Текст книги "Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 30 страниц)

Кажется, Илья хотел сказать что‑то еще, но замолчал, поднялся и принялся собирать пустые контейнеры из‑под ужина. За этим явно крылась какая‑то непростая история, но я догадалась, что сейчас он не хочет ее рассказывать.

Я поежилась. Как всегда в пустыне после заката, резко начало холодать.

– Гайка, ты не думай лишнего, – голос Ильи снова стал веселым и ровным, – но спать будет существенно теплее, если мы соединим спальники в один.

– А руки распускать не будешь?

Это я скорее для порядка спросила. Так‑то понятненько, к чему все идет. Ну и славно, мой род занятий сохранения невинности не предполагает, ни в каком плане. Илюха мне чертовски нравится, и сам явно заинтересован, но при этом не давит. Вот только – сто пудов не сейчас. Я измотана, и сегодняшний заезд ясно дал понять, что опричные медики не просто так рекомендовали после лечения травм трое суток покоя…

Илюха отвечать не стал, но состроил испуганную рожицу и притворно отодвинулся от меня, закрывшись ладонями – мол, звезда Арены здесь он, и это ему впору опасаться посягательств на свое великолепное тело… Это было очень потешно, потому ни капельки не обидно. Я рассмеялась, мы залезли в двойной спальник и с минуту повозились, устраиваясь. Я положила голову ему на плечо. Он на мгновение замер – я почувствовала, как напряглась его рука у меня на спине – а потом выдохнул, расслабился и обнял меня.

Я заснула, вдыхая его свежий здоровый пот. И хотя кругом расстилалась пустыня, кишащая скорпионами и боевиками бесчисленных местных армий, впервые после отъезда из дома я спала так крепко и безмятежно.

* * *

На другой день мы въехали на территорию Азании. Она не особенно отличалась от всех остальных территорий, разве что растительности стало еще меньше, а цинковые хижины сделались еще более убогими. Города и крупные поселения мы объезжали по широкой дуге. Трижды видели издалека группы вооруженных людей, но не приближались к ним на расстояние выстрела. Однажды нас попытались преследовать, но у передней машины тут же слетел модуль управления батареей – какая роковая случайность! Вообще‑то это могло случиться и само собой, их дрянная турецкая электроника и так на ладан дышала.

Я была морально готова к тому, что точка, в которую работники Мачоси доставили семь молодых женщин, окажется, как и в прошлый раз, просто участком пустыни, и нам придется ехать оттуда неизвестно куда, чтобы неизвестно как найти неизвестно что. Но Основы оказались к нам благосклонны – видимо, в этом случае доставка была заказана "из двери в дверь'. Указанная в базе Мачоси точка оказалась старым бункером – должно быть, построенным в ходе какой‑то из бесчисленных местных войн. Едва ли хоть одна живая душа помнит, кто тогда воевал и за что, а теперь подземное строение используется для каких‑то манипуляций с рабами.

Массивная металлическая дверь была вмурована в скалу. Замок основательный – простой, но рабочий механизм, который блокировал себя при попытке взлома. Пришлось повозиться, чтобы найти и сломать проржавевшую пружину. В итоге в бункер я зашла с уполовиненным резервом, зато с пистолетами в руках и в обществе Илюхи с дробовиком наизготовку. Это, пожалуй, понадежнее будет, чем магия и волшебство.

Удивительно, но у этих охламонов не оказалось ни камеры снаружи, ни хотя бы какой‑то сигналки. Троих охранников нам пришлось разбудить – дежурный спал на прямо на посту, еще двое – в казарме. Ни один не попытался схватиться за оружие, так что убивать их было как‑то неловко, да и незачем. Мы просто заставили их раздеться во избежание сюрпризов, связали пластиковыми стяжками – коробку с ними любезно указал нам один из пленных – и бросили валяться на полу караулки.

