Текст книги "Чёрный полдень (СИ)"

Автор книги: Юля Тихая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)

iv.

Только не подумайте, что я жалуюсь. Это вообще не моя история – ныть, плакаться, и всякий другой пессимизм. Полуночь не даёт дорогу не по размеру, а моя вышла вот такая, только и всего; и в ней довольно светлых, ярких мест.

Мой родной Марпери – холодный внешне, но красивый и душевный край. Здесь живут прекрасные люди, доброжелательные и приятные, здесь всегда помогут и поддержат, и каждый сосед – верный товарищ и друг, который не станет ругаться плохими словами, даже если ты вдруг окажешься рыбой. У меня классная работа, творческая и интересная, мне доверяют ездить в город покупать фурнитуру и множить лекала под разные размеры, что не каждый, вообще-то, сумеет сделать. У меня куча подруг, отличных весёлых девчонок, и даже есть – немыслимая удача по меркам Марпери – живая родня: брат Гай, давно семейный, и тётка Сати, которая всегда готова подсказать и посоветовать.

И впереди – столько всего! У многих в двадцать семь вся жизнь уже совершенно ясная, сложившаяся, а у меня ещё осталось место для приключений. Я встречу пару, и тогда всё круто изменится. Будет столько нового и удивительного!

На что здесь, действительно, жаловаться?

Словом, меня ждёт много хорошего. Но у каждой женщины бывают такие дни, когда всё равно хочется плакать, даже если всё, вообще говоря, складывается исключительно хорошо. И тогда я накидываю на плечи платок, надеваю резиновые сапоги и прихожу сюда.

Путь – совсем неблизкий. От дома до конца улицы я шла, обходя глубокие грязевые лужи, которые разливались вокруг колонки с середины весны и до самого конца осени, пока настом не укроет обледенелые комья. Потом присыпанная гравием дорога переходила в колдобистую грунтовку, сухую и узкую, а вокруг толпились кривые чахлые берёзы. После аварии их высадили здесь ровными рядами, и мои руки ещё помнили влажную землю и то, как ломило от той работы спину.

Дорога постепенно забирала вверх и влево, пока не упёрлась в заросшую кустарником просеку. Там высились, подметая высокое предгорное небо, опоры ЛЭП: по-своему чарующее зрелище. У меня здесь всегда легонько звенело в голове, как будто гудение проводов передавалось в тело, и я сама была таким металлическим гигантом, касающимся макушкой облаков.

Дальше – склон, заросший редкими кривыми деревьями и золотарником. Когда-то здесь был подъёмник для рабочих, но после аварии его разобрали на отдельные механизмы, – остались только площадки из голого камня. Пришлось поплутать немного, чтобы найти приличную тропинку.

Длинные ветви с жёлтыми цветами шуршали вокруг, как гонимая ветром вода. Я прошлась по ним раскрытой ладонью – листья забавно щекотили кожу, гладили руки цветочными лепестками. Сухие травы цеплялись за ноги и платье, к платку налип репейник, и я отдирала его на ходу, исколов пальцы. Свет, вызолачивая цветы, бил в глаза, и я щурилась, улыбаясь и чувствуя, как тёмная тень отрывается от плеч, бледнеет и волочётся по земле невесомой.

Закружилась, раскинув руки и запрокинув голову. Уткнулась носом в ласковые лапы рябины, взвесила на ладони гроздь недозревших ягод. Сунула в рот лист мальвы, тронула языком кисловатый черенок. Нарвала крупноголового цветастого клевера. И так, немелодично насвистывая себе что-то под нос, вышла к каменистому пятачку над обрывом, где в роли садовой скамейки выступал ствол поваленой берёзы, а чуть в стороне от неё стоял мраморный рыцарь.

Статую привезли лунные после аварии. Они прихали тогда из своих гор пышной делегацией в цветных тканях, стразах и перьях, и какая-то важная женщина повелела закрыть перевал, хотя главный инженер уверял, что переправу удастся восстановить.

– Свет здесь померк, – надменно сказала лунная, когда озлобленные жители городка пытались ткнуть в неё вилами. – Мы преломляем этот луч.

