Текст книги "Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 30 страниц)

Тут Караш увидел Рейку и от изумления забыл меня поймать – пришлось сгруппироваться в полете, чтоб ухватиться за его могучее плечо и не грохнуться на землю. Я выматерилась сквозь зубы, хотя понять Караша можно: моя сестра – редкостная красотка! Пусть даже сейчас на ней не всегдашние элегантные шмотки, а самые обычные джинсы и спортивная куртка, какие часто носят и в земщине, и во владениях, она и в этой простецкой одежде выглядела настоящей снежной королевой, могущественной и одновременно хрупкой. Лицо фарфоровое, обрамленное пепельно-белыми волосами. Глаза – большие, льдисто-голубые. Нос с тонкой горбинкой придает чертам неуловимо хищное выражение.

– Э-э-э… – изрек вождь табора.

– Здравствуй, Караш, – Рейка сдержанно улыбнулась – словно суровое северное солнце на миг выглянуло из-за туч. – Я о тебе наслышана и рада наконец познакомиться лично.

Я официально представила их друг другу. Караш выглядел смущенным – но ведь и Рейка тоже! Со стороны не видно, но я знаю сеструху как облупленную, потому засекла легкий румянец, выступивший на щеках, и едва заметную дрожь ресниц.

С чего бы это? Караша, как и всех уруков, никак не назовешь красавцем. Тяжелая нижняя челюсть, широкие скулы, нос сломан давно и сросся чуть сдвинутым влево. Кожа темно-серая, с зеленоватым отливом. Лоб низкий, надбровные дуги мощные – глаза прячутся, как звери в норах. Но я-то знаю, что они желтые, в темноте чуть светятся. Караш высок даже по меркам своего народа, широченный в плечах, но без грузности, обычной для перекачанных спортсменов-людей. Двигается с текучей грацией, которая всегда меня в уруках изумляла – при таких габаритах они способны перемещаться молниеносно и совершенно бесшумно.

Для вождя он молод, даже жену себе еще не нашел. У уруков вождем становится не самый мудрый и благоразумный, а тот, кто способен застроить эту толпу тестостероновых самцов и мало уступающих им по агрессивности самок.

Караш жестом пригласил нас проследовать в палатку, указал на покрытые шкурами складные кресла и принялся варить кофе на газовой горелке. Эта мода пришла из Орды, причем приготовление кофе считается самым что ни на есть мужским искусством, женщин к этому таинству не подпускают. Впрочем, это такая дискриминация, против которой вряд ли кто-нибудь станет возражать.

– Я слышал о вашем отце, – Караш протянул нам с Рейкой по крохотной керамической чашечке. – Он был крепким хозяином. И великим мастером. Его ждет достойное место в обители предков.

– Это уж как водится, – подношу чашку ко рту, наслаждаюсь обжигающей горечью на губах. – А тех, кто его убил, ждет достойный вертел в заднице. Только уже в этой жизни. Я за этим прослежу.

Я отчаянно надеялась, что в этом месте Караш скажет что-то вроде «можешь на нас рассчитывать». Но он вообще на меня не посмотрел, вместо этого снова поставил на огонь турку.

Ну да это понятно, всякому своя рубашка ближе к телу.

– Караш, – веско сказала я, – ты на меня смотреть не хочешь, я понимаю. Неудобно тебе. Сколько Хтони вместе истоптали, а теперь я пришла просить за сестру и за себя. Ваш народ не любит, когда вас тянут в чужие разборки

Вождь молчал. Турка на газовой горелке закипала, кофе полз вверх.

– Только давай прикинем, – я принялась загибать пальцы. – Пинега теперь под Мезенцевым. На все наши договоренности ему насрать. У него свои сталкеры, свои барыги, свои проценты. Думаешь, он тебя на промысел допустит? А если допустит – сколько сдерет? Треть? Половину? Вряд ли меньше.

– Ты мне друг, Гайка, – Караш убавил огонь под туркой. – Но аномалий на Тверди много. На наш век хватит. Если бы речь шла о ваших жизнях, я бы не мял сиську. Но твоему старику уже не поможешь. А ты и твоя сестра здесь, живые-здоровые. Хотите – оставайтесь в таборе, под моей защитой. Или мы проводим вас куда скажете. Целых и невредимых. На этом все.

