорке оттиск. Я провоняла ей вся; выстирала воротнички до красных рук и онемевших пальцев, но мыло так и не смогло заглушить страшный дух чего-то невероятного. Он пьянит, вворачивается в лёгкие, дурит голову.
И кажется, будто всё можно, и все дороги открыты, и там, за поворотом, может быть всё, что угодно, и нет никаких границ, и нет рамок, и нет смысла, и за поворотом дороги одно лишь бесконечное поле ковыля.
Наверное, Меленея – та, что из детективов, – была бы в полном восторге. Она была, как и положено героине, совершенно бесстрашная и бойкая, дерзила начальству и без малейших сомнений лезла в канализационный люк, в темноту труб и тоннелей, потому что там видели какую-то тварь с щупальцами, и эта тварь задрала трёх человек.
Она была бы в восторге, да. А я…
Я была, конечно, в ужасе.
– А что, если, – я старалась говорить легко, но поняла по выражению синих глаз: мне не удастся его обмануть, – что, если я тоже заблудилась?
– Ты? Где?
– Не знаю, – я улыбнулась кривовато. – Где-нибудь. Мы же тоже… где-то. Наши дороги. А дороги – это, говорят, и есть мы. Я ведь… не должна была уезжать, да?
– С чего бы? Дороги ваши – они же не цепи?
– Наверное…
Мы сидели вдвоём на узкой кровати: я и голова. Дезире опирался на распахнутый чемодан и глядел прямо мне в лицо, а я подобрала под себя ноги и расчёсывала волосы, постепенно продвигаясь гребнем всё выше и выше. В этом было что-то убаюкивающее, успокаивающее, хотя от неудобной позы ныли плечи; пальцы перебирали то тяжёлые тёмные пряди, то невесомые хрустальные нити из лунных искорок, – они мерцали странной пеленой и охотно тянулись к рукам, пропуская при этом сквозь себя расчёску.
– Я не туда свернула, – повторила я, перекидывая половину волос вперёд. – Да ведь? Надо вернуться. Наверное, Юта всё-таки…
Я вздохнула и замолчала.
Юта отказалась держать у себя голову, и объяснять свой отказ тоже отказалась. Дезире принял это как-то очень легко, мол, не хочет – и ладно, а я пыталась уговаривать и давить на жалость.
Обиделся рыцарь почему-то не на неё – на меня.
– Или, если хочешь, заберу тебя тоже… в Марпери. Могу даже шпаклёвку купить гипсовую, и как-нибудь тебя, ну… приделать на место?
– В реку лучше выкинь, – проворчал Дезире.
После встречи с Ютой он бывал иногда задумчивый и мрачный, и, как я ни пыталась его тормошить, отказывался говорить, почему.
– Ты что-то… вспомнил? – спросила я тогда.
– Ничего нового, – уклончиво ответил он.
И вот теперь он опять посмурнел и обиделся, как будто я не с Ютой его оставить предложила, а в землю закопать.
– Мне нужно вернуться, – горячечно повторила я. – Но я пойму, если ты не захочешь. И если Юта…
– Куда вернуться?
– Домой. Мне нужно домой. Там моя дорога, там…
Я дёрнула гребнем колтун и опустила руки.
– Там… ничего не осталось, да?
Дезире молчал.
С ним хорошо было молчать, – даже вот так, в пронзительной жуткой пустоте, в которой всё потерялось и спуталось, не осталось ничего верного и ничего надёжного, одна только муть и запах магии.
– Я… потерялась, – жалобно сказала я. – И как теперь?.. И что?..
А Дезире сказал только:
– Всё будет хорошо.
Но всё не было хорошо.
Быть в городе проездом и пытаться в нём жить – ужасно, нестерпимо разные вещи. Пока мы катались по Кланам, выходили на случайных станциях и могли идти, куда глаза глядят, вокруг не было ничего верного – и это было как будто почти нормальным, эдакой частью детской игры, и всё выходило как-то легко и весело.