Следующее помещение оказалось лабораторией – высокотехнологичное оборудование, мигающее разноцветными лампочками, странно контрастировало с убогими бетонными стенами. Я приметила несколько кресел вроде стоматологических. Среди машин возился плюгавый лысый европеец в белом халате. Этот раззява никак не отреагировал на наше появление, потому что работал в наушниках. Пришлось похлопать его по плечу, чтоб зарядить в челюсть и связать все теми же стяжками. На смеси авалонского, нуэво‑латино и русского – последний, по счастью, был ему не родным – горе‑ученый охотно ответил на интересующие нас вопросы. В бункере содержалось десять "объектов', из них семь доставлены из Мачоси, а еще трое куплены здесь, на месте – "но нас уверяли, что с ними проблем не будет'. Я не стала выяснять, о каких проблемах этот яйцеголовый говорил – теперь мы сделались его главной проблемой.

Мы подняли из постелей троих его коллег, попинали слегка для профилактики, загнали в санузел и привязали к массивной отопительной трубе.

– Чего они такие непуганые? – спросила я у Илюхи. – Ноль безопасности… Совсем ничего не боятся?

– А чего им бояться? – гладиатор пожал плечами. – В Азании с рабовладением никто не борется, у всякой мрази полный карт‑бланш на любые непотребства. У них должна быть какая‑то крыша среди местных бандитов, а неприятностей от чужаков они не ждали. Просто… никому нет дела до того, что здесь происходит.

– Ладно, об этом подумаем позже. Забираем наших красавиц и сваливаем!

Транспортный вопрос мы не продумали, но он решился сам собой – в подземном гараже стоял фургон, в котором без проблем разместится десяток пассажиров и один из наших мотоциклов. Дело было за малым – вызволить из камеры десять молодых женщин, благо код от двери яйцеголовые сразу сообщили нам, яростно перебивая друг друга.

По пути туда я гнала от себя суеверные мысли, что больно уж легко и просто у нас все здесь складывается. В конце концов, что такого – вдруг эти балбесы действительно не ожидали нападения, вот мы и взяли их без единого выстрела, считай что голыми руками.

Код, который сообщил яйцеголовый, подошел, дверь камеры открылась с первой попытки.

А вот внутри нас ждало не то, к чему мы были готовы.

Сама камера выглядела ожидаемо – десяток панцирных коек с дешевыми байковыми одеялами, стол и табуреты для приема пищи, дверь в санузел, откуда тянуло хлоркой и ржавчиной. Вот только ни Долорес, ни других рабынь из Мачоси здесь не было – ни их самих, ни каких‑либо следов их присутствия. В койках спали или просто лежали женщины, но не те, кого мы искали. Для надежности я посветила каждой в лицо – все они были очень стары. Лет 70–80, не меньше. Семь европеек, три чернокожих. Покрытые морщинами лица, редкие седые волосы, узловатые руки со вспухшими венами… И рабские ошейники на дряблых шеях.

На наше появление женщины отреагировали вяло. Только двое, кряхтя, принялись усаживаться на койках. Остальные попытались закрыть лица от света и спать дальше – похоже, у них оставалось совсем уже мало сил, или они были под сильными седативными препаратами.

Может, это специальная партия, подпольной лаборатории для опытов требовались именно пожилые люди? Долорес и прочие просто заперты в другой камере?

Я заговорила громко и отчетливо, но стараясь, чтобы голос звучал мягко, без угрозы:

– Не бойтесь. Мы – друзья, мы пришли, чтобы вас освободить. Сейчас мы отвезем вас в безопасное место. Знаете ли вы, где держат других рабынь?

Я повторила то же самое на авалонском, на галльском, на нуэво латино. Илья помог с переводом на турецкий и на несколько африканских языков, хотя женщины явно были европейского происхождения. Никакой реакции мы не добились.

– Должно быть, рабынь из Мачоси держат где‑то в другом месте, – сказала я Илье. – Похоже, наши яйцеголовые друзья были не до конца с нами откровенны. Надо вернуться и расспросить их обстоятельно…

– Гая, – сказал Илья странным каким‑то сдавленным голосом. – Присмотрись внимательно.

Я нахмурилась. Что‑то в этом всем не сходилось. Ошейники на женщинах были новенькие – точно такие же, как тот, что я сняла с себя в заброшенном благотворительном центре. Но все рабыни, которых я видела в Мачоси, были молоды, не старше тридцати.

