Текст книги "Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 30 страниц)

Глава 5
Моя жизнь переходит в пассивный залог

Никогда прежде моя жизнь не сводилась в такой степени к пассивному залогу, да еще во множественном числе. Нас отвезли, нас держали взаперти в кузове, нас покормили, нам выдали серые армейские одеяла… Такими словами теперь описывалось все, что происходило со мной.

Надсмотрщиков я насчитала троих, они все были одеты на фомитский манер, закрывали лица тканью и сверх необходимого в контакт с товаром не вступали. Вооружены "татариновыми' – это творение великого российского инженера в Африке очень уважают за безотказность и простоту в эксплуатации, этот автомат даже на гербе одной из местных стран присутствует. Вообще Россия многое дает Тверди… но Африка из всего многообразия позаимствовала именно "татаринова'.

Откуда происходят наши похитители, я установить не смогла – недостаточно знаю местную специфику. Команды они отдавали когда на авалонском, когда на нуэво латино – оба языка явно не были для них родными – а иногда переходили на гортанное местное наречие, но всегда сопровождали свои нехитрые указания жестами, так что не понять их было невозможно даже при всем желании. Ненужной жестокости похитители не проявляли и мужским вниманием товару не докучали. Один раз парень обхватил женщину чуть плотнее, чем требовалось, чтобы втолкнуть в кузов – и тут же огреб гневный окрик от командира.

Нас держали в герметичном, тщательно звукоизолированном кузове фургона – иногда он ехал куда‑то, а иногда просто стоял, дожидаясь, не всегда успешно, новой жертвы – или чего‑то, о чем нам не сообщали. Работала вентиляция, днем включали охлаждение, а по ночам – обогрев. Биотуалет был закреплен на полу, чтобы не опрокинуться от тряски. Воду для питья всегда давали в избытке, в пластиковых канистрах – она имела привкус разогретого на солнце полиэтилена, но была относительно чистой. Кормили пресными лепешками, сыром, финиками, иногда кус‑кусом или отварным рисом. Раз в два дня прямо в кузов вносили кабинку с походным душем, каждой выделялось литров по пять воды для мытья. Выдали одежду, в какой ходят местные женщины из фомитов – темные балахоны из плотной ткани.

Мне доводилось выживать и в более спартанских условиях, но никогда – в настолько безрадостных. Разумеется, даже намека на окна тут не было, так что время я могла отсчитывать только по сменам температуры.

Единственными, с кем я могла общаться, были подруги по несчастью – то есть для них несчастье было настоящим, безвозвратным, окончательным. Я‑то могла бы в любой момент магией сломать замок, сложить не ожидающую сопротивления охрану и вырваться на свободу. Разумеется, глупо было бы запарывать миссию на самом старте, тем более что ничего особо жестокого со мной проделать не пытались. Но даже мысленно мне было трудно говорить "мы', потому что я не чувствовала себя с товарками в одной лодке. Мне было неловко вываливать им наскоро скроенную легенду Галины Зюзиной, тем более что истории, которые они рассказывали в ответ, были настоящими. Но разговаривать с ними надо было – во‑первых, чтобы не сойти с ума от безделья, во‑вторых, ради языковой практики, а то для супершпиона я слабовато владела мировыми языками – авалонским, турецким и нуэво‑латино. И тут как раз мне повезло – моими сестрами по заключению оказались авалонка, арагонка и турчанка.

Этель была туристкой из Авалона – крупная блондинка с выразительными, хоть и неуловимо лошадиными чертами лица. Убежденная эмансипе, почему и путешествовала по Магрибу в одиночестве. Захватили ее так же, как меня – на темной улице. Видит Бог, я не против женской эмансипации, вся история моей жизни об этом – но мир устроен так, что за возможностями всегда должна стоять сила, способная их обеспечить. Может, на Авалоне оно и так – но не в Магрибе. Этель ругалась, грозила авалонским консульством, даже пробовала звать на помощь, за что пару раз огребла от охранника в солнечное сплетение – а потом только плакала. Все мы плакали, я тоже – за компанию. Не так часто плачу, но тут трудно было не поддаться общему настроению.

