Текст книги "Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)

Глава 2
Я отдаюсь разнузданному материнскому инстинкту

Горгон двинулся на нас. От каждого шага чудовища скала сотрясалась.

На «Рыси» я бы ушла… одна. Не вариант.

– Рассредоточиться! – крикнула я и нырнула за обсидиановую глыбу.

Хвост Горгона – обрубок с костяной булавой – снес глыбу через секунду. Осколки брызнули в лицо, поцарапали щеку, если бы не очки, выбили бы глаз. Я упала, перекатилась и выскочила с другой стороны.

Тарик ушел вправо. Он скользил между скал с текучей грацией, на которую способны только уруки. Кард наизготовку, глаза прищурены.

– Гайка, отвлекай! – заорал он. – Я зайду с брюха!

– Принято!

Я вскинула оба пистолета и принялась палить – в морду, в грудь, в трещины брони. Синяя кровь брызнула фонтаном, но горгон даже не замедлился. Тогда я швырнула в него сырой эфир – моя техномагия тут не годилась, это был грубый сгусток чистой маны. Он ударил монстра в морду, обжег, заставил зарычать и замереть – на пару секунд, но Тарику хватило. Урук проскользнул под брюхо и взмахнул кардом. Лезвие вошло в серую кожу – глубоко, почти по рукоять. Синяя кровь хлынула на песок. Горгон взревел, дернулся и завалился на бок.

– Бей, пока не встала! – заорал Тарик, придавленный тушей.

Я перезарядила пистолеты и снова принялась стрелять и бить эфиром. Горгон выл на какой‑то неестественной частоте и медленно поднимался, но бок был уже в синей крови, из спины торчали осколки брони. Единственный глаз метался по сторонам.

Горгон поднялся на лапы – и Юсуф раскинул руки. Эфир сгустился в воздухе и заискрил. Копье из спрессованного воздуха ударило Горгона прямо в раскрытую глотку, вошло внутрь и разорвалось. Глухой хлопок – и из пасти брызнула синеватая жижа вперемешку с осколками зубов.

Монстр замер. Глаз остекленел. Тарик торжествующе заорал. Могучие лапы горгона подкосились, он шагнул вбок, еще раз вбок… к краю скалы. Чудовище завалилось и рухнуло вниз. Туда, откуда мы прибыли, на ровную гладь зыбучего песка, который с влажным чмоканьем принялся поглощать добычу.

Вопль Тарика из победного вмиг стал гневным и горестным:

– Не‑е‑е‑ет!

Как в дурной авалонской мелодраме, чесслово.

У меня сердце колотилось в районе горла, я не могла прийти в себя от радости, что мы живы – а Тарик свесился с края скалы и едва не бросился вслед поверженному монстру.

– Это же был целый горгон, ска! – бесновался урук. – Один только глаз – три тыщи дирхам, ять! Когти! Ливер! Всем хватило бы на «Врата»! Все, все просрали врот!

Наконец он выдохся, и сделалось тихо, только ветер шуршал стеклянной крошкой. Юсуф стоял рядом со мной, весь погасший. Я положила ему руку на плечо, сжала, сказала:

– Главное, что все живы. Пока мы живы, все можно исправить.

И тут из недр скалы раздался… вой? Стон? Плач? Мы трое, не дожидаясь команды, схватили оружие наизготовку. Скверно, если там второй горгон, мы с Принцессой с пустыми резервами…

Урук с кардом уже мчался на шум. Мы сперва услышали его крик, снова торжествующий а потом увидели…

Щенок сидел в расселине, куда не доставал ветер. Мать спрятала его там перед тем, как выйти к нам.

Он был размером с овчарку. Броня еще не затвердела – серо‑голубая, почти мягкая на вид, с редкими вкраплениями блестящего обсидиана на спине и загривке. Глаза огромные, желтые, с вертикальными зрачками. Одна лапа сломана. На боку глубокая рваная рана. Хвост короткий, толстый – детская версия материнского орудия, без шипов, без булавы, просто бугорок, который дергался, когда щенок пытался встать.

– Потрошить не будем, – отчего‑то решил за всех Тарик. – Так и отвезем. За целую тушу больше дадут.