Потом из Старого Бица приехало три автобуса полиции, которые угомонили толпу, а ещё настоящий Волчий Советник, который выл над завалами, где ещё искали выживших. Я часами сидела, раскачиваясь, у развалин сторожки, – хотя всё было давно ясно. А лунные поставили свою статую и уехали.

Рыцаря вырезали в мраморе в натуральную величину, но статуя казалась огромной, давящей. Мужчина с суровым лицом грозно глядел на линии ЛЭП, а руками опирался на гигантский меч. С плеч стекал плащ, и дети в Марпери спорили, прячет ли он под ними ещё какое-нибудь оружие (может быть, арбалет?) или и вовсе – настоящие крылья.

Камень местами потемнел и позеленел от времени, ноги рыцаря оплетала лоза, а по плащу всползал мох. Воин смотрел вдаль, холодный и безразличный, и мне в дурном настроении он казался хорошей компанией.

Иногда я оборачивалась здесь и сворачивалась клубком на нагретом солнцем камне. А иногда просто сидела, как сейчас, оперевшись спиной на каменный меч, вертела в руках цветы и сплетала их в пушистый праздничный венок.

Гомонили птицы. В поясницу впивалась неудобная каменюка, и я поёрзала, устраиваясь поудобнее.

– Тебе, наверное, тоже скучно, – доверительно сказала я статуе. – И холодно. И все мы надоели.

Мраморный рыцарь, конечно, молчал. Говорят, дети луны сотканы из чистого света, считают, что у них вовсе нет тел, одно только сознание, и умеют перемещаться мысленно туда, куда им захочется. Я слышала байки, что якобы лунные могут ходить голыми даже самой лютой зимой и иногда забывают пустые тела, а сами уносятся куда-нибудь и смотрят на мир из глаз каких-нибудь музейных статуй. Всё это звучало ничуть не более достоверно, чем сказки про матушку-смерть с костяной иглой, которая живёт в глубине леса, ловит заблудившихся детей и зашивает им рты крапивной нитью.

Так или иначе, в нашу статую никакие лунные не являлись, или, по крайней мере, они тщательно скрывали это. Поэтому я могла сидеть, жевать травинку и болтать о ерунде, не боясь, что меня бросят в тюрьму за хамство важному господину.

– Как ты думаешь, что лучше шить, платья или брюки? Я когда ездила за фурнитурой, видела такие пуговицы, как маленькие жемчужинки, блестящие, гладенькие, и не так и дорого. Можно в следующий раз купить пару десятков и поставить на платье ряд от ворота до отрезной юбки, получится очень нежно. У меня есть голубой ситец, можно сделать белый кружевной воротничок и отстрочить по юбке спиралей, как морозный узор. Такая ледяная княжна получится, под Долгую Ночь, наверное, купят. Или можно нашить льняных брюк, тогда не пуговицы брать, а молнии. Но для них уже холодно, кому в сентябре нужны льняные брюки? Хотя на побережье ещё совсем лето…

Я запрокинула голову. Рыцарь смотрел в сторону, и на белом лице лежали тени от нависающих над ним крупных дубовых листьев.

Дубы у нас росли редкие и слабые, а этот вымахал, как будто под ним закопали девственницу: толстый, кряжистый, матёрый.

– Ещё у меня есть отрез горчичного муслина, достался по скидке, он немножко с браком. Можно затеять из него что-нибудь, и цвет такой осенний. На платье не хватит, только если без рукавов, а вот блузу можно сделать красивую, объёмные рукава и присборить в манжетку, и воротничок отложной круглый. И пуговицы обтяжные. Это и себе можно, да? И поехать в ней на танцы в декабре. С тёмной косой неплохо, наверное, будет. Или бледновато?

Под муслин придётся красить нитки, а я терпеть не могла это дело. Да и блуза мне не так чтобы нужна, я перешила недавно мамину, зелёную в горох: она смотрелась на мне свежо, и я сразу чувствовала себя серьёзнее и краше. Тётка Сати сказала, что я похожа на маму, а на себя – не слишком.