И тут одна из женщин с усилием протянула ко мне трясущуюся руку, покрытую темными пятнами.

– Гала… – просипела она на нуэво латино. – И ты… здесь.

Меня пробила дрожь. Мало кто знал это выдуманные имя! Я подошла к женщине, опустилась на колени возле койки. Преодолевая мертвящий ужас, заглянула в ее лицо.

Нет, такого просто не могло быть! Три месяца назад Долорес была школьницей из Барселоны – с легкой полудетской полнотой в щеках, россыпью мелких прыщиков на скулах, наивной татуировкой бабочки на запястье…

Татуировка! На сморщенной коже руки, которую тянула ко мне женщина, можно было с некоторым трудом угадать контуры легкомысленной картинки. Бабочка.

– Долорес… – прохрипела я.

– Да, я Долорес, – прошамкал сморщенный беззубый рот. – А ты – Гала, мы вместе ехали… в фургоне.

Я отшатнулась, хватая ртом воздух. Приложилась головой о стенку, но боли не почувствовала.

Девушка, которой три месяца назад было восемнадцать, смотрела на меня выцветшими подслеповатыми глазами. Кажется, она не понимала, что с ней случилось.

Зато я поняла.

Нет никакой другой камеры.

Так вот зачем эти машины, эти ученые…

Я медленно поднялась и обернулась к Илюхе:

– Дай "татаринов'.

Он ни о чем не стал спрашивать, просто протянул мне автомат прикладом вперед.

На негнущихся ногах я прошла через бункер в санузел, где мы оставили персонал. Взгляд мой стал как камера дрона – он только фиксировал положение объектов, игнорируя эмоциональную составляющую. Я сдвинула предохранитель в режим очереди и прошила привязанные к батарее тела – слева направо, затем в обратную сторону, еще и еще раз, и продолжала давить на спуск, даже когда вместо выстрелов пошли только пустые щелчки пустого затвора.

Наконец я перестала стрелять и уставилась на четыре скрюченных тела. Ни малейшего облегчения это не принесло. Я опустилась на колени в лужу их крови, еще теплой, погрузила в нее руки, провела ими по лицу, бессильно вцепилась ногтями в собственную кожу, подняла голову к потолку – и в голос закричала.

Я никогда особо не верила в Бога, но сейчас мне хотелось воззвать к нему, проклясть его, ткнуть в то, что он допустил. Старость в восемнадцать лет – это пострашнее смерти, это… то, чего не должно происходить. Как Бог может позволять проделывать такое с людьми!

Но в этих криках не было бы смысла, потому что я знала: это допустил не Бог, это допустила я. Еще тогда, в фургоне, я с легкостью могла сломать замок и ошейники, позволить Долорес убежать, освободить ее, спасти! У меня были причины не делать этого… У всех всегда есть причины, у этих, которые смотрят на меня теперь стеклянными глазами, тоже были какие‑нибудь причины! И у похитителей, и у торговцев… и у меня. У всех были причины, чтобы украсть у школьницы Долорес ее жизнь!

Я хотела закричать, разрыдаться, разодрать себе горло – хоть как‑то выпустить из себя этот кошмар. Но могла только трястись всем телом, глядя в желтоватый, в ржавых разводов, потолок санузла.

Чьи‑то руки схватили меня за плечи, рывком подняли вверх.

– Гайка, возьми себя в руки! – заорал Илья мне в лицо. – Я проверил: виту, которую из них извлекли, еще не вывезли и не переработали! Контейнеры здесь. Можно исправить если не все, то хоть что‑то!

Я медленно потрясла головой. Накатил лютый стыд за эту безобразную истерику.

– К‑какую еще виту? – спросила я заторможенно, словно насмерть пьяная. – Что за контейнеры? Как это исправить? Что вообще, Моргот подери, здесь произошло?

