Текст книги "Чёрный полдень (СИ)"

Автор книги: Юля Тихая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

vii.

– Эххей! Гаре, сыграй весёлую!..

Гаре не подкачал: его пальцы ловко перебирали гриф четырёхструнки, складывая бой в танцевальный узор.

Сегодня в ночь жгли костры и плясали. И, хотя завтра всем нам предстояло снова строчить и обмётывать, Поющая Луна – не тот день, который принято пропускать в Марпери.

Когда осень вступает в свои права, деревья тускнеют, а дым стелется ниже, городок будто одевается в мрачный тяжёлый плащ. В нём трудно дышится, в него не хочется просыпаться, и потому Поющую Луну празднуют в леске неподалёку от станции, среди рослых, лысых у земли ёлок, в прозрачном, усыпанном иголками леске.

Ребята натащили поваленных стволов и сложили из них здоровенный многогранник, в центре которого, в яме от выкорчеванного пня, развели костёр; девчонки застелили туристический складной столик парадной клеёнкой и настрогали овощной салат в таз для белья. Небо было чистое, и розоватая сентябрьская луна охотно заглядывала на праздничную поляну. Пока Гаре играл, рябая Абра священнодействовала: в чугунном котелке она замешивала плохонькое баночное пиво с мёдом и специями, чтобы превратить его в напиток богов.

– Идём с нами в круг?

– Пойдём, пойдём!

– Растрясём!

Я засмеялась и позволила увлечь меня в диковатый танец. Гаре играл плясовую песню о полуденницах, Сулия взмахнула платком, а обычно тихая Ксави вся раскраснелась и выделывала такие фортеля, что даже смотреть страшно. Я надела поверх штанов широкую юбку-солнце с вырисованными на ней яркими цветами, и тяжёлая ткань била по ногам, крутилась, кружилась.

– Эххей!

– Стаканы, давайте стаканы!

– Ммм, пахнет-то как…

– Абра! Скажи честно: в чём секрет? Я в том году записала рецепт и моему наварила, так такие помои вышли!

Абра хмыкнула и горделиво стукнула себя ладонью в грудь. Вкус – он, мол, не в пропорциях, а в душе; если по рецепту варить – так одна Полуночь тебе и поможет.

– Я слышала, – вмешалась я, лукаво подмигнув Абре, – что в одном городке к востоку есть семейство, и они плюют в сыр, пока он расстаивается. А если не плюнуть, или если плюнет кто чужой, сыр не удастся!

– Фуу, Абра! Ты что, харкнула туда?

– Тебе-то какое дело? Алкоголь! Всё обеззаражено!

Девчонки прыснули, а Абра плеснула мне в кружку ещё гретого пива.

– Ох, если б бригадирша видела, так бы кричала!..

– Так вон же она.

– Где?!

– Там, у мельницы. Не слышите, что ли?

Я, как ни напрягалась, не смогла бы сказать, – правда ли суровая бригадирша отмечала Поющую Луну, как мы, бездельники и тунеядцы. Троленка, летучая мышь, слышала много лучше любого из нас, знала всё обо всех и жила сплетнями о чужих ссорах. Её пара, толстокожий лось, тоже работал на фабрике, гонял грузовик туда-сюда; они приехали, как все, вахтой, года четыре назад, да так и остались, и успели даже родить очаровательную большеглазую дочурку.

– Моя в октябре приедет, – прогудел добряк Чим и принялся рассказывать про суровые зимы Медвежьего Угла, откуда по снегу не выбраться даже до станции, только и остаётся, что ждать весны.

Потом кто-то в стороне запел, – тонким девичьим голосом, который тут же перекрыли другие, громче и ярче. И, когда первый куплет, про путников, ступающих во мрак гниющего болота, подошёл к концу, весь маленький лес под Марпери, кажется, подхватил припев.