– Как ты думаешь, – я заговорила шёпотом, как будто даже здесь, в пустоте, этот вопрос оставался неприличным, – мне повезёт хотя бы в следующий раз? Так хочется, чтобы уже наконец… Кшани, внучка Мади, уже пару встретила, а ей всего пятнадцать. И у них такая любовь, искры летят! Стриж и ласточка, летают вместе, кружева выписывают. Красиво… А Латера, кажется, беременная. Она коза, он полевая мышь, но так заботится о ней. Встречает её теперь у проходной и ведёт домой под локоток. Хорошо хоть не сосутся там, как некоторые!

Я хихикнула, перекинула косу вперёд и обнаружила в ней репей. Пока выдирала, растрепала косу, – пришлось расплетать и разбирать волосы пятернёй. Ветер едва не унёс куцую ленту, и я, пыхтя, торопливо завязала волосы.

Так я болтала то о шитье, то о чужих парах, то о будущей неминуемой встрече, до которой хотелось бы сохранить хоть немножко молодости и лёгкости на подъём, – а солнце медленно катилось по небу, подсвечивая золотом далёкие, высокие облака.

– Смотри, – я ткнула пальцем, – вон то похоже на собаку. Может быть, это знак, что мне в пары достанется пёс?

Небо менялось быстро: похоже, там, в вышине, было ветрено. Очертания собаки поплыли и размылись, и осталось только кривое, ни на что не похожее облако.

Венок из клевера вышел – ни туда, ни сюда: для головы слишком велик, но при этом недостаточно свободен, чтобы надеть его на шею. Я покрутила его в руках, попыталась убрать лишние цветы, но поняла, что только переломаю стебли и окончательно всё испорчу.

Посидела ещё, баюкая его на коленях. А потом встала, потянулась к статуе, привстала на цыпочки – и набросила венок мраморному рыцарю на голову.

И тогда он вдруг засмеялся.

v.

Я отшатнулась, запнулась, запуталась в резиновых сапогах не по размеру и пребольно шлёпнулась на задницу, в пыль.

Мраморный рыцарь стоял, как и всегда раньше: холодный и каменный. Мощный разворот плеч, сильные руки, огромный меч. Объёмный плащ, под которым прячется то ли арбалет, то ли крылья, то ли щедрая фантазия скульптора. Короткая суровая стрижка, нахмуренные брови, разбегающиеся по белому сероватые прожирки мрамора, – лицо было неподвижно, и я не могла взять в толк, с чего решила, что это он смеялся.

Глаза рыцаря горели яркой, живой голубизной.

– Щекотно, – сказал рыцарь. Его губы всё ещё не шевелились.

Я беспомощно огляделась. В стороне был крутой голый склон и вид на ЛЭП и волнующееся море золотарника. За спиной статуи – руины кирпичного здания, а чуть в стороне мощный дуб, безразличный и важный; кустарники вокруг ещё только начинали желтеть, и в них могли прятаться какие-нибудь хулиганы с дурацкими шуточками.

Вот только глаза. Живые голубые глаза на холодном мраморном лице. Разве же это возможно?

Разве же это может быть со мной?

– Как ты его сделала?

Голос был довольно мелодичный, не слишком низкий, и в нём звучали интерес и любопытство.

– Кого? – тупо спросила я, облизнув пересохшие губы.

– Венок. Это же венок?

– Венок. Я его сплела. Из клевера.

– Научи!

– Ну…

Я встала с земли, отряхнула руки и платье – на нём были теперь тёмные пыльные пятна. Платок с меня слетел, зацепился за куст и трагично шелестел бахромой: я сняла его, встряхнула, набросила на плечи, заглянув украдкой за ветви.

Людьми не пахло. Никаких хулиганов не было. Да и кому вообще пришла бы в голову такая ерунда? Какая невероятная глупость!

В ногах была слабость, а колени дрожали. Сердце гулко-гулко стучало где-то высоко в груди, будто подскочило от страха. Птицы гомонили, как ни в чём не бывало, а затёкшая от работы за машинкой шея заболела даже сильнее, чем раньше.