Сама не понимая, зачем, я подбежала к щенку, опустилась на колени, обхватила скулящее тельце руками. Щенок потянулся ко мне и лизнул щеку, рассеченную осколком, из раны все еще стекала кровь.

– Горло ему перережь, – посоветовал Тарик, – чтоб не дергался.

Прижавшийся ко мне щенок был теплым и мягким.

– Я тебе сейчас горло перережу, – услышала я свой голос. – Чтоб не дергался.

– Эй, Гайка, ты чего? – опешил урук. – Это ж хабар! Бабло наше за сегодняшний выезд! А, ты думаешь, за живого на рынке больше дадут? Так не довезем же, ерзать будет!

– Довезем. Живого. Я так сказала.

– Слы‑ышь, ты это чо?

– Оставь ее, – вмешался Юсуф. – Женщины, они… такие. Для них есть вещи поважнее любых денег. Но ты же понимаешь, Гая, что это горгон, тварь из аномалии? Ты не сможешь взять его к себе домой. Разумные не могут долго находиться в аномалии, а твари – вне их.

В этом был резон, но что‑то здесь не сходилось. Не то чтобы у меня было много опыта с аномальными тварями, но этот щенок… он не выглядел уменьшенной копией горгона, даже с поправкой на универсальные для всех живых созданий атрибуты детства. Отчасти он напоминал… просто собаку. Настоящую собаку. Глаза странные, но их совершенно определенно два. А у горгона был один, посередине шипастого лба, то есть наверняка так и было задумано.

Я оглядела расщелину, где гóргон – или это была горгóна? – пытался спрятать щенка. В углу песок был темнее обычного… похоже, влажный.

– Скажи‑ка, Юсуф, твари из этой аномалии нуждаются в воде?

– Твари Стеклянного ада? Едва ли. Здесь и воды‑то почти нет. Разве что…

– Разве что в зыбучих песках, или рядом с ними?

Не дожидаясь ответа, я метнулась к «Рыси» за флягой, налила немного драгоценной воды в ладонь и протянула щенку. Тот глянул на меня влажными желтыми глазами и потянулся к моей руке теплым шершавым языком.

Принцесса посмотрел на меня, скривил красиво очерченные губы и негромко сказал:

– Замуж тебе надо, лалла.

Забавно, раньше Юсуф так меня не называл, хотя почти все местные обращались к иностранкам так. Это значило что‑то вроде «почтенная женщина».

– Спасибо за тактичный и своевременный совет, но замужем я уже побывала. Мало никому не показалось, – я встала и взяла щенка на руки. – Едем, а то темнеть начнет скоро. Принцесса, садись к Тарику, по обычному песку «Волкодав» вас вывезет. А эту тварь я никому не отдам.

И что‑то в моем голосе прорезалось такое… в общем, спорить никто не стал.

* * *

– Великолепный экземпляр щенка горгона, – щебетал лекарь, тот самый, который лечил меня от солнечных ожогов, а потом укреплял кожу. – Полукровки, разумеется… Несколько ранений и общее истощение, совмещенное с обезвоживанием.

Лекарь щупал мою собаку, лежащую на смотровом столе. От его неосторожного движения щенок жалобно заскулил. Я машинально погладила его по холке: потерпи, родной, так надо.

– Вы сможете его выходить? Поставить на ноги… то есть на лапы?

Лекарь почесал лысую голову под феской:

– Тебе исключительно повезло, лалла. Выходить горгона‑метиса – работа непростая, но я способен с ней справиться…

Лекарь вел прием в шатре на прилегающей к рынку улице Шу‑Каима. Шатер – это вечно пыльная плотная ткань, натянутая на жерди из высушенной пальмы. Вместо дверей – разрез, который хозяин завязывает, когда хочет уединения.

Улицы в Шу‑Каиме не мостили, вместо твердого покрытия между шатрами и редкими каменными домами пролегали утоптанные тропы. Вдоль троп располагались торговые ряды, если это слово применимо к кускам ткани, расстеленным прямо на земле. На них раскладывали товары: майки с принтами, ампулы с мутными жидкостями, патроны, запчасти. Цену никто не писал, ее называл торговец, глядя тебе в глаза.