– Все⁈ – я всем телом подскочила на стуле. – Бубхош глоб! В задницу себе засунь такое «все»! Я не могу дышать с этой мразью одним воздухом! Я не могу терпеть, что Мезенцевы едят, и пьют, и срут, и трахаются – когда папа мертв и мы даже не смогли его похоронить! Я буду не я, если не зарою их в сырую землю, плевать, живыми или как! Разве ты не понимаешь этого, Караш?

– Я знаю, как охраняется имение Мезенцева, – сказал Караш. – Там пулеметы. И маги. Я не поведу табор на убой.

– Конечно, не поведешь! С кардами на пулеметы – это и есть на убой. Но мы поступим иначе. У нас будет огнестрельное оружие, «Татариновы» и гранаты! И еще…

– Нет, – отрезал Караш. – Закон есть закон.

– Ты боишься, да⁈

Кофе вскипел, перевалил через край турки, с шипением пролился на огонь и залил горелку. Завоняло гарью. Мерзко зашипел газ.

– Я убил бы любого за такие слова, – медленно проговорил Караш. – На месте. Но ты – старый друг. И женщина в горе. Если уйдешь сейчас – уйдешь живой.

Вот и поговорили. Твою ж Галадриэль!

И тут подала голос Рейка, про которую оба мы благополучно забыли:

– Караш, ты заботишься о своем народе, как и подобает вождю. Ты чтишь закон, потому что знаешь, что без закона не будет порядка. Ты смотришь в будущее. Так взгляни же и в настоящее. Разве есть закон, который дозволяет врываться в чужие владения и захватывать их силой? Разве законно убивать одних владетелей, чтобы забрать их юридики, и запугивать прочих, чтобы они сами отдали лучшие куски?

– Да, Мезенцев нарушил законы, – кивнул Караш. – Но это не значит, что и мы должны.

– Посмотри на вещи иначе, вождь, – льдистые глаза Рейки сверкнули. – Что, если Мезенцев первым понял законы наступившего времени, волчьего времени? Законы, по которым каждому принадлежит то, что он смог взять и удержать? Разве не по этим законам жил некогда и твой народ?

Я незаметно подобрала отвалившуюся челюсть. Моя милая домашняя Рейка умеет говорить так, что вождь уручьего табора слушает, затаив дыхание? Я люблю сестру больше жизни, но даже не подозревала, что ее интересует что-нибудь кроме платьишек, косметики и светских сплетен!

– Даже Бабай Сархан не дает своим воинам огнестрел! – в тоне Караша сквозило напряженное раздумье.

– Ну, во-первых, мы не знаем, что делает Бабай прямо сейчас. Или что он сделает завтра, – Рейка подалась вперед. – А потом, разве Бабай – мерило всего? Мало ли писаных и неписаных законов он нарушил в свое время, чтоб основать Орду? А теперь Бабай стар, дни его свершений ушли в прошлое. Вождь, который первым поймет законы нового времени, превзойдет его. Он возьмет то, что сможет взять.

Пару дней назад Рейка еще ничего не знала об уруках. Не зря, значит, столько копалась в хилой земской Сети…

– Взять то, что смогу взять, – Караш побарабанил пальцами по подлокотнику раскладного кресла. – Пока что ты предлагаешь мне взять для тебя то, что принадлежит тебе. А что получу я?

Я незаметно вытерла со лба пот. Раз дошло до торга – дело в шляпе. Хотя это еще как посмотреть… Табор Караша богат, его можно соблазнить разве что очень крупными суммами.

Но Рейка предлагала другое:

– Исключительное право на добычу в Мезенских аномалиях. Для тебя и всех твоих потомков или преемников.

Все мы на несколько секунд замолчали. Мезенская аномалия раз в пять больше Пинежской – и раз в десять богаче. Там пространства не для одной артели, а для целого конгломерата… И тот, кто будет его возглавлять, станет самым влиятельным артельщиком Севера.

Кажется, мне пора встрять. Вопросами высокой политики пусть занимается Рейка, а торгашество – это мое.

– И вооружение – по два ствола на рыло.

Караш, очарованный Рейкой, нехотя вспомнил и о моем жалком существовании, да и, кстати, о прочих приземленных материях:

– И полмиллиона денег.

– Триста тысяч!

Уруки не знают страха, да и экономической теории они тоже не знают. Но это совершенно не значит, что они лишены прагматизма!

– Четыреста пятьдесят.

– Четыреста, и Рейка тебя поцелует.

– Нет!!! – синхронно выпалили оба.

Я пожала плечами:

– Ну как хотите. Значит, просто четыреста тысяч денег.