– Покажи, как ты это делаешь. Ты же без верёвок как-то собираешь? Или нужна основа?

– Нет, – наконец, нетвёрдо сказала я. – Основа не нужна, я просто переплетаю стебли. Мне не на чем показать.

– На словах объясни.

Очень сложно объяснить на словах, как плести венок, – даже если умеешь это с раннего детства, и пальцы давно укладывают цветы автоматически. Я выворачивала руки так и эдак, путалась в словах и чувствовала себя всё глупее и глупее с каждым словом.

– Здорово! Спасибо, волшебная незнакомка.

Я замялась и покраснела, но всё-таки сказала:

– Меня зовут Олта.

– Олта, – задумчиво сказал рыцарь. – Рад знакомству, Олта!

Я неуверенно присела на ствол берёзы. У меня всё ещё немного дрожали руки, но душащего страха уже не было: странный голос был вполне дружелюбен и, кажется, не собирался делать ничего плохого, – если он вообще мог делать хоть что-нибудь.

– А… как зовут тебя?

Мне показалось, что синие глаза то ли нахмурились, то ли поблёкли на мгновение. А потом загорелись, как прежде, и рыцарь сказал безмятежно:

– Я не помню.

– Как это?

– Просто – не помню.

– Но… кто ты вообще такой? Ты лунный, верно?

– Дитя Луны, – важно поправил голос, говорящий из рыцаря. Я никак не могла понять: откуда берётся звук, если ничто в статуе не шевелится? Может быть, у него внутри встроено радио? Или, может быть, этот голос вообще есть только у меня в голове? – Да, наверное, можно считать, что я дитя Луны.

– И… что ты тут делаешь?

– Понятия не имею. Тебя надо спросить: это же ты меня разбудила.

– Я?!

– А здесь есть кто-то ещё?

– Но… я… я не понимаю.

– Не переживай. Я тоже мало что понимаю.

Я могла поклясться, что он мне подмигнул. Лунный! Из мраморной статуи, стоящий буквально на краю света, в заросшей золотарником дыре под Марпери!

Лунный!

Но ведь лунные – они живут в стеклянных друзах далеко-далеко в скалах. Двоедушники населяют весь огромный Лес, от моря до гор, живут в застрявших в прошлом местах вроде Марпери или больших, красивых городах. Колдуны раньше тоже были отдельно и не покидали своих островов, разбросанных в чёрном колдовском море, но теперь иногда приезжают и ходят по нашим городам, все из себя важные. В Старом Бице жила одна колдунья, у неё стоял на холме огромный особняк с внушительной колокольной башней, а вход на территорию охраняла пара каменных чудовищ. Близко я ни одного колдуна не видела, но все в Кланах знали, что ссориться с ними – себе дороже.

Но колдуны – они, хоть и странные, но всё-таки… люди. А лунные… по рассказам, они вели себя так, будто все поголовно были божествами ничуть не меньше самой Полуночи. Они жили в горах, не пускали к себе посторонних и воровали человеческих младенцев для своих ужасных ритуалов. Ещё они вершили суд, а разгневанный лунный мог одним щелчком пальцев стереть с карты Кланов средних размеров провинцию. И даже Волчий Совет не станет из-за этого ругаться с детьми Луны, потому что лунные не слышат волчьего воя и вообще во сто крат ужаснее, чем о них рассказывают.

А он говорит, что я его разбудила! Но я ни за что не стала бы тревожить лунного. Он же может… О Полуночь!

– Извините, – слабо сказала я. Колени задрожали ещё сильнее; хорошо, что я уже сидела. – Я не хотела вас беспокоить. Если пожелаете, я уйду и скажу всем местным, что сюда не следует приходить, и вы сможете спать столько, сколько вам…

Лунный опять засмеялся. Это был приятный, какой-то необидный смех. И, кажется, у него было хорошее настроение. Наверное, он всё-таки не станет ровнять с землёй Марпери?

Право слово, это было бы очень неловко. В конце концов, Марпери уже однажды неслабо досталось.