Шу‑Каим жил сталкерами и для сталкеров. Местные говорили на смеси авалонского, русского, галльского, нуэво латино и еще черт знает какого, некоторые перемежали слова мертвых языков уручьими ругательствами. Что характерно, в Стеклянный ад местные сами не ходили, предпочитая наживаться на пришлых дураках, которые искали там счастья. Несмотря на атмосферу яркой нищеты, деньги здесь водились. Сталкеры, вернувшиеся из Ас‑Сараб с трофеями, не жалели дирхамов на хороший ночлег, горячую еду и сомнительные развлечения. Да и обязательный минимум для выхода в пустыню – вода, электричество, защитные очки – влетал в деньгу. Единственное, что здесь было бесплатно – жара и песок. И еще, пожалуй, сдохнуть можно бесплатно, эта опция доступна каждому.

– Для исцеления животное придется оставить здесь на неделю, – важно изрек лекарь. – Его лечение стоит пятьдесят дирхамов. Но для прекрасной и отважной лаллы я сделаю хорошую скидку – тридцать пять дирхамов.

О, как раз столько у меня есть! Хоть я этого и не ожидала, Тарик вчера отдал мне треть суммы, вырученной за продажу фрагментов кусайр, вывезенных на «Волкодаве» – только эта часть нашей добычи и уцелела. «Я, в отличие от некоторых, слово свое держу и добычу делю на всех врот», процедил урук.

Удачно, что лечение щенка обходится мне недорого!

Хотя… что‑то уж слишком недорого. Это подозрительно. Если в Шу‑Каиме при совершении сделки тебя не пытаются ободрать как липку – возможно, ты чего‑то не знаешь, и товар тут на самом деле – ты.

Зачесалась коленка. Я глянула на нее и тихо выругалась – кожа наливалась уже знакомой краснотой. Этот лекарь обещал, что его защита от солнца будет действовать минимум год! А прошло около недели.

Лекарь принялся заворачивать животное в не особенно чистый коврик. Щенок притих, не сводя с меня доверчивого взгляда.

Я быстро оценила обстановку: лекарь – довольно хилый мужик, судя по ауре, пустоцвет. В шатре мы вдвоем, хотя, конечно, никакой реальной изоляции нет, одна видимость. Слышно, как на улице ревет ишак, бодро переругиваются заезжие уруки – «сам хлебало завали, ублюдок!» – и шипит масло на сковороде в соседней харчевне. Да, если жучила позовет на помощь, услышит весь Шу‑Каим. Но это не повод терпеть то, что он тут устраивает!

Понятно, у сталкеров судьба такая – за все платить втридорога; но все‑таки надо получать именно то, за что заплачено! Я шагнула к лекарю и ударила его ступней в голень, рассчитав, чтобы упал он в сторону от кушетки, на которой лежал мой щенок. Магрибинец взвыл, но как будто для порядка – не особенно громко и без удивления. Я аккуратно пнула его пару раз по ребрам – не сильно, просто чтобы обозначить позиции – и уселась ему на грудь, бедрами прижав руки к корпусу. Дружелюбно улыбнулась и обхватила пальцами его рельефный выступающий кадык.

Вот теперь можно начинать переговоры.

– Ну, рассказывай, что ты на самом деле собираешься делать с моим щенком. Вернее, собирался.

– В тебя дух пустыни вселился, лалла? – Лекарь старательно изображал негодование. – Сейчас же прекрати буянить и отпусти меня, или я позову братцев!

Я задумалась. Полиции или милиции в Шу‑Каиме не было даже в теории, но у входа на рынок вечно сидела, попивая мятный чай, группа быковатого вида крепких мужчин. Конечно, пистолеты, как всегда, при мне, и эфирный резерв полон – наверняка я смогу их раскатать. Но все‑таки лучше обойтись без резни, если есть такая возможность. В массовое истребление врагов я на Севере уже наигралась.

– Разумеется. Зови своих братцев, – я дружелюбно улыбнулась. – Расскажу им, что ты пытался провернуть сделку с щенком горгона в обход их.

Лицо лекаря побледнело, а потом пошло красными пятнами. То ли я угадала, то ли он понимал, что братцы поверят скорее не впутанной в местные дела иностранке, чем ему, жучиле эдакому.

– Но мы еще можем избежать неприятностей, – продолжила я. – Если ты честно расскажешь мне, в каком состоянии щенок и что для него можно сделать.