– Здесь из этих женщин откачивали жизненную силу, то есть виту, – Илья говорил отрывисто и четко. – Ее потом можно переработать и вкачать клиентам. Если предельно упрощать – отнять молодость у одних и отдать другим. Там не чистая конверсия, конечно, вита слабеет при переработке… не суть важно.

– Мы можем… вернуть им то, что у них отобрали?

– Частично, по крайней мере. Или хотя бы попытаться! Вся извлеченная вита здесь, и оборудование цело. Хорошо, что ты не стреляла в лаборатории.

– Нам надо запустить оборудование?

– Да. Только не здесь. Перекачка виты – не минутное дело, а сюда в любой момент могут нагрянуть заказчики, и вряд ли с ними удастся разделаться так легко. Примерно в сотне километров есть женский монастырь, наш, русский. Мне случалось помогать сестрам, они не откажут в убежище тем, кто так сильно нуждается. Нам надо погрузить в фургон контейнеры, оборудование и женщин.

Три часа спустя я нажала кнопку, открывающую дверь гаража. Илюха знал, что нам нужно забрать с собой. Об охранниках тоже позаботился он, этим мне заниматься не пришлось. Я сняла со всех женщин ошейники. Видимо, седатив еще действовал, потому что они не противились и не задавали вопросов, когда мы разместили их в фургоне. "Бизон' мы закрепили на заднем багажнике, а я осталась на "Рыси'.

Когда фургон отъехал, я заранее рассчитанным эфирным усилием подорвала главный генератор. Дождалась, пока пламя перекинется на бочки с горючим, и рванула прочь. Взрыв громыхнул за моей спиной, из двери гаража повалил черный дым. В пламени должны были исчезнуть тела, остатки оборудования, записи – и все следы нашего визита.

Илюха вел фургон осторожно, не гнал – для наших хрупких пассажирок тряска могла закончиться скверно. Над пустыней занимался рассвет. Встречный ветер наконец‑то прочистил мне голову, я понемногу начала соображать.

Отчаянно хотелось молиться, чтобы мы доехали благополучно, чтобы монахини приняли нас, чтобы оборудование сработало и мы смогли хотя бы частично исправить то чудовищное зло, которое произошло в этом бункере.

Однако молиться я не умела никогда, даже, собственно, не знала, кому. Я больше привыкла действовать, а когда в действиях наступал перерыв – анализировать ситуацию.

Эта технология перекачки виты… странно, но я никогда прежде про нее не слышала. Нет, я, конечно, не была великим знатоком теории магии. Училась, как все, по Пепеляевым‑Гориновичам, потом проштудировала с грехом пополам "Введение в теормаг' для первых курсов. Однако специальность я выбирала около полугода, и программам всех отечественных и крупнейших заграничных учебных заведений для магов мы с мастером Олави уделили немало времени. Я же тогда была пустоцветом, а слабому магу не так‑то просто овладеть по‑настоящему подходящим ему ремеслом! Поэтому все программы всех университетов, имевших хоть какое‑то отношение к магии, я проштудировала очень внимательно.

Так вот, ни в одной из них не было ни полслова про эту перекачку виты. Само по себе оно не удивительно – явно запретная и секретная технология.

Но… как так вышло, что гладиатор Илюха Ерохин настолько хорошо в ней разбирается?

Этот славный парень с прошлым, о котором он не хочет говорить – кто он на самом деле?

Я видела здесь много женщин, которые доверяли кому‑то и потом жалели об этом. Не стану ли я одной из них?

Глава 16
Все делают то, что должны были сделать

– Ты можешь пойти поспать, – в пятый, кажется, раз повторила мать Игнатия. – Оборудование работает стабильно. Состояние пациенток улучшается. Все под контролем.

– Да‑да, – ответила я и не тронулась с места. Заснуть на табуретке прямо в палате было сейчас проще, чем тащиться через весь монастырь в комнатку, которую мне определили – здесь они назывались кельями. Я заглянула туда один раз и теперь не была уверена, что вспомню дорогу. Мы провели здесь уже двое суток, и после разгрузки фургона я почти не выходила из лазарета.