Турчанку Айше продал в рабство собственный муж – хотя она не описывала это такими словами. Айше долго твердила, что виновата во всем сама: оказалась плохой женой, не умела поддерживать уют в доме, не всегда была в хорошем настроении и так и не смогла родить детей. Последнее она видела чуть ли не приговором.

Я попыталась утешить ее: это еще не конец, сейчас есть множество способов исцелить бесплодие…

– Разве твой муж не предлагал тебе обратиться в клинику, пройти полное обследование?

– Мой муж… он заставлял меня пить таблетки, чтобы я не смогла зачать, – призналась Айше.

Я переспросила дважды, потому что не была уверена, что поняла правильно. Потом сказала:

– Но если это муж настаивал, чтобы ты пила противозачаточные таблетки, то каким образом то, что у вас нет детей – твоя вина?

Айше посмотрела на меня как на полную дурочку.

– Как ты не понимаешь, лалла? От хорошей жены муж всегда хочет детей. А меня он не счел достойной носить под сердцем его наследников. Я его только подводила и разочаровывала…

– Да как тебя вообще угораздило выйти замуж за такого придурка? Тебя семья заставила?

– Нет, – ответила Айше. – Семья как раз была против. Я сама начала с ним встречаться. Правда, скоро почувствовала, что ничего хорошего из этого не выйдет, и предложила расставание. Он сказал, что я смертельно оскорбила его, повела себя недостойно, низко и заслуживаю наказания. Избил меня и изнасиловал.

Айше коснулась своего носа. Значит, мне не показалось: он и в самом деле был несимметричным не от природы, а потому, что неправильно сросся.

– Но это же преступление! Почему ты не заявила в полицию?

– Потому что… он согласился жениться на мне. А больше никто на мне после такого не женился бы. Он был очень добр ко мне… раз согласился взять за себя после того, что произошло. А я снова его подвела. И вот я здесь.

Она грустно улыбнулась. Я смотрела на нее в ужасе. Кажется, эта женщина сделалась рабыней задолго до того, как угодила в этот фургон. И… что сможет ее освободить?

Девушку из Арагона звали Долорес. Она была совсем молоденькая, ей едва стукнуло восемнадцать. На запястье она носила свежую еще наивную татуировку с изображением бабочки. Долорес училась в старшей школе. Долго отмалчивалась, не хотела рассказывать, что с ней произошло, но полное отсутствие впечатлений развязывает языки вернее, чем пытки.

Долорес ждала, что возлюбленный обязательно разыщет ее и освободит. Должно быть, какие‑то злодеи взломали их переписку и узнали, куда и когда она приедет, но он ждет ее, он знает, что она не может просто взять и пропасть – поэтому непременно за ней явится. В это Долорес верила свято даже спустя десять дней.

Они познакомились в Сети, на форуме, где обсуждали фильмы и сериалы. Он сразу нашел ее суждения невероятно глубокими и тонкими, сказал, что у нее удивительный вкус, она чувствует и понимает так, как большинство людей не способны. В личных сообщениях он признался: его звать Эальдер, и он эльф, бежавший в Магриб от арагонской инквизиции. В Арагоне сами эльфы и любые фантазии об отношениях с ними находились под строжайшим запретом. Этого хватило, чтобы воспламенить сердечко молодой барселонки.

С Эальдером она переписывалась целых четыре месяца. Они разговаривали каждый день, и он стал ей куда важнее и ближе, чем друзья и родные. Он видел в ней то, чего не смог рассмотреть никто другой: тонкий и сложный внутренний мир. Он не пытался читать ей морали, как родители, не сводил все к разговорам о себе, как подруги, не требовал похабных фотографий, как другие парни. Они часами обсуждали саму Долорес – ее настроение, ощущения, понимание действительности – и Эальдера все в ней восхищало.