– И почему ты так гневаешься, лалла? – Лекарь бешено завращал глазами. – Все как договорено, как обещано! Поставлю я на ноги твоего горгона!

Это звучало неубедительно. Я жизнерадостно ухмыльнулась и чуть усилила – давление на кадык. Это еще не больно, но уже чудовищно некомфортно.

Лекарь захрипел, потом выдавил:

– Что может сделать скромный пустынный целитель? Это животное не жилец, лалла. Просто не хотел тебя расстраивать.

– Меня не так‑то легко расстроить. То есть ты его вылечить не можешь? Значит, собирался втихаря продать на компоненты, а мне сказать – мол, ничего не смог сделать?

Судя по гневу Тарика, стоимость целого горгона была изрядной даже по меркам богатого на хабар Шу‑Каима.

– Не на компоненты, – прохрипел лекарь. – Целиком продать. Все равно твой горгон умирает… Я могу перевязать раны, но, пойми, лалла, беда этого создания залегла глубже. Он метис, плод противной природе связи и потому нежизнеспособен. Лучше поищи, где сможешь продать его. Больше выручишь.

– Я тебя самого продам на компоненты, – ласково сказала я. – Хотя едва ли много выручу за твои гнилые потроха. Раз ты не можешь вылечить щенка – то кто может?

– Если только Умма аль‑Гуль, – прохрипел лекарь. – Не сможет она – не сможет никто.

Похоже, это скорее прозвище, чем имя. «Умма» – мать. Чья она мать?

– Умма аль‑Гуль, – повторил он, видя, что я не поняла. – Мать чудовищ. Химеролог. Занимается редкими мутациями, изучает и выращивает тварей из Стеклянного ада. Если кто‑то в силах излечить детеныша горгона, то только она. Отпусти бедного лекаря, лалла…

– Эта Умма, она живет здесь, в Шу‑Каиме?

– Нет. Она живет в пустыне, одна. Говорят, у нее была семья, но погибла во время выброса. С тех пор только она и ее… подопечные. Она живет в пещерном оазисе. Отсюда часа три езды.

Значит, на «Рыси» – полтора.

– Отпусти же меня, лалла, – заныл лекарь. – Я все рассказал. Я собирался отвезти горгона к Умме аль‑Гуль – она заплатила бы, у нее есть золото. Но ты можешь сделать это сама. Только отпусти.

Я опять заметила красные пятна на своих голых руках и подступивший к коже знакомый зуд. И неприятный озноб.

– Отпущу, если сделаешь, что обещал. Ты обещал мне защиту от солнечных ожогов на год. А твое снадобье действовало от силы неделю.

– Прости, лалла, но это все, на что хватило моего искусства. Вы, северянки, такие нежные…

Я нежно сдавила ему кадык. Однако наша псевдоэротическая поза уже успела меня утомить. Пора принять решение…

– Разойдемся так. Ты возвращаешь мне деньги за лечение кожи – нехорошо обманывать клиентов. Неумно, главное – расчет, что через неделю они уже сдохнут в Стеклянном аду, оправдывается не всегда. Так что ты выдашь мне полный флакон того снадобья – буду сама о себе заботиться. И перевяжешь щенка как сможешь. А потом покажешь на карте, где живет эта Мать чудовищ. Тогда я оставлю тебя в покое и не стану рассказывать рыночным братцам о твоих милых маленьких проказах.

– Ты меня без ножа режешь, лалла, – прохрипел лекарь. – Никогда прежде я не умолял женщину слезть с меня… Но если ты меня отпустишь, я дам тебе все, что ты требуешь!

По мелькнувшему в глазах жучилы облегчению я поняла, что, кажется, продешевила. Впрочем, хотя мой кошель теперь неприятно легок, заработок вымогательством на рынке в мои жизненные планы не входил.

Глава 3
Выясняется, что Родина меня не забыла

– Потерпи еще немного, малыш, – я погладила скулящего питомца. – Мы уже почти на месте… в теории!

Под моим пристальным взглядом жучила‑лекарь смазал щенка вонючей мазью и перевязал, после чего тот явно стал чувствовать себя получше. Выражение боли ушло из желтых глаз, малыш начал смотреть по сторонам с некоторым интересом и время от времени лизал мне щеку. У лекаря же я добыла пипетку, из которой щенка стала достаточно удобно поить – к сожалению, только водой, от козьего молока он отказался, хотя в Шу‑Каиме за него запросили столько, словно козы были бриллиантовые. Я решила не тратить драгоценное время на дальнейшие эксперименты с питанием, а добраться поскорее до химеролога.