Первый день был сплошной нервотрепкой. Наспех вывезенное оборудование никак не желало собираться, мы с Илюхой уже почти поверили, что второпях забыли забрать из бункера несколько критически важных деталей – но в итоге часть из них удалось найти в забытой в фургоне коробке, а часть я смастерила на месте из подручных материалов. Потом оказалось, что напряжения в монастырской сети не хватает, и пришлось срочно чинить не работавший лет десять запасной генератор: выкачать из бака отстой, продуть карбюратор, обновить свечи и масло.

Наконец техническая часть была готова, и началось самое ответственное – мы подключили к приборам одну из пациенток, чтобы вернуть изъятую у нее жизненную силу. Тут уже процессом рулил Илюха, мне осталось только стоять в сторонке, стараясь не путаться у него под ногами, и нервно кусать костяшки пальцев. По счастью, он знал, что делать – я гнала от себя мысли о том, откуда это знание у него взялось, в тот момент имел значение только результат. Мы запустили установку и подключили к приборам женщину, которую монастырский врач мать Игнатия сочла самой слабой – ей помощь требовалась незамедлительно. В первые десять часов никаких видимых изменений не произошло – я успела сгрызть ногти до мяса. Но потом мать Игнатия сообщила, что состояние пациентки постепенно улучшается: восстанавливается тонус кожи, возвращается эластичность сосудов, а суставные хрящи начинают регенерировать. К утру у женщины исчезла старческая пигментация на руках, а синяя сетка вздутых вен стала сокращаться и светлеть. Мы отвезли ее в палату отдыхать, и теперь под аппаратурой лежала уже другая пациентка. Действие седативных препаратов, которыми женщин обкалывали в бункере, закончилось, и с двумя первыми пришедшими в себя чуть не случился нервный срыв – они до сих пор не осознавали, что с ними произошло. По счастью, у монахинь нашлись свои успокоительные, и теперь наши подопечные в основном спали.

Вечером монахини прогнали Илюху отдыхать, а я продолжала болтаться в лазарете, хотя была уже практически бесполезна. Но чудо казалось таким хрупким, что я боялась спугнуть его, отвернувшись.

Мать Игнатия сменила опустевший флакон в капельнице, проверила скорость подачи и поправила иглу. Ей было хорошо за шестьдесят, но Атласские горы могли бы поучиться твердости у этой женщины. У меня до сих пор не нашлось сил и времени как следует удивиться, насколько спокойно и естественно монахини нас приняли – словно к воротам обители каждый день прибывают фургоны с освобожденными рабами в тяжелом состоянии. Впрочем, возможно, для русского монастыря в сердце Африки это обычное дело.

Я была занята оборудованием и пациентками, потому не успела разобраться, как и чем живут монахини. Заметила краем глазом, что лазарет большой, нам выделили одну из множества палат; остальные заняты местными мужчинами, женщинами и детьми. Часть медикаментов местные или самодельные, но на многих коробках – маркировки российских производителей; снабжение явно шло из России. Среди монахинь я приметила нескольких кхазадок и как минимум одну эльфийку – что странно, обычно представители этих рас исповедуют илюватаризм. Еще здесь явно не брезговали магией – монастырь окружала система искусно наведенных охранных заклятий, и в лазарете целители работали наравне с цивильными медиками. А ведь вроде христианство не слишком‑то одобряет магические практики…

– Поешь, – велела мать Игнатия, кивнув на термомиску на тумбочке. – И иди отдыхать. Сейчас твоя помощь не нужна, но может потребоваться завтра. А ты будешь не в форме и не успеешь вовремя починить оборудование. Забота о себе и отдых – не прихоть, а обязанность каждого, кто принимает на себя бремя помощи другим. Много ли пользы от спасателя, если он доводит себя до того, что его самого приходится спасать?

– Да‑да, наверное, вы правы, – пробормотала я и, хотя аппетита не было, взяла термомиску и ложку. Густой чечевичный суп оказался неожиданно вкусным. Обычно я еду без мяса или рыбы вообще за полноценный обед не держу, но эта похлебка была плотной и на удивление сытной. То, что доктор прописал.