Никто не знал точно, откуда взялась эта песня, и почему её надо петь в Поющую Луну, и зачем жарить грибочки над живым огнём, плясать и вязать на еловых стволах ленты. Но мы делали это каждый год, и каждый раз это бывало легко и весело.

– Эхей! – крикнул Гаре и ударил по струнам.

И освещённый десятком костров лес отозвался:

– Хххей!

Тогда Абра разлила по кружкам ещё, и стало совсем хорошо.

– А как вы думаете, – спросила я, когда тьма совсем сгустилась, а двое беспарных ребят уселись по бокам от светловолосой Марицы и принялись расплетать ей косы, каждый со своей стороны, – почему бы не сделать в Марпери горнолыжный курорт?

– А нахрена? – грубовато отозвалась Абра. – Дорогая игрушка-то!

– У нас отели без дела стоят, – горячечно возразила я. – И уже укреплён склон! Это же должно быть очень выгодно. Только представь, канатную дорогу построят! И по зиме…

И мы заспорили про лыжи, про склоны и курорты, про бизнес и большие деньги, затем про политику, экономику и волков, а после того ещё – про судьбу и космос. А когда все выдохлись и разомлели, а песни закончились, я пошевелила палкой головёшки в костре, закуталась плотнее в шерстяной платок и стала рассказывать.

– Однажды, – произнесла я, глядя в пляшущие над углями искры, и слово упало в еловые иголки булыжником, – Тощий Кияк пожелал узнать, что скрывается за горизонтом…

Тощий Кияк пошёл к колдуну, и тот сделал ему волшебное стекло, через которое он мог бы смотреть на горизонт. Тощий Кияк пошёл к лунному, и тот дал ему камешек, чтобы рисовать им в воздухе. Тощий Кияк пошёл к самому Большому Волку, и тот отобрал у него судьбу и дал другого зверя, самого выносливого коня, который скакал быстрее ветра, не касаясь земли.

Тощий Кияк шёл к горизонту много месяцев. Он сносил свои железные сапоги и выпил за время пути целое озеро. Он пробирался через колючие чащи, шагал по дну штормового моря, взобрался на гору, на которой не гнездятся птицы.

Так он и шёл к горизонту, пока не истлел и не стал песком.

А совсем поздно, когда даже звёзды на фиолетово-синем небе устали и поблекли, ко мне на бревно подсела Дарша.

– Это правда? – шёпотом спросила она и зарылась носом в основание косы, принюхалась.

Я хихикнула.

– Что именно?

– Про проклятие.

Я разулыбалась: все новенькие однажды или задавали этот вопрос, или молча признавали историю верной.

– Неправда.

Дарша прищурилась:

– Но тебе – двадцать семь?

– Ага.

– И тётка твоя – никого не встретила?

– Никого, – подтвердила я.

Тётка Сати была воробьём, и по молодости это ей, говорят, очень подходило: задиристая и бойкая, она была в каждой бочке затычка, и на танцах в Старом Бице её до сих пор вспоминали добрым словом.

– И Одинокая Ласса. Она ведь бабки твоей родная сестра?

– Сестра.

– И я слышала, что её тётей была храмовница Ки, которая…

– Которая тоже была одинокой, ага, – подтвердила я. – Но проклятия никакого нет! Нет никакого проклятия.

И, рассмеявшись, чокнулась с ней стаканами. У Дарши были большие-большие глаза, как у человека, столкнувшегося с чем-то невероятно волшебным.

– Я точно знаю, – уверенно сказала я. – Я его встречу, и он будет лучше всех.

– Ясно. Ты это… извини.

Дарша глядела на меня с жалостью. Наверное, как все вокруг, она считала, что я то ли обманываюсь, то ли утешаю себя, – а Троленка наверняка уже пересказала ей глупую историю про девицу, оскорбившую саму Полуночь тем, что отвергла предназначенную ей пару, и наказанную за это проклятием рода. Было такое или не было, я не знала. Но папа, когда встретил маму, не поленился и поехал к оракулу.