Как только Долорес получила паспорт, на деньги, подаренные бабушкой и заработанные летом она купила билет в Касабланку – в один конец. Сказала родителям, что уезжает на выходные к подруге, и рванула в аэропорт. В Касабланке ее встретил улыбчивый молодой человек, представившийся другом Эальдера. Долорес до сих пор не могла понять, как произошла эта чудовищная ошибка – ведь Эальдер предупреждал, что сам встретить не сможет, и даже прислал фотографию того молодого человека. Долорес села в машину без колебаний, не сомневаясь, что ее отвезут прямиком к любимому.

До сих пор она верила, что кто‑то всего лишь вскрыл их переписку, и прекрасный Эальдер непременно спасет свою возлюбленную.

Я не стала ей говорить, что вряд ли ее сетевой собеседник был эльфом или вообще разумным. Давно уже есть нейросети, запрограммированные на такое.

Мы четверо беседовали целыми днями – занятий получше у нас все равно не имелось. Этель рассказывала про Ливерпуль, где родилась и выросла, про своих веселых, уверенных в себе подруг, про частную школу, про поездки в Лондон и в горы Шотландии, про то, как училась на юриста и уже начала подрабатывать ассистентом в нотариальной конторе. Айше вспоминала Стамбул, его узкие улочки, минареты и невероятно вкусную питу с маленькими рыбками, которых ловили тут же, в проливе Золотой Рог.

Долорес сперва не хотела говорить ни о чем, кроме своего прекрасного эльфа, но потом, поддавшись общему настроению, принялась вспоминать родителей и друзей, и городской собор, куда они вместе ходили каждое воскресенье, как выбирались на море всей семьей и срывали апельсины прямо с деревьев. Отец настаивал, чтобы Долорес шла в кибернетику, а мать считала, что ей лучше будет учиться на менеджера. Сама же Долорес обожала кино и мечтала сделаться режиссером.

Девушки гадали, что с ними случится теперь, строили планы спасения или пытались представить свою судьбу, если спастись не удастся. Все они, несмотря на разный культурный контекст, читали хоть раз в жизни любовные романы о гаремах и ожидали со сладким ужасом, что с ними может произойти нечто в таком роде.

Я не хотела их пугать, но мне‑то Тургенев обрисовал реальные перспективы. Нет, гаремов в Африке хватало, но они представляли собой не совсем то, что изображают в романах. В действительности гарем – нечто среднее между филиалом министерства иностранных дел и женским общежитием. Туда направляют своих представительниц сопредельные державы или могущественные кланы. Владельцу гарема особо не позавидуешь: он обязан уделять внимание каждой из жен, иначе рискует оскорбить группировку, которая за ней стоит. Конечно, такие мужчины часто держат и наложниц для собственного развлечения, но их никто не похищает и не удерживает силой. За возможность обеспечить свое будущее в обмен на несколько лет общения с богатым мужчиной готовы драться многие женщины, в том числе экзотические иностранки.

Рабынь же ждет судьба совершенно иного плана. Им даже обычная тяжелая работа вряд ли грозят: в этом регионе достаточно бедняков, готовых трудиться в нечеловеческих условиях по двенадцать часов в сутки практически только за еду. Для этих целей нет смысла заниматься рискованными и дорогостоящими похищениями. Рабов ждет участь, на которую никто не согласился бы по доброй воле, даже находясь в самом отчаянном положении.

Впрочем, я надеялась, что моих товарок по кузову это не коснется. Я приложу все усилия, чтобы вызвать на базу Мачоси штурмовую группу, как только туда попаду. Хоть эти девушки и не гражданки Государства Российского, я уверена, что их тоже освободят. Этель и Долорес смогут вернуться домой. А об Айше и других, кому возвращаться некуда, мы тоже обязаны позаботиться. Я много раз в день клялась себе лично за этим проследить.