Теперь, действительно, поспать бы… Но я была слишком вымотана, чтобы уснуть, причем вымотана не столько работой, сколько сомнениями. Почему Илья так здорово сечет в том, как работает эта дьявольская технология перекачки жизненной силы? Я наблюдала – он явно знаком с этим процессом, с новым оборудованием даже самый искусный техник разбирался бы куда дольше. Я надеялась, Илья как‑то объяснит причины своей осведомленности – но этого до сих пор не произошло.

Твою ж Галадриэль, мне ведь правда нравится этот парень – и вроде не без взаимности! Неужели с ним все не так, как хочется верить? А может, я зря себя накручиваю, ничего такого тут нет? Вдруг в его учебном заведении был факультатив вне программы, или… или есть еще какая‑нибудь нормальная причина!

Беспомощно терзаться мрачными догадками – явно не одно из моих любимых занятий. Надо просто пойти к Илюхе и все выяснить!

– Мать Игнатия, а вы не подскажете, где ночует человек, с которым я сюда приехала?

– А тебе зачем? – строго спросила монахиня.

Интуиция подсказала, что ей лучше не врать. Вряд ли эта женщина менталист, но явно крепка чуйкой.

– Мне нужно кое‑что у него узнать. Насчет работы вот этих всех машин, – я кивнула на гудящее оборудование. – Это важно и срочно.

– У нас строгие правила, – промолвила мать Игнатия после паузы. – Мужчинам, если они не нуждаются в медицинской помощи, нельзя ночевать за стенами обители. Твой спутник спит за воротами, в гостевом доме для паломников.

– Там много народу?

– Он один, других паломников сейчас нет.

Кажется, мать Игнатия хотела добавить, что мне не стоит к нему идти, но сдержалась. Сестры вообще не особо‑то лезли не в свое дело. Видимо, жизнь среди этих пустынь приучила их, что не стоит принимать решения за других.

Уже темнело, но ворота в окружающей монастырь каменной стене я нашла без проблем. Сестра‑привратница выпустила меня, не задавая вопросов. Гостевой дом, жмущийся к стене, был старым каменным зданием с плоской крышей. Внутри оказалось чисто и даже уютно: пахло воском, на подоконнике стоял горшок с живым алоэ, а на стене висел плакат с молитвой деве Марии на местном наречии.

Найти комнату, куда поселили Илюху, оказалось нетрудно – его высокие ботинки стояли возле двери снаружи. Я подкралась и сквозь тонкую бамбуковую загородку услышала ровное глубокое дыхание, какое бывает только у спящих.

И что мне делать? Разбудить его? Но… чтобы что? "Дорогой друг, не подумай чего плохого, но мне сдается, что ты работаешь или работал на тех, с кем мы как бы тут боремся'. Если это не так, Илюха обидится, но это я переживу. А что если… мои подозрения на чем‑то основаны? "Да, Гаечка, совершенно забыл тебе сказать, но я вообще‑то и сам промышлял перекачкой виты'. Разве после такого он просто так даст мне уйти? Я опустила руки на пистолеты – они на поясе, как всегда.

Наверное, надежнее будет подержать Илью на прицеле во время беседы.

А, была не была! Я приоткрыла дверь – петли не скрипнули – и прокралась внутрь. У ворот монастыря горел фонарь, и его свет пробивался в комнату сквозь неплотные бамбуковые жалюзи. Кровати не было, Илья спал по‑походному, в спальнике. Все оружие – татаринов, дробовик, пистолет – лежало рядом с ковриком, так, чтоб если что сразу схватить, не просыпаясь. Боясь дышать, я тихо подняла эту груду смертоносного железа и отнесла в дальний угол – метра на два, враз не дотянешься. Потом опустила руку на кобуру…

Завершить привычное движение не удалось. Что‑то ударило мне в ноги, дернуло – и доски пола понеслись навстречу. Я не успела моргнуть, как уже лежала лицом вниз, с выкрученными за спиной руками, и что‑то жесткое – вероятно, колено – упиралось мне в середину спины.

– Привет, Илюха, – брякнула я.