Оракул долго водила углём над осколком стекла, а потом сказала, что ему не о чем волноваться. Оракул видела меня рядом с мужчиной, оракул видела меня связанной с ним узами крепче самой смерти.

А значит, я обязательно его встречу. Однажды всё это закончится, и в мою жизнь придёт Он. И тогда начнётся что-то другое, новое, настоящее.

Так ведь и будет, Полуночь, ведь так?

Но серебряного силуэта на небе не было. Была лишь одна только полная луна, горделиво качающая розоватыми боками, большая-большая, видная сегодня отчётливо, до последней щербинки.

Луна молчала.

viii.

Моя жизнь не то чтобы особенно богата событиями. Однажды, я знаю, это изменится: я встречу свою пару, уеду в большой город, в котором по ночам горят рогатые фонари, стану работать в ателье с витринными окнами и поставлю на своём столе большой сундук с доброй сотней крошечных ящичков, по которым будут рассыпаны жемчужные пуговицы, латунные крючки и цветной бисер, тонкий-тонкий, какой умеют делать только в друзах.

Пока же – что сказать? По вторникам в магазин приезжает машина, и тогда можно успеть купить и красную фасоль, и мороженой говядины. По четвергам планируют крой, и важно побыстрее вписать свою фамилию в заказ поинтереснее. По пятницам наш сосед Жош напивается в слюни, оборачивается ящерицей и пляшет на камнях, а потом лежит вялой бесхвостой тушкой на нагретом солнцем крыльце. Тётка Сати беззлобно ругается на него из своего угла, пока я разминаю её бессильные ноги, болтая о всякой чепухе.

А в субботу…

В субботу я вспомнила про свой секрет.

Честно говоря, всё это было так невероятно, что я почти успела решить, что сама придумала лунного – от скуки или чего-нибудь ещё. Но моё тело хорошо запомнило и шершавый берёзовый ствол, и венок, и пыль, и то, как звенел внутри отголосок потустороннего смеха; и все эти идеи про горнолыжный курорт – мне никогда не пришло бы в голову такое.

А, значит, лунный был на самом деле. Он был где-то там, внутри каменной статуи, совсем один, и умел смотреть только на заросший золотарником склон и сплетённые из поржавевшего металла опоры ЛЭП. Свистит ветер, качаются ветви и провода, время осыпается на землю вместе с сухими листьями, а иногда сверху на тебя гадит птица.

Должно быть, это не слишком весело – быть лунным.

В каком-то смысле это даже грустнее, чем быть кем-нибудь вроде тётки Сати. У тётки есть я, и я рассказываю ей сказки, выношу её гулять, включаю радио и стараюсь готовить что-нибудь повкуснее. Со мной можно поболтать или поругаться, можно читать запоздавшие нотации, вспоминать прошлое и мечтать; права она, тётка Сати: человеку нужен человек.

А что есть у лунного – кроме осенних видов и фантазий о лыжах?

Словом, лунного было немного жаль. Поэтому в субботу утром я надела резиновые сапоги, взяла из сарая ведро, кинула в него скребок, щётку, банку с содой и разодранную на тряпки старую простыню, накинула тёплый платок – и сбежала до того, как у тётки возникли бы по поводу моей отлучки какие-нибудь идеи.

На неделе были дожди, и дорогу развезло: я то и дело оскальзывалась, а перекрёсток на выезде из городка пришлось обойти кругом, через колкие заросли сухостоя. На просеке пахло козами и трактором. Золотарник всё ещё качал тяжёлыми жёлтыми головами, и я гладила их, собирая на ладони пыльцу.

– Привет, – неловко сказала я, выбравшись на площадку со статуей.

Я почти ожидала, что он не ответит. В конце концов, он ведь упоминал, что спит. Может быть, успел уснуть обратно?

Но синие глаза мгновенно зажглись:

– О! Ты пришла!

Я помахала ему рукой и плюхнула ведро перед статуей.