До указанной лекарем скалы среди пустыни я доехала быстро, а теперь катаюсь вокруг нее битый час, потому что никакого намека на дверь или проход тут не обнаружилось. Вечерело, палящий зной стремительно сменялся дубаком – но тельце у меня на коленях становилось все более горячим. Не знаю, какая у горгонов нормальная температура тела, но щенок явно выглядел все более слабым. И вряд ли проблема была исключительно в ране, та оказалась неглубокой. Кажется, малыш был болен, и его состояние ухудшалось на глазах.

Я в отчаянии воззрилась на неровную поверхность красноватой скалы.

– Эй, ну как тебя, Сезам! Сим‑Сим! Кус‑кус‑би‑салям! Хорош демонстрировать загадочную восточную натуру! Открывайся давай, у меня тут детеныш болеет!

Скала ответила мне презрительным молчанием. Я отпустила руль, чтобы поудобнее перевязать покрывало, которым закрепила щенка у себя на груди. Малыш принялся подвывать, но не жалобно, а… требовательно? Поймав мой взгляд, он высвободил из складок ткани переднюю лапу и махнул влево, на северо‑запад.

– Ты знаешь, куда нам ехать? – изумилась я. – Ладно, показывай дорогу… У меня все равно нету идей получше.

Удивительно, но понимать щенка оказалось ничуть не труднее, чем речь местных уличных торговцев. Ориентируясь на интонации его воя, я объехала часть гряды и остановилась напротив ее участка, который ни на вид, ни на эфирном плане ничем не отличался от всех прочих. Однако здесь щенок дважды тявкнул. Тут же со скрежетом пришли в движение скрытые от глаз механизмы, и в отвесной скале открылся прямоугольный проем.

Если честно, я ожидала, что химеролог Умма аль‑Гуль, Мать чудовищ, окажется загадочной восточной красавицей в халате и чадре, обвешанной драгоценными амулетами. Однако в проеме стояла невысокая женщина лет пятидесяти в рабочем комбинезоне, с собранными в хвост седыми волосами и хмурым лицом без тени косметики. Внешность европейская, никакой экзотики. Она небрежно швырнула к колесам"Рыси' звякнувший мешочек:

– Здесь тысяча дирхам золотом. Отдавай животное и уезжай.

Странно, но на щенка она даже не взглянула – словно и без того отлично знала, кого я ей привезла. А ведь на поверхности скалы нет никаких скрытых камер, я как техномаг непременно заметила бы их!

– Э‑э‑э, не так быстро… – проявила чудеса дипломатии я. – Вы ничего не перепутали? Предполагается, что я вам заплачу за лечение своего питомца…

Денег у меня практически не осталась, я думала как‑нибудь договориться в долг… в общем, пока поднимать этот вопрос было преждевременного.

– Ты не сможешь содержать потомка горгона, – Умма аль‑Гуль не особенно старалась скрыть раздражение в голосе. – Ты даже мои услуги лекаря оплатить не сможешь. Оставь щенка, забирай деньги и проваливай. Ему срочно нужна помощь.

Вообще‑то я не робкого десятка и не соглашалась со многим из того, что мне навязывали. Но не когда у меня на руках тяжело больной зверек! Я с первого взгляда стала считать его… нет, не собственностью, за собственность я как раз привыкла драться. Другом мне стал этот монстр, вот кем. Поэтому я не буду тратить время на препирательства с единственным человеком, который способен ему помочь! Потом вернусь с деньгами, найду способ договориться.

А сейчас я медленно слезла с мотоцикла, стараясь не потревожить больное животное, и подошла к замершей в проеме женщине. Протянула щенка ей… и тут малыш заскулил, засучил лапками и лизнул мое лицо.

– Ну что с вами делать, – вздохнула Мать Чудовищ. – Входите оба… Но учти, бесплатно я не работаю! За тобой будет долг.

– Я расплачусь, – быстро сказала я. – Привезу любые деньги. Из‑под земли достану!