Теперь же вместо красот и впечатлений стали вдруг важными совсем другие вещи. Огиц был огромной чёрной дырой, которую я населяла потихоньку образами: мои ноги узнавали, как взобраться на Сиреневый холм, руки привыкали к узким местным билетам, нос – к растревоженным ветром запахам. Я всё ещё не дошла до планетария, зато узнала, где можно купить кефир, и это была маленькая трудная победа в длинной череде таких же невидимых достижений.
Дезире утверждал: я могу тратить его деньги, как вздумаю, и открыть на них своё ателье, или и вовсе бездельничать, покуда мне не надоест. Но я уже знала, что это на самом деле не его деньги: Юта пожурила мягко, что ей придётся теперь отчитываться, что за неизвестное лицо получило вдруг доступ к одному из университетских счетов. А ещё сидеть без дела было куда страшнее, чем пытаться найти себе хоть какое-нибудь.
Я устроилась на маленькое городское производство, гордо называющее себя «лабораторией»: швей и конструкторов здесь было примерно пополам, и шили только совсем небольшие пробные партии, требуя при этом идеального качества. Платили хорошо, но работы были совсем мало, а в цеху все были какие-то злые и заранее недовольные, так что даже приятно было уйти раньше времени. Дезире придумал моим коллегам меткие дурацкие клички, по девять штук на каждого, и от этого работать было как-то веселее.
Через неделю после встречи с Ютой мы – я и голова – съехали с гостиницы в наёмные квартиры. Длинное здание тянулось вдоль забирающей вверх улицы, и полы в нём были ровные, а окна – почему-то скошенные. Домовладелица категорически запрещала всё, что казалось ей шумом, зато в холле стоял телевизор, и по нему показывали немые фильмы. По утрам я выносила Дезире туда, устраивала среди кашпо с цветами и оставляла так, а вечером он пересказывал мне самые интересные из сюжетов. Фильмы частенько повторялись, но в холле бывали и другие жильцы, и Дезире подглядывал и подслушивал, явно получая от этого какое-то странное удовольствие.
– Тебе нужна компания, – сказала я ещё неделю спустя, когда кое-как освоилась и почти смирилась, что вот эта ужасная, странная пустота вокруг будет моей жизнью. – Я слышала, у лунных здесь есть дворец, и там, наверное…
– Этого только не хватало.
– Но они… не обязательно ведь они все на жрецов работают? И кто-то из них мог бы помочь тебе вспомнить, и тогда…
– Да вот ещё.
Я сходила как-то вечером посмотреть на тот дворец. Он оказался высоким и странным, будто и правда – друза, кристалл с ровными-ровными гранями, висящий над рекой, а вокруг – лёд и голубые ели, подметающие собой небо. Там дышалось тяжело, как будто облака давили на плечи. Может, потому Дезире и не торопился?
– Зачем цепляться? – сказал Дезире, когда я прочесала волосы до конца и начала делить их на пряди будущей косы. – Прошло, да и ладно. Что за разница, какие были у меня имена?
– Но Юта…
– Юта много умничает. Ты придумала мне новое имя, а потом на него нарастут и другие, и всё будет тоже новое. Это как будто ураган…
Как будто ураган, говорил Дезире, пока я плела косу, – а серебряные блики плясали у меня в волосах. Как будто ураган залетел в твой лес и оторвал тебя от дороги. Так ведь бывает, разве нет? Или что же ты – никогда не видела ураганов?
Он покрутил тебя, встряхнул – и кинул куда-то. Места незнакомые, а дороги и вовсе нет; но это же не значит, что тебе не стоит никуда идти? Что это, если не новая дорога? Что это, если не новая жизнь?
Мы сделаны из дорог, из памяти крови, из имён, – да хоть бы и из чистого света; в чём смысл быть сделанным из прошлого, если вот он ты, чистая искра, обнажённая суть, и вокруг тебя – бесконечность?