– Очень хорошо, что ты меня разбудила. А мы вообще где?

– Это местечко Марпери, – с готовностью отозвалась я. – Раньше он считался городом, а теперь, вроде как, нет.

– Марпери, – задумчиво повторил лунный. – Я что-то слышал о Марпери.

– Вы могли слышать об аварии, – я до боли сцепила пальцы, запутав их в бахроме платка. Та катастрофа гремела на все Кланы, и в друзах, наверное, тоже что-то знали о нашем перевале. – Пятнадцать лет назад в Марпери был взрыв на грузовых платформах, и после него перевал закрыли.

– Взрыв, – задумчиво повторил лунный. – Ну, может быть. Это какой-то север? И сейчас осень, верно?

– Осень. Марпери – это Северное Подножье, дальний предел лунных гор.

– Да, ясно, ясно… ну, ладно. Расскажи, что вы здесь делаете. У вас тут какие-нибудь фермы? И говори мне «ты».

Я зябко закуталась в платок. Лунный был совершенно ненормальный, – с другой стороны, я не была уверена, что знаю, как должен вести себя нормальный лунный.

Но нет ничего сложного в том, чтобы объяснить, что в Подножье нет никаких крупных ферм, и что лалами в наших краях зовут всякие красные камни, годные для артефактов, а по-умному они называются шпинелью, и её у нас мало, и вся она плохонькая. Лунный живо интересовался всякой ерундой, много смеялся и сыпал странными предложениями:

– А может, вам сделать здесь горнолыжный курорт?

– Но это ведь очень дорого, – растерянно сказала я.

– Ну и что? Бывают же инвестиции. А у вас стоят без дела отели и уже укреплён склон! Если хорошо раскрутить, можно отбить все затраты. Что думаешь?

– Ну… я не решаю такое.

– А кто решает?

– Не знаю. Наверное, мэр?

– Предложи ему.

Наш мэр был недружелюбный мрачный барсук, который на все претензии щерился и шипел.

– Он вряд ли будет меня слушать.

– Ну ты предложи. Не послушает – так это его проблемы.

Я помялась и неуверенно кивнула, а лунный принялся расспрашивать про то, как устроено радио, – но это объяснение вышло у меня ещё хуже, чем с венком. Неожиданный собеседник был бодр и весел, но мне почему-то было его ужасно жаль: он ведь столько лет стоял здесь совсем один и весь зарос мхом!

– Тебе, наверное, что-нибудь нужно? Из друз?

– А?

– Ну… Какие-нибудь кристаллы? Или… что там у вас ещё бывает. Я могу написать письмо твоим родственникам, только нужен адрес и…

Лунный снова засмеялся и на этот раз смеялся долго. А потом, посерьёзнев, сказал:

– Нет-нет, никому не говори. Пусть это будет наш секрет, хорошо? Лучше приходи сама и расскажи про радио. Я буду заглядывать.

Я пожала плечами и неуверенно кивнула:

– Хорошо.

vi.

Когда ударила… когда случилась та страшная авария, в разрушенный Марпери приехали лунные.

Я никогда не видела их больше ни до того, ни после, – только читала в школьном учебнике что-то заунывное про культурологию, а в хрестоматии – легенды и предания Подножья. Хрестоматию купил с получки папа, она была тяжёлая, крупноформатная, со множеством цветных иллюстраций. Там была и матушка-смерть с костяной иглой и крапивной нитью, и дивная дева, и горай-птица, несущая на своих крыльях видения будущего, и вмурованные в скалу колдуньи. В детстве я не слишком любила читать, зато было здорово забраться в кровать с фонариком, накрыться с головой колючим пледом и листать тяжёлые страницы, разглядывая картинки.

Мы – это Лес, прекрасный и дикий. Мы живём в царстве тяжёлых, значимых запахов, мы проросли в эту землю, смешались с цепкими травами. В самую долгую ночь небо загорается над нами тысячами цветных огней, и однажды ты бежишь вместе с ними, призрачный и невесомый, через прозрачную облачную пустоту, и ловишь за хвост своего зверя – и свою судьбу.