Велик был соблазн открыть замок и позволить моим товаркам сбежать, но по здравому размышлению я решила не делать этого. Даже если им повезет, и охранники снаружи их не заметят – вряд ли они так уж бдительно стерегут запертый фургон круглые сутки – все равно, скорее всего, мы находимся в таком месте, откуда будет очень непросто сбежать. Здесь имеются еда, вода и электричество, а значит, мы рядом с каким‑то жильем – наверное, поселком или уединенной фермой. Едва ли его обитатели станут помогать иностранкам, рискуя огрести неприятности. А кругом, скорее всего, на много верст раскинулась пустыня, в которой невозможно выжить без транспорта и снаряжения. Так что всяко выходило, что девушкам пока безопаснее оставаться здесь, как бы противно это ни было.

Так прошло одиннадцать дней, причем восемь из них мы даже никуда не ехали. Наверное, это должно было стать первым уроком жизни раба: твое время не принадлежит тебе, тебя в любой момент могут убрать в тихое темное место, как вещь, которая покамест не нужна хозяину. Я с некоторым ужасом думала о множестве вещей, которые у меня когда‑то были и так и не оказались нужны. Все сильнее хотелось, чтобы что‑нибудь наконец произошло. Все что угодно будет лучше, чем это ожидание непонятно чего. Пусть станет хуже – только не как сейчас.

И наконец что‑то начало происходить. Пара уже привычных охранников – напряженных, без обычной своей расхлябанности – надели Этель на глаза плотную повязку и вывели ее из нашего кузова. Примерно через час то же сделали и со мной.

То, что происходило дальше, могло бы очень сильно меня напугать, но, по счастью, похожий опыт у меня имелся. После того, как я сдала школьные экзамены, выяснилось, что для получения аттестата требуется пройти медицинский осмотр. Разумеется, я могла попросить отца сделать пару звонков – и получила бы все нужные бумаги просто так, их бы даже доставили в усадьбу. Но мне стало неловко это делать, вдобавок я подумала, что проверить здоровье лишним не будет. У меня не было опыта обращения к общественной медицине, иначе мне бы не пришла в голову такая глупость. В результате я потратила целый день, сидя в очередях в поликлинике, дожидаясь приема у врачей, которые куда больше внимания уделяли заполнению документов, чем, собственно, моему телу. Я думала тогда, что если бы у меня не было одной ноги и одного глаза, эти работники медицины вполне могли бы этого не заметить. Справку для аттестата я получила, но ощущение бездарно потраченного времени осталось.

Зато теперь я понимала, что происходит по существу то же самое, хотя, пожалуй, эти медики работали тщательнее – они ведь осматривали товар, который может стоить реальных денег. Особое внимание они уделяли зубам и состоянию кожи. Ко мне они не обращались и между собой переговаривались только на авалонском, причем шепотом, так что я даже не могла понять, сколько их, мужчины они или женщины. Впрочем, вряд ли это было полноценной оценкой состояния здоровья – кажется, проверяли в первую очередь на заразные болезни.

Повязку с глаз мне так и не сняли. Видимо, все, кто участвовал в этих операциях, поставили условием, чтобы рабыни не видели их лиц. Это в некотором роде внушало надежду: значит, они допускали, что однажды мы можем оказаться на свободе и будем давать показания.

По‑настоящему страшно стало два раза. Первый – когда зажужжал сканер: видимо, искали импланты. Их у меня, впрочем, никогда не было – люблю свое тело таким, каким его создали мама с папой. Второй – когда я ощутила колебания эфира. Я не умею просматривать ауры без визуального контакта, но с очевидностью работал маг. Вскоре мне велели одеться и вернули в наш уже такой родной фургон. Надо полагать, та бабуля из Ученой стражи крепко знала свое дело – мага во мне так и не заподозрили.