Возьми, что захочешь. Стань, кем захочешь. Не в этом ли, в конце концов, смысл?
Меня учили не так, но Дезире говорил с жаром и с чувством, и я не могла ничего ему возразить. Но он прервался сам, – отвлёкся от всех этих «ничего не хочу вспоминать», нахмурился вдруг и спросил:
– Олта, а что это звенит?
– Звенит? Где?
– Не звенит?
– Я не слышу.
– О. Наверное, это у меня в ухе. Да вот и перестало. Всё в порядке.
– Дезире, может быть…
– У тебя такие красивые волосы…
Я ждала свою пару, конечно. Куда бы ни вильнула моя дорога, – не может же быть, чтобы мы никогда не встретились? Может быть, теперь я стала даже к этой встрече ближе. Чем ещё править Полуночи, если не мелкими невероятными шансами?
Синие глаза мерцали таинственным, странным огнём. В них не было ужасной силы, и говорил Дезире – как обычно, без потусторонних певучих интонаций.
Но я всё равно не могла перестать смотреть. Он был – беспамятный лунный в мраморной голове; он был – последняя опора и вместе с тем горящий в темноте фонарь.
– Всё будет хорошо, – тихо повторила я и облизала губы.
А наутро он исчез.
xxxvi.
Сейчас стыдно признать, но я поняла не сразу.
Наверное, я должна была услышать как-то, узнать в первом движении воздуха, почувствовать чем-то тонким внутри. Но я так привыкла засыпать и просыпаться рядом с ним, что странный рыцарь, не помнящий своего прошлого, стал незыблемой частью бытия, – и утром, наткнувшись на пустой мраморный взгляд, я подумала только, что лунные, оказывается, тоже иногда спят.
Поплескалась у умывальника, сжевала галету, заплела свежую косу. Повертела ручным зеркальцем, любуясь тем, как стеклянные искры разбрасывают блики по лицу. Обвела бледные губы ярко-красной помадой.
Чмокнула, расшалившись, мраморную щёку – остался яркий отпечаток – надела новое пальто и ушла на работу, улыбаясь капризному местному небу.
Наверное, мне снилось что-то хорошее, – может быть, то и не мои были сны. От реки шёл запах весны, крыши сбегали на дорогу капелью, и мой ленивый по зиме зверь мягко щурился где-то внутри.
Я вернулась ещё засветло, а голова так и лежала на кровати, утопая мраморными глазами в одеяле. В них не было синего света, и жизни в них не было тоже.
– Дезире?
Он не ответил.
– Ты что, и правда спишь?
Голова лежала пустая, холодная. Он никогда и не дышал раньше; он всегда оставался – выглаженный камень; но он был живой. А теперь его не было.
– Ты всё-таки научился ходить между глазами, да? Молодец! Так, конечно, будет гораздо лучше. Может быть, ты даже вспомнишь, где забыл своё тело.
Я поправила голову, чтобы стояла ровно. Потом, прикусив губу, ещё раз и ещё. Впустую сжала кулаки и заставила себя расслабить пальцы. Нахмурилась. Перебросила косу вперёд, покрутила кончик. Стёрла платком след от помады.
Он ведь не мог бы уйти – не попрощавшись?
Нет, нет. Этого, конечно, не может быть. Наверное, он просто не ожидал, что я вернусь так рано. Он ждал меня – ко скольки? Часам к семи? Должно быть, он к семи и вернётся; откроет глаза; расскажет восторженно о том, как хорошо глазеть на город из флюгера на ратуше, или из бюстов на аллее ректоров, или и вовсе он, может быть, успел дотянуться до самого моря и смотрел, как кружат чайки над сизой водой.
Я его тресну, конечно, по бесчувственной мраморной башке, а он засмеётся, что я паникёрша и всё придумала. Так всё и будет, да. Всё будет именно так. И мне тоже покажутся сразу нелепыми и смешными все эти мысли, которые…
Все эти мысли, которых и вовсе нет в моей голове!