Твоя дорога написана запахами, от тусклого выгоревшего можжевельника до необъяснимого личного, который складывается из запаха дома, зверя, пота и чего-то ещё. Мы обнимаемся при знакомстве и зарываемся носом в чужие волосы, чтобы раз и навсегда запечатлеть нового человека в памяти.

Об этом же и наши сказки. В них герой ловит свою судьбу и обретает душу, и вытканная для него дорога уводит далеко-далеко, за утонувшую в туманном мареве линию горизонта. И, отправляясь в путь, герой всегда уходит навсегда, – потому что никому из нас неведомо, что скрывает следующий поворот. На опушках героя ждут битвы, испытания и свершения, он встречает и воина-побратима, и наставницу, и оракула, и собственную пару, а лучшие из лучших находят однажды Полуночь и узнают от неё, куда им следует направить мир.

А вот колдуны, я знаю, считают обнюхивание немыслимым непотребством. Они живут в закрытых мрачных замках на горе антиквариата и нажитого могущественным родом наследства. В колдовских сказках не бывает дороги и судьбы, зато бывает долг, часто понятый весьма превратно, и какие-то нелепые отношенческие драмы.

А дальше того – дети луны, сотканные из серебряного света. Понюхай такого, и непременно получишь по шее: лунные убеждены, что они – лишь искры разума, капсула «я», а телесность вторична и дана во бремя и испытание.

В книгах их изображают похожими на людей: высокими, остранёнными и холодными, похожими то ли на тени, то ли на фарфоровых кукол. Лунные не строят ни домов, ни городов: вместо этого они возводят на горных пиках странные конструкции из металла и стекла, которые называют друзами; они кутаются в лёгкие шелка и молятся кристаллам, в которых преломляется свет.

Так вот, те лунные, что приезжали в Марпери, совершенно не были похожи на картинки в хрестоматии. То ли книги врали, то ли лунные были какие-то не те, но тогда, пятнадцать лет назад, к нам приехали какие-то клоуны из нелепого цирка, а не возвышенные и богоподобные дети света.

Я сидела тогда на земле перед сторожкой. Вкоруг тяжёлая, душная пыль, и дорога дрожит под задницей, как натянутая струна, как потревоженный мчащимся поездом ковыль. Кто-то кричит, кто-то воет, словно раненый зверь. Звуки дрожат в ушах, бьются бесконечным эхом и превращаются в шум, лишенный всякого смысла.

Там, в руинах сторожки, папа. От неё осталось две стены, фрагмент крыши и труба, вот она, лежит прямо передо мной, измятая, словно сделана не из жести, а из фольги. Сухие камни усыпаны стеклом и обломками кирпича и штукатурки. Оборванные обои плещут на ветру флагами смертного войска, навеки уходящего в закат.

Пахнет кровью и требухой. Пахнет болью и страхом, и мне не нужен зверь, чтобы это чуять. Всё остановилось, всё замерло, я сама – щербатый остов дома, в котором когда-то горел свет, – сижу на разбитой дороге перед дверью, что почему-то ещё стоит в покосившейся стене хрупкой каменной коробочки, через которую проехало огромное платформенное колесо.

Там папа. Он там, в разломе. А спасатели в красных жилетах далеко-далеко, я вижу их отсюда, сверху, они извлекают тела из груды бетонных обломков, в которую превратился дом культуры. Когда они доберутся сюда, наверх, – завтра или послезавтра?

– Никого, – сказал утром чумазый безликий мужчина в огромных рукавицах.

Теперь я знаю, это значит: никого живого; некого спасать. Тогда я сидела перед сторожкой, хотя всех выживших собирали в залах вокзала, где ставили палатки прямо на выложенном мозаикой полу. Но меня никто толком не искал, а я с чего-то решила, что должна найти папу, и решительно взбиралась по склону, деловито планируя, из чего смастерить носилки.