– Это потом. А пока подбери‑ка мои, раз не хочешь забирать…

Я послушалась, и мы вошли в скальный коридор. Благодаря покрывалу на груди я смогла высвободить левую руку, чтобы вкатить"Рысь' внутрь. Женщина небрежно провела ладонью по стене, и тяжелая дверь на нами встала на место.

Мы оказались в длинном, вырубленном в скале коридоре, тускло освещенном потрескивающими люминистцентными лампами. Никаких ковров, подушек или кальянов – голый камень, кое‑где укрепленный металлическими балками. В нем была вырублена просторная ниша с походной плиткой и алюминиевой посудой. Похоже, кухня совмещена с лабораторией: банки с реактивами соседствуют с заварочным чайником. Сухие травы пучками висят над стеллажами с пробирками. Дверь в конце коридора массивная, металлическая, с герметичным затвором. За ней, судя по приглушенным звукам и вибрации, работает генератор… и что‑то еще. Я прямо‑таки нутром почуяла, что в это мне вникать не стоит.

– В операционную все равно не впущу, – строго сказала Умма аль‑Гуль. – Обождешь тут.

И указала на деревянный ящик, накрытый циновкой.

Странно, но теперь щенок позволил передать себя в руки врача безо всяких протестов. Тяжелая дверь за Уммой закрылась, и я осталась наедине с мыслями о том, что мой найденыш еще совсем ребенок и очень болен – но, кажется, не по‑животному разумен.

* * *

– Щенок спит, – сказала Умма аль‑Гуль, тщательно моя руки над алюминиевым тазом. – Операция прошла успешно…

– О, значит, я могу сейчас его забрать?

Женщина сурово посмотрела на меня:

– Эта первая операция из серии. И потом понадобится длительное лечение иными средствами. Если у меня будут причины за него взяться…

Я нахмурилась, но решила пока проигнорировать последнюю реплику и спросила:

– А что с ним случилось? Отчего он так болен?

Умма насухо вытерла руки льняным полотенцем и уселась напротив меня за стол из поддонов. Налила себе из пузатой оплетенной бутыли темную жидкость, даже не подумав предложить мне.

– Вы, пришлые искатели приключений, ездите в Стеклянный ад за побрякушками и представления не имеете, с чем сталкиваетесь на самом деле… Ты знаешь, что разумные не могут долго жить в аномалиях, а хтонические твари – вне аномалий?

– Да‑да… А мой щенок?..

– Он – полукровка. Полагаю, плод связи хтонического создания с животным. Этого вообще не должно было произойти, но весной в пустыне случается и не такое… Если, конечно, его родителями действительно были неразумные твари, а не кто‑то иной, принявший на время животную форму… О таких вещах рассуждать не стоит, некоторые силы не любят, когда их поминают всуе.

– Иногда мне кажется, этот щенок… разумен.

Умма жестко усмехнулась:

– Те, кто называют себя разумными, переоценивают и сам разум, и свое исключительное на него право. Предлагаю свернуть беседу о материях, в которых ни ты, ни даже я ничего не смыслим. Только я, в отличие от тебя, осознаю границы своего невежества.

– Да, ты права, Умма Аль‑Гуль, – смиренно согласилась я. – Скажи лучше, что тебе нужно, чтобы вылечить моего питомца?

– Сначала я вживлю щенку эфирный регулятор – без него он просто не сможет находиться вне аномалии. Потом займусь лапой: осколки придется убрать, вместо них поставлю штифт, через два месяца пациент забудет о переломе. Рану затяну пленкой, она рассосется сама. Сложнее будет с детоксикацией, она займет около месяца. Капельницы нужны каждый день. Потом иммунизация и специальное питание, рецепт слишком сложный, чтобы тебе объяснять. Так что забрать щенка можно будет не раньше, чем через два месяца. И мне понадобится около… пяти тысяч дирхамов.

Я с трудом удержалась от того, чтобы присвистнуть. В моем кошельке звенело полсотни монет достоинством в один дирхам.

– И это я еще не требую денег за свою работу, – припечатала Умма. – Случается, что судьба стучится в дверь, это тот случай. Но придется покупать компоненты у ветров пустыни… так называют настоящих сталкеров Стеклянного ада, не тот пришлый сброд, который толкается в Шу‑Каиме. Только ветры пустыни способны найти и доставить по‑настоящему ценные составляющие, о них такие, как ты, даже представления не имеют… Хоть ты моего совета и не просила, но я его дам – прекращай болтаться по Стеклянному аду. Никакого толку не будет, только головушку сложишь почем зря, а тебе еще лечение щенка оплачивать.