– Ладно, – сказала я бодро, – ты пока погуляй. А я к весне хотела платье себе сшить, новое. С рукавами-фонариками и косой юбкой.
Я взялась рисовать наброски и задумывать лекала и занималась этим несколько часов, хотя работа не шла: я то и дело отвлекалась, оглядывалась на кровать.
Но Дезире не вернулся.
Не вернулся он ни в семь, ни в восемь, ни даже в девять.
К десяти я изгрызла ногти и съела губу так, что стало больно улыбаться. Попыталась лечь спать, но ворочалась и вздрагивала от каждого гремящего по улице трамвая; свернулась клубком под одеялом и лежала, поглаживая кончиками пальцев мраморный нос; тихо плакала в подушку, сама не знаю – почему.
Когда солнце лизнуло ветхие шторы, глаза рыцаря всё ещё были белыми, мраморными.
Тогда я, всё ещё не желая верить, написала ему записку и поставила так, чтобы её никак нельзя было не заметить. «Пожалуйста, дождись меня, – написала я, так и не придумав ничего умнее. – Я переживаю».
Но вечером, когда я торопливо стряхнула с ботинок снег и подошла к столу, не раздеваясь, Дезире всё ещё не было.
Был вторник, и Юта вела углубленный практикум по каким-то там ритуалам, – его проводили в обитой металлом лаборатории на подвальном этаже учебного корпуса. Группа студентов, все преисполненные собственной важности, чертили на полу что-то совершенно невероятное, а Юта сидела на высоком вращающемся стуле и чему-то загадочно улыбалась.
Меня, конечно же, сперва не хотели пускать. Но лицо у меня было, надо думать, страшное, потому что ассистент всё-таки поскрёбся в стеклянную дверь и окликнул Юту.
– Ничего без меня не трогайте, – весомо велела она студентам. – Олта? У вас возникли какие-то дополнительные вопросы?
– Да, – мрачно сказала я.
И вытащила из сумки голову, поставила её прямо на коридорный пол.
Кажется, на нас кто-то смотрел – ассистент, по крайней мере, а ещё студенты и пухлая тётка в огромных жёлтых очках. Мне было плевать на них всех.
– Не уверена, что понимаю вас, – ровно сказала Юта. – Подождите меня в кабинете, Карлос, проводи, пожалуйста. Я закончу занятие, и мы обсудим все… возникшие сложности.
– Его нет уже больше суток. Может быть, вы…
– После занятия. Карлос?
– Он ведь ваш друг!.. Неужели вы…
– После занятия.
Ассистент попробовал взять меня за руку, но я выдернула ладонь и принялась запихивать голову в сумку.
В приёмной мне предложили сесть, но я не могла сидеть, так и бродила по ковру туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, нервно оглядываясь на крупные настенные часы с золочёными стрелками и снова вгрызаясь в собственные губы.
Может быть, ничего и не случилось на самом деле. Может быть, я сама себя накрутила, а Дезире просто нашёл себе другие глаза, краше прежних, и болтает теперь с какой-нибудь другой двоедушницей, и всё тоже – обо всякой ерунде.
А может быть, случилось что-то ужасное. И я была дура, полная дура, что не заметила сразу. Может быть, из-за меня теперь…
Негромко стукнула дверь, щёлкнул замок, – Юта переступила через влажноватую траншею, вытоптанную мной в ковре, села за стол, вздохнула, выдвинула ящик. И принялась невозмутимо, подчёркнуто медленно протирать салфеткой очки.
– Он исчез, – твёрдо сказала я, сцепляя пальцы перед собой. – Глаза потухли вчера утром, он с тех пор не появлялся. Вторые сутки!.. А Дезире…
– Дети Луны перемещаются между глазами, – спокойно сказала Юта. – Как вы, должно быть, знаете. Это естественно.
– Но Дезире этого не мог!