– И возмещение расходов на модификацию техники, – быстро добавил Караш. – Оплата вперед.

– Идет.

Если мы проиграем, никакие деньги нам уже не понадобятся.

Глава 10
Подготовка к походу за пирогами входит в решающую фазу

– Гаечка, у тебе есть идеи, как бы нам раздобыть кофе? – жалобно спросила Рейка.

Вообще-то сестренка молодец, здорово сумела приспособиться к полевым условиям. Не жаловалась на удобства, которые здесь просто расположены на краю лагеря безо всякого намека на выгородку – уруки смутно понимают концепцию приватности. Не морща носик, ела из общего котла – лучше не спрашивать, что туда покрошили, а держать в уме, что поедание мяса разумных среди уруков считается дурным тоном, примерно как у нас ношение сандалий на носок. Наконец, Рейка вполне обжилась в нашей палатке, благо нам выделили обычную туристическую, а не шатер из шкур. Это к лучшему, потому что уруки не особенно хорошо обрабатывают шкуры.

Но вот без утреннего кофе человеку, который почти никогда не выходил из зоны обслуживания домашних искинов, тяжеловато.

Я ответила философским тоном:

– Что поделать, милая, обслуживания тут не предусмотрено. Урук может принести кофе в постель разве что своей женщине. Ну или той женщине, которую хочет видеть своей. А мы с тобой сейчас в гости напросимся к кому-нибудь…

Снаружи палатки донеслись тяжелые приближающиеся шаги, а потом голос Караша:

– Я тут вам кофе принес.

Я подмигнула Рейке, привычно натянула джинсы из положения «лежа на спине» и вылезла навстречу новому дню. Забрала чашечку кофе у Караша, который, едва глянув на меня, продолжил выжидательно смотреть на полог.

– Эй, Караш! – голос часового разрушил идиллию. – К нам тут баба какая-то. На грузовике.

– Баба? – удивился Караш.

– Ну, не баба, а этот, кхазад.

Принять тучного бородатого Гольдфагена за бабу! Своеобразное у уруков видение действительности. Это я думала, уже когда спешила к заросшей грунтовке, на ходу допивая кофе.

Грузовик Гольдфагена – старенький «Иртыш», обшитый листами ржавого металла – выполз из-за сопки. На крыше – пулеметное гнездо, но пулемета не было, только вертлюг сиротливо смотрел в небо.

Кхазад сидел за рулем, вжав голову в плечи, и хмуро зыркал по сторонам. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, развалился человек в камуфляже со скучающим лицом. Надеюсь, инструктор. К последнему созвону с Гольдфагеном я сообразила, что сама только стреляю неплохо, а в групповой тактике не шарю.

– Рудольф Карлович! – я распахнула дверцу кабины. – А я уж боялась, вы передумали.

– Передумал, – буркнул гном, грузно спрыгивая на землю. – Передумал раз десять. Двадцать раз передумал. Но слово есть слово. А слово кхазада… Да и пинегинская оптика – дельная вещь. Рассчитываю…

– Как договаривались. А что с Финкелем?

– С Финкелем все, – отрезал Гольдфаген. – Ты не хочешь знать подробности, я тебя уверяю.

Он не договорил, махнул рукой и зашагал к кузову. Я пошла следом. Для меня кхазад – старый добрый Рудольф Карлович, но я знаю, что контрабандисты сурово расправляются со стукачами.

Из-за фургонов уже высовывались любопытные уручьи морды. Неторопливо подошел Караш:

– Доброе утро, – кивнул он Гольдфагену.

– Добрым оно было, когда я в постели валялся, – проворчал кхазад, откидывая брезент с кузова. – А теперь – рабочее.

В кузове стояли ящики. Много ящиков. Деревянные, с трафаретной маркировкой, от которой у любого земского милиционера случился бы инфаркт. Я запрыгнула внутрь, взяла у гнома монтировку и поддела первую крышку. Внутри, на промасленной бумаге, лежали ровным рядком автоматные стволы. «Татариновы», упакованы по полдюжины… двадцать пять ящиков, как и заказано. Рядом – цинки с патронами.

– Красота-то какая, – выдохнула я. – А мой особый заказ?..

– Обижаешь! В кабине. Два!

Я кивнула. Два армейских негатора – это меньше, чем хотелось бы, но все-таки на два больше, чем ноль.

Сзади послышался тяжелый топот – подвалили любопытные.

– Бубхош глоб! – заорал кто-то. – Это чо еще за хрень?