По закону она, наверное, принадлежит лунным, – в конце концов, это они её когда-то поставили. Или, может быть, властям Марпери, потому что стоит на нашей стороне горы. Но по факту – так уж вышло – мраморная статуя в человеческий рост, красивая и искусно сделанная, решительно никому не нужна.

Рыцарь зарос мхом, покрылся кое-где жёлто-зелёным налётом, посерел, а край плаща был давным-давно отколот. Медная табличка у ног рыцаря почернела и сделалась совсем нечитаемой. В рукояти меча когда-то была инкрустация, но яркий камень из навершия ещё лет десять назад выломали.

Цветы, которые я надела на голову статуи, завяли и вымокли под дождём.

– Что ты делаешь? – с подозрением спросил лунный.

– Ну… ты… не очень хорошо выглядишь, – смутилась я. – Но это можно поправить!

Кажется, ему было смешно. Но он ничего не возразил, и я принесла с колонки воды, щедро высыпала на мрамор соды и принялась тереть и чистить.

– Ты очень интересная, – сказал лунный. Он разглядывал меня синими глазами, не мигая. – Вы все такие?

– Кто – мы?

– Вы.

– Мы?

И он сдался, – был бы телесным, махнул бы рукой:

– Не знаю. Вот ты – кто такая?

Я рассмеялась и пожала плечами.

Мох легко снимался скребком, но под ним на камне оставался грязно-серый липкий след. Приходилось долго тереть щербинки щёткой, чтобы вернуть мрамору былую красоту.

Он был почему-то холодный, – много холоднее, чем можно ожидать от обласканной солнцем статуи. Я тёрла и тёрла, а лунный спрашивал и спрашивал: про то, бывают ли в Марпери гонки, что за созвездия встают над горами в этом сезоне, и не привиделся ли ему летательный аппарат.

– Это Ведьмины Волосы, – наморщив лоб, я смогла всё-таки представить то небо, что пытался описать мне лунный. – Похоже на гребень, но называется – Волосы. А рядом такое, почти круглое, это Озеро мёртвого короля.

Быстро выяснилось, что звёзды лунный представлял в каких-то других, странных местах, и называл по-другому. Он не знал ни ведьмы, ни мёртвого короля, ни старухи с крапивной нитью, ни брехливой каурки, ни других наших сказок. И даже о Тощем Кияке – персонаже примерно сотни самых разных историй – услышал только теперь.

– Ты много проспал, – разулыбалась я.

И рассказала про дом, сложенный из черепов, и одноглазого ворона, и отравленный каравай.

– Погоди, – перебил меня лунный, когда Тощий Кияк, повязав на запястье зелёную нитку, зашёл в костяной дом спиной вперёд и зажмурился. – Зачем он так?

– Чтобы его не забрала Смерть, – пояснила я, с нажимом шкрябая полы каменного плаща. – Если увидеть Смерть, она тоже увидит тебя и уже не отпустит.

– Это ведь глупости. Если эта Смерть, как по твоей сказке, просто старая женщина, то она увидит и его затылок! Тогда уж надо было письмо написать и под дверь подкинуть.

– Может быть, Смерти нельзя в глаза смотреть?

– Тогда можно просто зажмуриться, – настаивал рыцарь. – А так он запнётся за порог, и…

– Но он не запнётся!

Что хорошо и в сказках, и в судьбах: во всех них ясен конец. После десятков своих чудесных приключений Тощий Кияк доходит свою дорогу до конца и умирает, чтобы остаться только частью преданий. Тощий Кияк не оскальзывается, не падает на пустом месте, не проигрывает своих сражений и не заблуждается навсегда. Потому что он – настоящий герой.

– Ну хорошо. А зелёная нитка? Зелёная нитка зачем?

– Это нитка из живой травы. Она привязывает его душу к…

– Какой травы?

– Живой.

– Но любая трава живая. Пока её не сорвут, а когда сорвут – тогда мёртвая.

Но это была, конечно, особая живая трава.