– Гос‑споди твою душу! – давление и хватка немедленно исчезли. – Мортовы рефлексы! Гаечка, радость моя, в другой раз буди меня голосом, человеком‑Иисусом тебя заклинаю! Не ушиблась? В чем дело?

Не отвечая, я медленно перевернулась и села на расстеленном спальнике. Илья, замерев на одном колене, в позе, которая для менее скоординированного человека была бы адово неудобной, тревожно посмотрел мне в лицо:

– Гайка, ты меня пугаешь. Что случилось, чтобы вламываться среди ночи?

Я знала скорость его реакции и понимала, что выхватить пистолет из кобуры не успею. Хм, и зачем девушка может вломиться к мужчине посреди ночи? Я припомнила все три просмотренных авалонских фильма про любовь. Чувственно сощурилась и проворковала хриплым, как бы таким срывающимся от страсти шепотом:

– Возьми меня.

Если не получу информации, то хоть потрахаюсь. Это по‑любому приятнее, чем валяться мордой в пол с заломленными руками… наверное.

– Взять – куда? – не понял Илюха. – Мы же пока остаемся здесь… А, ты в этом смысле! Гаечка, ты чудесная девушка и очень мне нравишься, но это немного… слишком внезапно. Не обижайся, я просто романтический провинциальный пентюх, не могу вот так резко… Давай я чайку поставлю, посидим‑поболтаем!

Илья потянулся к сумке, в которой хранил горелку, повернулся к убранному мною оружию… и его голос изменился:

– Зачем ты передвинула мои стволы? – медленно спросил Илья. – Что… что происходит, Гайка?

Не отвечая, я наблюдала за его лицом, его движениями. Илюха смотрел на меня с недоумением – губы неплотно сомкнуты, глаза часто моргают. Хвататься за оружие он не стал. Попыток ударить или снова зафиксировать не предпринял. Не вел себя и не выглядел, как человек с нечистой совестью, защищающий опасную тайну.

И тогда я решилась:

– Не понимаю, почему ты так круто разбираешься в технике переливания виты.

Илюха сник. Сел на пол, но не рядом со мной – в дальнем углу, тяжело привалившись к стене. Сильные ловкие руки беспомощно легли на колени, кисти свисали, как паруса корабля в мертвый штиль.

– Так ты мне не доверяешь, – сказал Илья печально, но, вроде бы, без упрека и обвинений. – Знаешь, ты ведь на самом деле совершенно права в этом. У женщин здорово работает интуиция, и ты верно все угадала. Мне нельзя доверять… Но это не то, что ты думаешь! Торговлей людьми и воровством виты я не промышлял никогда. Столкнулся с этим грязным бизнесом… было дело. Кое‑что пришлось узнать. Но перед законом я чист, Гайка.

– Почему же… ты говоришь, что тебе нельзя доверять?

– Потому что нельзя! Я… предал своих друзей, Гайка.

– Ты можешь мне рассказать, – тихо сказала я.

Илюха молчал, глядя в пол.

– Посмотри на меня!

Он медленно поднял глаза.

– Илья, я не святая! Если честно, на мне клейма ставить негде. Я толпу народа перебила… и не все из них были чистым злом. Меня за дело изгнали из страны, и приговорили к этой странной работе тоже за дело. Видит Бог – не мне тебя судить! Тебя это тяготит, я же вижу. Ты можешь мне все рассказать.

Илюха немного помолчал, потом вздохнул и начал говорить.

…Три пацана подружились на церемонии зачисления в Можайское опричное училище, и в тот же день с чьей‑то легкой руки их прозвали тремя мушкетерами. Димка был чистый Атос – сдержанный, рассудительный, вечно невозмутимый; единственный из троицы он происходил из аристократической семьи и привык соблюдать дистанцию даже с теми, кому доверял. Шумный и азартный Мишка немедленно занял нишу Портоса, он вечно ввязывался в веселые неприятности, всегда находился в движении и даже если его заставляли сидеть на месте, непременно вертел что‑нибудь в руках. Илье пришлось стать меланхоличным мечтателем Арамисом, он рисовал в тетрадках драконов и украдкой читал эльфийские баллады.