Потом села в пыль у сторожки и смотрела, как ветер полощет обрывки обоев, а яркое-яркое солнце раскидывает блики по осколкам стекла. Всё это было сказочное, всё это было не по-настоящему. Но если сделать этот один шаг… он, как крапивная нить в костяной игле, пришьёт страшный полуденный сон к реальности, и ничего никогда не будет, как прежде.

Мне двенадцать, я размазываю по лицу пустые безвкусные слёзы, вокруг – конец света, я оглохла и онемела, моё тело лёгкое, как перо, и вместе с тем совершенно неподъёмное, как будто не воздух вокруг, а янтарь, и я в нём навечно застрявшая муха. Всё сломалось. Всё закончилось. Всё…

– …не видела этого. Блики и отражения. Вокруг людей всегда…

– Даже Ллинорис?

– Ллинорис никому не докладывает, что ей показывает свет.

Это звучит надменно. Лунные идут по разбитой дороге, усыпанной обломками и стеклом, – так, будто гуляют по дорожке ботанического сада.

Впереди – очень высокая, совершенно обнажённая женщина. Она вся покрыта золотой краской, с ног до головы, и волосы её такие же золотые, будто сплетённые из металлической проволоки. Она носит белоснежные перчатки, усыпанные мелким блестящим жемчугом.

– Ты её глаза. Она могла делиться с тобой тем, что…

У этого вкрадчивый, подкупающий голос. Сам лунный кажется совершенно квадратным, – может быть, из-за того, что одет в прямоугольник из плотной, колом стоящей парчи.

– Я её глаза, и я не докладываю, чем со мной делятся.

Третий лунный смеётся. У него детское, очень подвижное лицо, и он весь какой-то очень тонкий и дёрганый. Он идёт по дороге на руках, высоко подняв подбородок, и иногда кладёт носки бархатных туфель себе на лоб.

Они шагают размеренно, медленно, и говорят дальше: про глаза, голоса, доклады и какой-то рассеянный свет. Золотая женщина переступает окровавленное месиво из человеческого тела, не пропустив на лицо никакого выражения.

Там, на дороге, лежит дядя Кафер. Он, когда не пьёт, плотничает, и в каждом доме Марпери есть хоть одна очаровательная зверушка, вышедшая из-под его руки. Теперь дядя Кафер мёртв.

Я не хочу на него смотреть, но всё равно смотрю, и потому пропускаю момент, когда золотая женщина изящно опускается на землю рядом со мной.

– Здравствуй, ребёнок, – говорит она, улыбаясь золотыми зубами.

У неё очень холодные руки, и когда она пальцами приподнимает мой подбородок, тело молнией пробивает дрожь.

Я смотрю на неё мрачно и зло. У них – какие-то свои дела, и они не помогут мне вытащить папу. В голубых глазах лунной можно утонуть, даже не заметив этого.

– Скажи мне, ребёнок. Ты его видела?

Я пожимаю плечами.

– Да или нет?

Я снова пожимаю плечами. Там, в сторожке, папа, и мне нет интереса отвечать на странные вопросы странных лунных, которые могли бы здесь всё исправить, но не пожелали этого делать.

– Ребёнок. Ты его видела?

– Вы же умеете воскрешать мёртвых, – говорю я невпопад. – Да?

Лунная ничего не отвечает. Она поднимается грациозным слитным движением, и золотой свет соскальзывает с её кожи.

– Она его не видела, – говорит она своим спутникам.

– Ллинорис не будет довольна, – усмехается перевёрнутый.

– Ллинорис никогда не бывает довольна, – ворчит квадратный.

И они уходят, не оборачиваясь. За ними тянутся не по-полуденному длинные тени, рваные и тёмные, будто лунные забрали в себя весь свет, и для дороги ничего не осталось. Завтра золотая женщина скажет, что «это место померкло», и перевал в Марпери будет перекрыт со стороны лунных стеклянными воротами. Ещё через два дня на склоне поставят мраморную статую рыцаря, и лунные уйдут из города по грунтовой дороге: эти трое будут сидеть в обитом розовым шёлком палантине, а нести его будут безмолвные люди в таких же розовых сплошных масках без прорезей для глаз.

А в сторожку я так и не зашла.