– Должно быть, смог.
– Он никогда не ушёл бы, не сказав мне…
– Вы в этом уверены?
Я открыла рот, а потом закрыла.
– Он не стал бы…
Юта снова вздохнула. Прикрыла глаза ненадолго, затем – надела очки, и произнесла отвратительно мягким тоном, каким взрослые говорят болеющим детям разные неприятные вещи:
– Олта, милая. Присядьте.
Я набычилась:
– Я постою.
– Присядьте.
Я пинком выдвинула стул и села. Юта сняла очки, сплела пальцы у себя под подбородком, – глаза её светились надмирной мудростью и вечным принятием.
– Олта, мне очень жаль вас огорчать. И, полагаю, я совсем не та, кто должен был бы вести этот разговор с вами, и с моей стороны не совсем корректно… впрочем, не вижу других энтузиастов… н-да. Видите ли, Олта, вы… извините, пожалуйста, что я вынуждена сказать это… вы всё-таки двоедушница.
– И что теперь?
– Он дитя Луны, – терпеливо сказала Юта. – Он не должен перед вами отчитываться. Я не хочу, конечно, сказать, что вы в чём-либо ниже, но…
Было вполне очевидно, что именно это она и хотела сказать.
– Некоторые лунные общаются с людьми, пока их это развлекает. Если вы не его хме… вы ведь не его хме?
– Мы с ним друзья, – нахмурилась я. Юта с этими её мягкими интонациями и «понимающим» лицом выглядела мерзко до тошноты. – Но ладно я! Вы же тоже его друг, вы же знаете, что он… вы же наверняка можете как-нибудь… проверить? Что с ним всё в порядке? Я же не пытаюсь заставить его сидеть в этой голове до скончания веков, но что, если с ним что-то… что-то случилось?
– Олта, милая. С детьми Луны никогда ничего не «случается».
О, я могла бы поспорить с ней. Я могла бы припомнить ей и лунного, долгие месяцы запертого в мраморной статуе на пустом склоне, и брошенную девочку, ищущую знакомые лица через фантики, и даже её саму, так зацикленную на иллюзии контроля над абсолютно всем; но я ведь, в конце концов, «низшее существо», пыль под ногами великих детей Луны, кто станет меня слушать?
– Проверьте! Вы же можете проверить?
– С чего вы взяли?
– Ваши ритуалы. Что, нет ни одного подходящего? Просто убедиться, что он…
– Не ушёл в свет. Вы это хотели спросить?
Я кивнула и облизнула губы. Юта снова принялась протирать очки, хотя вряд ли с прошлого раза они успели испачкаться.
– Видите ли, Олта… мы и есть – свет. И если свет становится светом… ни один ритуал не покажет вам, что что-то изменилось. Здесь нет события. Мы никогда не можем знать до конца, чем занята та искра, что составляет нашу суть.
– И что тогда делать?
– Попробуйте помедитировать, – невозмутимо предложила Юта.
– Вы издеваетесь?
– Нисколько. Медитация даже… зверолюдям позволяет достичь тех тонких пластов бытия, где путешествует сознание детей Луны. Может быть, так вам станет яснее. В целом же я советую вам вернуться к своим делам. Если вы не его хме…
Я сцепила руки до боли. Почему-то было очень холодно, как будто в университете вдруг разом отключили отопление.
– Я не предлагаю вам забыть его, – с мягкой, кислой на вкус жалостью сказала Юта. – Это было бы нечутко с моей стороны. Но, Олта, милая. Даже если он забыл все прочие имена, он всё ещё Усекновитель. Если он ушёл – быть может, его позвали. Тогда он сделает то, что должно, и уснёт.
– Вы же друзья! Он помнил вас… другом. Как вы можете так просто…
«Это всё человеческое, – говорили глаза Юты. – Глупое и пустое.»
Сама Юта молчала. Но мне всё равно хотелось плюнуть ей в лицо.