– Гайка, это нам? – взвизгнула девица, та самая, что просила меня сломать радиоприемник. – Взаправду нам?

– Взаправду, – я извлекла автомат, передернула затвор. – Если научитесь пользоваться.

Уруки облепили грузовик со всех сторон. Желтые глаза горели восторгом, руки тянулись к ящикам. Кто-то уже стащил магазин и пробовал его на зуб, кто-то вертел в руках гранату, разглядывая ее, будто это экзотический фрукт.

– Порохом пахнет, – глубокомысленно изрек старый урук со шрамом через все лицо. – Хороший запах, приятный.

И тут раздался звук плевка.

Он был негромким, но его услышали все. Толпа расступилась, пропуская Варга.

Этот громила, наверное, лишь чуть обогнал меня по возрасту. Высокий даже по уручьим меркам, плечи – косая сажень, на лице и руках – татау, еще свежие, с чуть воспаленной кожей по краям. Черные волосы заплетены в дреды. Не глядя по сторонам, он подошел к грузовику, взял из ящика автомат, повертел в руках… и с презрительной гримасой бросил обратно.

– Трусливое железо, – голос у Варга был раскатистый, звучный. – Воин смотрит в глаза врагу, а не прячется за версту.

Он развернулся и пошел прочь. Толпа загудела. Я тревожно оглянулась на Караша. Он не мог спустить такого демонстративного неуважения. Все ведь понимали, что автоматы появились здесь по его распоряжению.

– Варг, – голос вождя звучал ровно, даже расслабленно. – А ну-ка вернись.

Тот не в ту же секунду, но остановился.

– Скажи, что ты видишь в этом железе? – Караш шагнул к грузовику, взял тот самый автомат, который Варг швырнул в ящик. – Расскажи нам. Мы послушаем.

Варг медленно, как будто нехотя, повернулся.

– Я вижу хрень для трусов, – ответил он. – Нажать на спуск может любой слабак. А воин должен подойти вплотную. Должен видеть зрачки врага, когда кард входит в плоть.

Оба мужчины рефлекторно заняли позы готовности к драке – подались вперед, напрягли полусогнутые руки, сжали ладони в кулаки. Твою ж Галадриэль, вот только поединка за власть мне сейчас не хватало! Нормальная для уруков смена вождя, но не сейчас же, когда у нас счет шел на часы.

– Это все, конечно, очень возвышенно, – заорала я из кузова. – Вот только враг раньше увидит твои зрачки в прицел снайперской винтовки. Или через камеру дрона. Красивая смерть, Варг. Героическая. Такую ты хочешь? Здесь это запросто тебе устроят, прям как два пальца обоссать!

Он глянул на меня, как на докучливое насекомое, и не снизошел до ответа.

– Ты сейчас заступаешь в караул, верно? – хмуро спросил его Караш.

– Ну да, – ответил Варг.

– Вот и ступай караулить. Остальные – за разгрузку! После будем учиться обращаться с этим…

Он запнулся, забыв слово.

– С огнестрелом, – подсказала я. – С «Татариновыми».

– С татаринами, – проворчал старый урук с седой косой. – Бубхош глоб, язык сломаешь.

Но автомат взял и принялся с любопытством разглядывать.

* * *

Первый день тренировок я запомнила надолго.

Инструктора – отставного военного – Гольдфаген нанял в Архангельске. Фамилия у него была Бирюков, а левый глаз – стеклянный, но правым он сверлил уруков так, будто они были не двухметровыми глыбами мышц, а зелеными новобранцами. Обычно люди перед уруками робеют и теряются, но Бирюкова выручал многолетний опыт инструкторской работы. Салаги есть салаги.

– Автомат Татаринова – оружие надежное и простое. С ним справится даже ребенок. Чтобы автомат стал вашим другом, надо соблюдать три правила. Первое – правильно держать. Второе – беречь. Третье – вовремя перезаряжать. Приступили.

Он взял автомат, показал хватку: приклад в плечо, левая рука на цевье, правая на пистолетной рукоятке.

– Попробуйте.

Первый урук, здоровенный детина с вязью татуировок на груди, взял автомат уверенно, но по привычке сжал его так, будто это был кард – хват на грани дробящей силы. Приклад жалобно хрустнул и треснул у горловины.

– Я ж сказал: держать, а не давить, – Бирюков даже бровью не повел. – Следующий.