Словом, лунный не знал самых простых вещей, которые знает о волшебстве каждый ребёнок. И сказки он слушать толком не умел, всё перебивал и сыпал своими предложениями: о том, что у Смерти обязательно должен быть почтовый ящик, одноглазый ворон наверняка ослеп в птичьей драке, а есть предложенный тебе каравай и вовсе не обязательно, особенно, если поднёс его заклятый враг, и особенно, если он – злобный дух.

Зато для него все мои сказки, рассказанные каждая по многу десятков раз, были внове. И истории лились из меня рекой, пока из-под нанесённой земли, хлопьев ржавчины и бархатистого мха не показались тусклые медные буквы.

– …и Тощий Кияк положил под язык мальву, поклонился кладенцу трижды, полил берёзу вином и разломил над ней хлеб. А кладенец оглядел Тощего Кияка и позволил ему взять из… о, тут что-то написано! Правда, не по-нашему.

Основная, более заметная медная табличка была прибита у ног рыцаря, и на ней не было ничего интересного – только год установки. А эти буквы были вплавлены в саму площадку и шли по низу, образуя кольцо в том месте, где меч касался земли.

– Мне не видно отсюда, – пожаловался лунный.

Я выбрала дубовый лист покрепче и, высунув язык от усердия, перерисовала на него знаки веточкой. Они были похожи на те, какими записывали изначальный язык: все переплетённые, будто чудная вязь, со множеством рассыпанных поверх отдельных точек и росчерков, – но ни один символ я не смогла здесь узнать.

– Это лунный язык, – с лёгкостью сказал рыцарь. В его синих глазах светилось любопытство. – Здесь сказано: «боль или покой или».

Должно быть, эту надпись нанесли по кругу, чтобы читать её без конца: боль или покой или боль или покой или… жутковатый рефрен.

В Марпери мы звали эту статую просто – рыцарь. У нас и был-то в округе только один такой: не с кем путать, не от чего отличать. Те, кто помладше, всё спорили, есть ли у него крылья; лет пять назад на этом пятачке часто собирались компании, но потом лестница на тропе совсем обветшала, и ребята стали выбирать другие места.

Словом, в Марпери никто не боялся рыцаря. Но это не значит, что я не слышала: те, кто старше и мнительнее, называли его Усекновителем.

– А эта статуя, – я опустила глаза и как-то сжалась. – Она тебе? Это ты?

– Не знаю, – безмятежно отозвался лунный.

Но – впервые за все те разы, что он отвечал так, – мне показалось, что он солгал.

ix.

– Если ты лунный… получается, ты можешь смотреть откуда угодно?

Я спросила это, а сама принялась тереть камень усерднее. Смотреть в лицо рыцаря мне больше не хотелось: было неприятно видеть, как лунный отводит взгляд.

– Как это?

– У нас говорят, – я сморщила лоб, – будто лунные могут как-то перемещаться и смотреть любыми глазами, из статуй или с рисунков. Враки?

Чёрно-белое пятно – сравнительно свежее птичье дерьмо – легко снималось скребком. Я как следует присыпала ногу статуи содой и решительно взялась за щётку.

– Так и есть, – легко согласился рыцарь. – Дети Луны могут заглядывать в любые глаза.

– И говорить из любого рта?

– Из любых глаз. Наш голос… он, хм… сам по себе.

– Это странно. Откуда звук, если у тебя нет рта?

– Может быть, он тебе кажется?

– А он кажется?

– А какая разница? Хотя, если подумать, с помощью лунных можно было бы сделать какую-нибудь штуку, чтобы передавать голоса на расстояние. Это было бы…

– Ты имеешь в виду радио?

– О, это уже придумали, – он сказал это без удовольствия. – Ну, ладно.

Вообще же, если лунный и скрывал что-то, это мало сказывалось на его ответах, – хотя многие из них были до такой степени странны, что теряли любой смысл. Всякое дитя Луны – лишь искра сознания; и всё, что есть у той искры – это умение воспринять и быть воспринятой.