Не счесть, сколько раз они дрались – обычно с другими пацанами, но бывало, что и друг с другом. Сбегали на крышу после вечерней переклички, воровали пирожки в столовой, проявляли чудеса конспирации, чтобы передать друг другу шпаргалки на экзаменах. Однажды хором влюбились в молоденькую преподавательницу алхимии, но неделю спустя решили, что дружба важнее всяких глупостей – так несчастная осталась без их любви, о которой так, впрочем, никогда и не узнала. Когда Мишка нарисовал на доске прапорщика в обнимку с бутылкой, пять нарядов вне очереди получили все трое. Когда отец Димки на каникулы решил отправить сына в Крым, в лучший лагерь Государства возле Медведь‑горы, мушкетер отказался ехать, пока путевки не купили всем троим. А Илюха… про себя он не смог вспомнить чего‑то примечательного и яркого, просто таскался за друзьями повсюду и жизнь свою курсантскую представить другой не мог и не хотел. Разве что придумывал шифры из пляшущих человечков, и мушкетеры учили их, чтобы обмениваться секретными посланиями.

После училища все трое отправились служить в Ингрию – Димкин отец расстарался. Три года стажировки мушкетеры не расставались ни на день, а потом, правда, разошлись по разным ведомствам, но продолжали дружить… или Илюха верил, что продолжали.

Взрослая жизнь понемногу брала свое. Дмитрий женился – мушкетеры славно погуляли на его свадьбе. Мишка вел веселую беспутную жизнь, любил кутить в игровых домах – и подругу нашел себе под стать, оторви да брось; когда они расстались, друзья выпили вместе немало водки, утешая несчастного героя‑любовника. Илья позже других, но тоже встретил добрую, умную и красивую девушку и с каждого жалованья откладывал деньги на достойное обручальное кольцо.

Илья видел, конечно, что друзья не бедствуют – и только радовался за них. Дмитрий купил для семьи небольшой особняк – наверное, отец помог. Мишка играл с размахом, однако в долги не влезал – должно быть, при всей своей лихости знал меру, головы не терял. Нет уз святее товарищества, друзья всегда должны быть вне подозрений…

И продолжал бы Илюха Ермолов мирно служить в Ингрии, в Государевой опричнине. Дорос бы со временем до штаб‑офицера, женился бы, обзавелся бы детишками, и пусть встречи с друзьями становились бы с каждым годом все реже – но продолжались бы, пока в глубокой старости мушкетеров не разлучила бы могила. Так оно все было бы – если бы не винная пробка.

В тот погожий сентябрьский денек мушкетеры выбрались на рыбалку, взяв под это дело Димкин катер. Наловили два ведра карасей и щук, от души пожаловались друг друг на тупорылых начальников и бестолковых подчиненных и, как водится, пару бутылок славного крымского вина распили – такое они еще в бытность курсантами тайком проносили в казарму. Илья заметил, как Мишка рассеянно вертит в руках винную пробку и рыбацким ножом вырезает на ней затейливую спираль, символ бесконечности. Никакого значения этому Илюха тогда не придал.

Служил Илья давно уже по профилю – телесным магом. Чаще всего в тренажерном зале дежурил, подсказывал государевым людям, как им лучше держать себя в форме. Иногда в больницы и реабилитационные центры ездил на консультации, помогал тем, кто после болезни или ранения восстанавливается. Илье нравилось подсказывать людям, как обрести связь с собственным телом. Однако были в службе и неприятные моменты – временами телесника‑интуита вызывали в прозекторскую осмотреть трупы, если возникало подозрение, что с телом еще при жизни были проделаны неустановленные эфирные манипуляции.

В тот раз вызвали на труп нищего бездомного старика. При вскрытии кое‑что патологоанатома насторожило: на предплечье покойника обнаружилась татуировка с символом "Тихого Дона' – так называлась лаптышная команда, прогремевшая победой на чемпионате страны. Все бы ничего, но татуировка была древней, выцветшей, состарившейся вместе с кожей; а "Тихий Дон' под этим символом выступал всего год.