Второй, постарше, с сединой в дредлоках, взял автомат аккуратно, приноровился. Но его пальцы – толстые, со старыми шрамами – едва пролезли в спусковую скобу, а там и вовсе застряли в ней. Бирюков молча подошел, легким движением высвободил его руку и похлопал по плечу:

– Не спеши. Палец вдоль скобы, пока не надо стрелять. Следующий.

Третий – молодой и быстрый, с горящими желтыми глазами – принял оружие, мгновенно вскинул к плечу, примерился. Все сделал правильно, кроме одного: от усердия он намотал ремень на кулак так, что ткань не выдержала и треснула.

Бирюков вздохнул – в первый раз за этот долгий день:

– Ремонт. И запомните: сила не в том, чтобы все ломать… Продолжаем!

– Бирюков, – не выдержала я часа через два, – насколько вообще все безнадежно?

– Нормально, – ответил он, даже не обернувшись. – Бывало и хуже. Один раз призывники пулемет утопили. Вместе с собой. Эти хоть не тонут.

– Ну да, – вздохнула я. – Тонуть тут негде, водоема нет.

К вечеру, когда сгустилась легкая хмарь, мы устроили учебную тревогу. Идея была простая: уруки сидят у костров с автоматами в обнимку, а я пускаю сигнальную ракету. Они должны занять оборону вокруг лагеря и открыть огонь по заранее расставленным макетам.

Ракета взвилась. Уруки вскочили. Все как один дружно побросали автоматы, выхватили карды и ломанулись в темноту – рубить макеты в капусту.

Я сидела на крыше фургона и мрачно наблюдала истребление невинных мешков с ветками. Подошел Бирюков, его стеклянный глаз поблескивал в отсветах костра.

– Инструктор, – сказала я обреченно. – Ты это видишь?

– Вижу, – кивнул он.

– И что скажешь?

– Скажу, что воины они отличные, – Бирюков почесал затылок. – Реакция молниеносная, ударная группа сработала бы четко – если бы враг был с кардами. А против огнестрела их тактика не годится. Им нужно перестроить мышление. Понять, что теперь война по-другому идет. И это сложнее, чем научиться стрелять.

Я уставилась на него:

– И ты так спокойно об этом говоришь?

Бирюков пожал плечами:

– А чего кипятиться? И не таких учил.

– Да как ты их научишь, если они при первой тревоге автоматы побросали⁈

– Научу, – меланхолично ответил Бирюков. – У меня знаешь какой контингент бывал? Алкоголики, бомжи, уголовники. И тех за три месяца в солдат превращал. А эти… – он кивнул в сторону темноты, где радостно орали уруки, рубящие макеты. – Эти – воины от природы. Рефлексы у них правильные. Привыкнут к стволам – станут живой смертью. Не зря Государь запретил огнестрел этому безумному народу…

Я знала, что ни один нормальный человек за эту работу не взялся бы, но Гольдфаген нашел нам того, кому деньги были нужны до зарезу.

Бирюков достал папиросу, прикурил от тлеющей головешки, затянулся и добавил:

– Через неделю будут стрелять лучше, чем опричные курсанты. Спорим?

– На что?

– На ящик авалонского вискаря.

– Идет.

Как раз отдам тот ящик вискаря, который задолжал мне Лом.

Мы стукнулись локтями. Бирюков даже не улыбнулся, но в живом глазу промелькнуло что-то похожее на азарт.

* * *

Я осматривала технику, и с каждой минутой сомнения одолевали все сильнее.

Мотоциклы у уруков были – мое почтение! Низкие, широкие, сбитые на совесть. Двигатели от списанных вездеходов; рамы, заваренные так, что в жизнь не разломаешь; колеса с глубоким протектором, способные вытянуть из любой трясины. Каждый байк был собран вручную, под конкретного хозяина.

Но для штурма укрепленного имения они не годились. Одна пулеметная очередь – и адьес, амигос, как говорят в Арагоне.

Фургонов было три. Один – обшитый броней пассажирский автобус, второй – грузовик с будкой, разрисованной черепами, третий – кадавр, сваренный из трех разных машин, который мог ездить только потому, что уруки, видимо, укрепили его какими-то шаманскими ритуалами.

– Мощные? – спросила я бритого механика в прожженной кожаной куртке. – Тащить броню смогут?

– Эти? – механик гордо погладил капот «кадавра». – Эти чего хошь потащат. У меня там движок от «Таежника», коробка от танка, подвеска усиленная.