Я почесала репу:

– Совет, прямо скажем, не особенно уместный именно тогда, когда деньги нужны кровь из носа.

– Разбирайся как знаешь, – отмахнулась Умма. – Но первую порцию ингредиентов я буду заказывать через два дня. К этому сроку нужна как минимум треть всей суммы.

Я открыла было рот, чтобы поинтересоваться, как она собиралась выкручиваться изначально, когда не требовала денег от меня, а, наоборот, сама пыталась мне заплатить. Но сочла за благо завалить хлебальничек. Не мое собачье дело.

Мое дело – достать денег. И я точно этого не сделаю, рассиживаясь здесь. Я решительно встала.

– Я поеду тогда.

– Да я тебе остаться на ночь и не предлагаю, – усмехнулась Умма. – Тут не странноприимный дом, знаешь ли. Идем, открою тебе ворота… Да, кстати, ты дала щенку имя?

Я почесала репу:

– Мне как‑то… и в голову не пришло. У него как будто уже должно быть имя, надо только его узнать.

– Верно понимаешь, – Умма довольно кивнула. – Его следует называть Ахад.

– Откуда ты знаешь? Он… сказал тебе?

– Ты совсем глупая? Ахад не может говорить, у псовых нет речевого аппарата. На арабском это имя означает «единственный», «уникальный». Такова его суть, уж можешь мне поверить. Если бы другие такие существовали, я бы знала. Так, вот и твой мотоцикл. Возвращайся с задатком за лечение. У тебя два дня!

Я не стала спрашивать, что будет, если я не привезу деньги. Едва ли Мать чудовищ бросит на произвол судьбы уникального пациента… но забрать его она мне уже не позволит.

Гонять ночью по пустыне – удовольствие ниже среднего, но фара у "Рыси' мощная, рассчитанная на северные метели, когда можно просто протянуть в темноту руку и набрать пригоршню снега прямо из воздуха. Однако и в пустыне теперь зябко, я впервые с начала ссылки врубила обогревающий щит – на десятую часть мощности, но все же.

Так, что, как говорят авалонцы, мы имеем на тарелочке? Лечить Ахада или нет – так вопрос вообще не стоит. Как там сказала эта странная Умма? "Когда судьба стучится в дверь', ага. Если снизить пафос, вид брошенного в пустыне щенка резко пробудил во мне нереализованный материнский инстинкт. С первой минуты просто не было такого варианта, чтобы я бросила. Эх, успела бы выскочить тогда за Леху Соянского – уже имя первенцу выбирали бы. Ну да что ж теперь…

Дело за малым – в два дня раздобыть бешеные деньги. Однажды я уже решила такую задачу, выйдя замуж и быстренько овдовев, но это не тот опыт, который стоит превращать в постоянную практику. Да и шансов, что на меня вдруг положит глаз самый богатый мужчина в регионе, прямо скажем, немного. Тем более что в тот раз у меня имелось весьма привлекательное приданое, а сейчас в карманах свистит ветер.

Из дорогих вещей у меня есть только «Рысь' и пара модифицированных пистолетов, а их продавать не стану, это не обсуждается. Значит, остается Стеклянный ад… вот только с кем мне туда идти? Наша спонтанно собравшаяся команда с очевидностью распалась – у Юсуфа теперь нет транспорта, а Тарик до сих пор бесится из‑за того, что я отказалась продавать Ахада. Условия, на которых профессионалы берут с собой новичков, не вдохновляют… да и профессионалы в Шу‑Каиме водятся сомнительного толка. Конечно, я могу найти и других разгильдяев, чего‑чего, а этого добра здесь навалом… Вот только шансы хорошо заработать при таких раскладах, прямо скажем, невелики. Здесь ведь так: "с хабаром вернулся – чудо, живой вернулся – удача, от монстров увернулся – везенье, а все остальное – судьба…»

Когда я подъехала к Шу‑Каиму, над красными песками вставало солнце, и в его медово‑золотом свете россыпь грязных палаток выглядела особенно убого. Гостиница, в которой мы останавливались с парнями, теперь была мне не по карману. Я катила «Рысь» по утоптанной тропе между шатрами, пока не приметила покосившуюся табличку: «Ночлег. Вода. Пять дирхамов».