Что ты видишь во мне, человек? Что ты слышишь? Это и есть я; а если есть вещи, которых ты обо мне не знаешь, так это лишь потому, что они не имеют значения. Есть ли разница, растут на моей голове тёмные или светлые волосы, если в моей груди горит искра первозданного света?

– Ты просто не помнишь, – догадалась я. – Про волосы.

– Не помню, – легко признал лунный. – Значит, это не было важно.

Он вообще почти ничего не помнил.

Я облила статую из ведра и сходила набрать новое. День перевалил за середину, небо стояло грязно-серое, неприветливое, и мокрая юбка неприятно холодила ноги. И мне, и лунному наскучили сказки, впереди была ещё верхняя половина рыцаря, а я порядком умаялась. Подтащила к статуе берёзовое бревно, плюхнулась на него и привалилась спиной к огромному мечу.

– Сколько тебе лет? – лениво спросила я.

Я глядела на него теперь снизу вверх, и мне был виден волевой каменный подбородок, но не живые голубые глаза.

– Не знаю, – наверное, он пожал бы плечами, если бы мог. – А который сейчас год?

Год мало ему помог: он не помнил ни когда родился, ни рождался ли вообще хоть когда-нибудь.

– Получается, тебе может быть… ну, допустим, триста?

– Может, – безразлично согласился лунный.

– Или, скажем, восемьсот?

– Может.

– И даже пять тысяч?

Здесь он задумался и помолчал, а потом всё-таки сказал уверенно:

– Нет, это вряд ли.

– А почему?

– Пять тысяч лет назад ещё не было людей.

– А лунные?

– И лунных не было.

Я покачала носком сапога. В школе нас учили, конечно, что люди – не родня этому миру: когда-то, давным-давно, мы пришли в него из-под какого-то другого неба. В преданиях, написанных странным языком, вовсе уже не похожим на наш, сказывают так: тогда вся земля горела священным непобедимым огнём, и дым поднимался до самых звёзд, и крылатый враг гнал нас с юга на север, а с севера на юг, и впереди была лишь одна милостивая смерть и гостеприимство Бездны, но мы молились, и могущественная Пра подарила нам окно в новый мир. Хотя он был гол и холоден, мы научились в нём жить.

Это было – по разным данным – то ли две, то ли две с половиной тысячи лет назад; колдуны, наверное, знают точнее. А мы побратались с призрачными зверями, обрели судьбу и населили Лес.

– А может, лунные уже были?

– Не было.

О лунных рассказывали мало. Они были не колдуны и не двоедушники, да и вообще не слишком были похожи на людей, и легко было думать, будто лунные были всегда.

– А откуда вы взялись?

На этот вопрос рыцарь не пожелал ответить даже «не знаю».

Зато он с удовольствием рассказал о том, что у него есть своя друза, большая и людная, с десятком лестниц и цветными крышами. Когда в друзу заглядывает солнце, раскрашенные лучи рассыпаются калейдоскопом.

Ещё лунный охотно вспоминал друзей и подруг, – и лунных, и колдунов, и двоедушников, – и незаметно включил меня в этот круг. Одна его знакомая птица писала стихи на изначальном языке, а колдун говорил с мёртвыми и любил чёрные анекдоты. Потом он женился и забросил своё искусство, и занялся вместо того преподаванием; а потом и вовсе, наверное, умер.

Рыцарь называл это: «ушёл дальше». Или ещё: «обратился светом». И это звучало так, будто все те мёртвые друзья просто уехали на далёкий остров, куда не ходит почта.

Наверное, он был чудовищно одинок, этот странный лунный, живущий в заросшей мхом неухоженной статуе и болтающий о смерти, венках и радио с проходящими мимо двоедушницами. Что это за жизнь такая – созерцать днями напролёт один и тот же вид? Так можно затвердить наизусть каждое деревце и каждый лист и найти в дремлющих на ветках птицах знаки судьбы. А потом – вскрыться с тоски.