Я опустилась на корточки, нашла палку и начала чертить на песке:

– Смотри. Вот это – фургон. Мы обвешиваем его броней – вот тут, тут и тут. Тяжелая броня спереди, легкая по бокам. Здесь – пулеметная турель, на крыше. Здесь – бойницы, чтобы можно было стрелять изнутри. Вопрос: сколько это будет весить?

Механик задумался, шевеля губами.

– Ну… много, – выдал он наконец.

– Гениально. А если мы добавим броню на колеса, чтоб не прострелили резину?

– Еще больше.

– А если поставим второй слой на радиатор?

– Бубхош Глоб, Гайка! – механик взвыл. – Зачем ты такая жестокая?

– Жестокая, – согласилась я. – Потому что без брони соваться под пулеметы – проще сразу самим застрелиться. Но если мы перегрузим твою колымагу, она развалится на полдороге. Или встанет, и мы окажемся великолепной мишенью. Поэтому мы сейчас сядем и посчитаем.

– А считать я не умею, – обиженно сказал механик.

– Зато я умею. Тащи бумагу. Или туалетную бумагу Или бересту. На чем у вас тут можно писать?

Чистой бумаги не нашлось, только старый атлас дорог Русского Севера и потрепанная книжка «В фейерверке страсти» – интересно, и кто это тут балуется таким чтивом? Покопавшись в фургоне, я разыскала постер с весьма скудно одетой рыжей эльфиечкой. Мы расстелили его на капоте эльфиечкой вниз, и я принялась чертить, считать, прикидывать. Механик сначала стоял рядом с независимым видом, но потом втянулся. Уруки – они такие: если видят, что дело интересное, включаются по полной.

К вечеру у нас был план переделки всех трех фургонов.

* * *

Второй день тренировок прошел немногим лучше первого, хотя сдержанный оптимизм Бирюкова успокаивал. Рейка нашла себе неожиданное занятие: она бродила вокруг лагеря и собирала цветы, из которых плела венки. Потом взялась за что-то и вовсе странное: достала где-то пачку маленьких пластиковых пакетов и стала наполнять водой из ручья. Что ж, не предается меланхолии – и ладно. Чем бы дитя ни тешилось…

Я заметила, что Варг и несколько молодых уруков к тренировкам Бирюкова не присоединились. Скверно, что сегодня их стало ощутимо больше, чем вчера. Это еще не был прямой мятеж против Караша – свои работы по лагерю они исполняли, у уруков с этим строго. Но обстановка становилась напряженной. Я понимала, что воины табора пойдут в бой с Мезенцевым не за мной, а за своим вождем. А если усомнятся в Караше – просто не пойдут.

Когда уруки шумною толпой вернулись с тренировки, Рейка вышла навстречу им, сжимая в руках три венка, и звонко сказала:

– Урук-хай, давайте играть в игру!

Полсотни пар желтых глаз уставились на Рейку, но она ничуть не смутилась:

– Первое состязание – на меткость. Кто за три выстрела собьет больше шишек с сосен, тот получит этот венок из ромашек и клевера. Второе – на ловкость. Кто первым разберет и соберет автомат, того я награжу венком из васильков и пижмы. А потом, – Рейка подкинула на ладони пакет с водой, – мы будем бегать и бросать друг в друга эти пакеты! Кто последний останется сухим, получит венок из поляники и зверобоя. Начинаем! Встаем здесь, по эту сторону ручья! Стреляем во-он в те сосны! Гайка, покажи пример!

Я улыбнулась, выхватила пистолеты и сбила две шишки двумя выстрелами, а третью пулю нарочно пустила мимо: не стоило отнимать победу у тех, кто только вчера впервые взял в руки огнестрел.

Уруки охотно включились в игру, почти час лагерь оглашали выстрелы, мат и азартные вопли. Кажется, несколько ребят отошли от костра Варга и присоединились к веселью. Сам он так всю дорогу и наблюдал за игрой с суровой миной, демонстративно затачивая свой кард.

– У тебя скоро будет армия, Пинегина, – Бирюков подкрался со спины так, что я не заметила. – Всего несколько дней…

– Хорошо. Ты получишь сполна гонорар, который обещал тебе Гольдфаген. А когда мы возьмем имение Мезенцева – я заплачу еще вдвое против этой суммы.

– Если вы возьмете имение Мезенцева.

– Нет. Когда. Я верю в нас.

Впервые за долгое время я легла спать с ощущением, что все идет правильно и победа уже очень близка.

А на другой день наш лагерь атаковали с воздуха.