Хозяин, помятый старикан, налил мне кружку теплой воды и кивнул на тряпичную ширму в углу общего зала, где на подстилках вразнобой храпели трое таких же неудачников, как я. Пахло здесь потом, несвежими носками и чем‑то прокисшим. В головах у спящих тускло горела масляная лампа.

Надо бы подремать часа три… Я нашла свободный коврик и уже начала засыпать, когда ширма рядом со мной колыхнулась, и на свободный край подстилки плюхнулся кто‑то еще.

– Не занято? – голос низкий, вкрадчивый, с авалонским акцентом.

Я не ответила, просто отвернулась к стене.

– Ты с севера, да? – продолжал гнусавить голос. – Сразу видать… Кожа белая, глаза голубые… У нас тут таких девчонок днем с огнем не найдешь.

Я не стала вступать в дискуссию, только рука сама легла на кобуру.

– Ты не бойся, – голос стал мягким, почти отеческим. – Я не лихой человечек и разводила какой. Работу предлагаю. Хорошую работу. Деньги. Большие деньги.

– Не ищу работу, – буркнула я в ткань.

Ищу, конечно – но не ту, которую предлагают такие мутные типы.

– Все ищут, красавица. Просто не все знают, где. А я знаю. В Касабланке, в хорошем доме, платят… – он сделал паузу, как будто давая мне время проникнуться, – тысячу дирхамов в месяц. За просто так. За то, что ты – есть. И улыбаешься. И ничего больше.

Ничего больше, ага… Надо бы наподдать этому жулику, но очень хотелось спать.

– Отвали по‑хорошему, а? – тоскливо попросила я.

– Упрямая, – голос не унимался. – Такие ценятся… Ты подумай как следует. Деньги решат все твои проблемы, красавица, ты уж поверь умному человеку. Я днем еще подойду…

Он начал подниматься. Нет, как бы я ни была измотана, терпеть такое в одном пространстве с собой нельзя… Я вскочила, дернула его на себя, всадила колено в живот, развернула, швырнула лицом в подстилку и заломила руку за спину. Мужик охнул, попытался вывернуться. Я придавила его коленом, достала пистолет и приставила дуло к его затылку.

– Ты чего, сдурела⁈ – прохрипел он. – Убить хочешь?

– Хочу, – честно ответила я. – Но это не точно. Пока. А ну колись, чего тут шаришься? Кому ты поставляешь людей… девушек?

– Я… я не поставляю. Я просто предлагаю работу…

Я слегка надавила стволом ему на шею сзади. Жилистый паренек, крепкий, но разболтанный. Молодой совсем.

– Хорошую работу предлагаю же! – затараторил он. – В гостинице. В Касабланке. Платят хорошо. Девушки нужны… для гостей. Там чисто, светло, кормят…

Я дернула вверх заломленную руку парня. Он взвыл, но негромко – не хотел привлекать внимание. Хотя в этом шалмане всем было без разницы, что я с ним сделаю – трахну или, например, убью. Только одно из спящих тел повернулось и что‑то раздраженно пробурчало сквозь сон, но открыть глаза не соизволило.

– Порожняк мне гнать не надо, – сказала я. – До Касабланки отсюда тысяча верст… почти семь сотен миль. Куда проще нанять проституток на месте. Зачем вербовать девиц в глуши? Потому что… их никто не хватится, да?

– Я… я не знаю, – прошептал он. – Честно. Я только… Мне платят за то, чтоб я отводил их к Халиду, а дальше он сам.

Я убрала ногу с его спины, отступила на шаг, но пистолет не опустила.

– Убирайся, – велела я. – Из этого шатра – и из Шу‑Каима. Увижу тебя тут завтра – пристрелю. И ничего мне за это не будет. Раз никто не ищет девиц, которых ты отводишь к Халиду, то не станут искать и тебя. Я доступно объяснила?

Парень вскочил, отбежал к выходу и неожиданно обернулся ко мне.

– А если они сами хотят? – вдруг спросил он с какой‑то обидой. – Если им некуда больше идти? Если деньги край до чего нужны?