Если все лунные живут как-то так, неудивительно, что они немного не в себе!

– И всё-таки, – неловко сказала я, не зная толком, как подступиться к вопросу, – что ты здесь делаешь?

– Я спал, – охотно объяснил лунный. – А потом проснулся. Я спал очень долго, и мне снились хорошие сны, про вересковое поле и тихую воду.

– Это… я тебя разбудила?

– Тебе видней.

Мне не было видней. Но, по крайней мере, он не сердился: лунный казался не столько даже довольным, сколько заинтересованным. Его очаровывали всякие обычные мелочи, вроде моих сказок, рассказов о радио, болтовни о тиражах и шитье, рецепта варенья из падалицы и расписания поездов.

– Мне не кажется, что я тебя будила. Но, если это я… извини.

– Не извиняйся. Значит, мне пришла пора проснуться, – безмятежно пояснил он. – Я сделаю, что должно, и усну снова.

– Что сделаешь?

– Кто знает? Надеюсь, что-то хорошее! Может быть, я запущу в небо грузовой аэростат. Или построю кондитерскую фабрику.

Я никогда не слышала, чтобы лунные торговали леденцами. Лет семьдесят назад в наших местах они остановили эпидемию, а за пятнадцать лет до того – спустили в карьер целую деревню. В лечебнице в горах, говорят, умели воскрешать мёртвых, но когда случилась авария, к нам оттуда никто не пришёл.

Так или иначе, вряд ли пробуждение лунного означало для Марпери хоть что-то хорошее. Наверное, нужно бежать к мэру, и пусть он отпишет в столицу.

– А… как ты узнаешь, что именно надо делать?

– Не знаю. Как-нибудь… что толку думать об этом заранее?

– Но у тебя же нет… ну, тела. Как ты будешь…

– У меня есть тело, – обиделся лунный.

– Где?

Он промолчал.

– Этого ты тоже не помнишь?

Рыцарь не ответил, но всё было ясно без слов.

– Ты его забыл, – вздохнула я. – Я слышала, что лунные, если много заглядывают в чужие глаза, могут забывать свои тела. Но потом они, наверное, как-то возвращаются? И ты ведь можешь тоже…

– Нет, – сурово сказал рыцарь.

– Что – нет?

– Я не могу.

– Чего не можешь?

Он помолчал, а потом признался:

– Подглядывать.

Лунный говорил об этом, как о каком-то недостатке: он, хоть и проснулся, не мог пока понять, как можно смотреть какими угодно глазами, кроме глаз мраморного рыцаря, стоящего на склонах Марпери. Может быть, он забыл, как это делается. Может быть – разучился. А может быть – и не умел никогда.

И тело… может быть, где-то и было. Если, конечно, его не скормили ещё рыбам: почём знать, кто и как хранит забытые тела лунных?

– И ты стоял здесь вот так всю неделю? – жалостливо протянула я, срастив концы с концами. – И будешь стоять… пока не вспомнишь? Бедняга! Давай-ка я всё-таки домою тебя до конца. И хочешь, я принесу тебе что-нибудь? Шляпу от птиц, или…

– Лучше уж книг! Можно закрепить на подставке, чтобы…

– А если дождь? – возмутилась я. – К тому же, ты не сможешь их листать. Нет, я принесу что-нибудь другое. Я подумаю. А сейчас…

И я всё-таки решительно взялась за щётку. Не может же приличный лунный вспоминать, как ходить по чужим глазам, в таких кошмарных условиях? Ему, может, и всё равно, как потускнел камень, но мне-то – нет!

Верхняя часть статуи чистилась легче: здесь были всё больше налёт, пыль да маслянистые следы. Я тёрла и тёрла, давая лишь иногда отдых рукам. А лунный, вновь расслабившись, потребовал:

– Расскажи ещё одну сказку. Про эту… с крапивной нитью.

А что я? Мне не было жалко. Конечно, я рассказала.