Последним штрихом на шее у меня замкнули металлическое кольцо шириной примерно в три пальца. Оно не проворачивалось, но обхватывало горло не слишком плотно, оставляя возможность почти спокойно дышать. Уже в фургоне я осторожно прощупала его эфиром. Внутри было полно электроники, оно явно было связано еще с каким‑то устройством. Но главным оказалось другое: спереди, в той зоне кольца, что находилась на горле, было встроено лезвие с пружинным механизмом. Об этом Тургенев предупреждал: ошейники рабов управляются дистанционно. Настраивается зона, нахождение в которой разрешено. Если раб эту зону покидает, пружина срабатывает, и лезвие перерезает горло. Такая вот незатейливая, но достаточно надежная система.

Мне хотелось предупредить других девушек, что ошейники – не просто стильные аксессуары, а средства контроля. Но я не могла этого сказать, не спалившись, что я техномаг и вообще засланный казачок.

На другой день мы наконец куда‑то поехали. Сперва по скверной грунтовке, потом по асфальту и наконец по бездорожью. Путь занял около четырех часов. Когда машина остановилась, через вентиляцию донесся запах моря.

Нам велели выйти из фургона. Глаза не сразу привыкли к дневному свету, но когда я проморгалась, увидела такое, из‑за чего мне невольно захотелось расхохотаться в голос.

Перед нами раскинулся пляж – такой, какими они бывают на фотографиях, рекламирующих дорогие курорты. Там, конечно, никогда не показывают, сколько в полосе прибоя топчется народу, а демонстрируют именно эти виды: широкая полоса совершенно белого песка, лениво накатывающие лазурные волны, морская гладь, сливающаяся с бескрайней гладью неба.

Правда, пейзаж портила ржавая посудина. Она выглядела как судно, на которое никто в здравом уме не согласился бы сесть по доброй воле. На прилегающей к пляжу пустоши стояло еще одиннадцать разномастных фургонов и грузовиков с закрытыми кузовами. Некоторые уже стояли пустыми, из других, как из нашего, выводили женщин – партиями от трех до семи человек. Это явно был сборный пункт. Однако на ту перевалочную базу, координаты которой я должна была прислать, это место никак не тянуло. По сути – просто кусок дикого берега. Вероятно, до загадочной базы нас повезут по воде.

Охранники по‑прежнему закрывали лица. Нам жестами показали, что нужно пройти к пляжу и выстроиться там. Всего я насчитала шестьдесят три женщины. Все – люди, никаких эльфиек или снага. Все одеты в грубые платья местного производства. Возраст на глазок от восемнадцати до тридцати лет. Разные типажи, разные национальности, разные лица – и один и тот же взгляд: смесь страха перед будущим и облегчения от того, что оно наконец обретает хоть какую‑то определенность.

Здесь мы впервые за долгое время услышали голоса своих тюремщиков, потому что команда, которую предстояло отдать, была слишком сложной, чтобы объяснять ее жестами. На нескольких языках они велели тем, кто говорит на турецком, встать по левому флангу, тем, кто говорит на нуэво‑латино – по правому. Я осталась в центре, рядом с Этель – для авалонок и русских отдельных указаний не поступило.

По некоторой нервозности в позах и движениях охранников я поняла: они ждут начальство. Некоторые вещи неизменны: учительницы в районной школе перед приходом инспекции нервничают точно так же, как мелкие работорговцы перед явлением большого криминального босса.

От корабля отделилась лодка и быстро пошла к нам. Того, кого ждали, было видно издалека. Он стоял на носу. Когда лодка вошла в прибой, он вышел и неспешно направился к нам. Это был высокий худой человек – или даже эльф, из‑за одежды определить было затруднительно. Его костюм из какого‑то высокотехнологичного материала выглядел продуманным – он не стеснял движений, однако полностью скрывал фигуру. Он носил маску, полностью закрывающую голову. Не тканевую, как другие, а явно изготовленную специально, скорее всего по индивидуальному заказу. У маски было собственное лицо – величественное в своей бесстрастности.

Человек заговорил на авалонском ровным, механическим голосом, явно через какое‑то устройство, искажающее звук.

– Вы хотите свободы? – спросил он.

Это было так неожиданно, что никто не решился ответить.

– Вы можете освободиться прямо сейчас. Парни, дайте девушкам немного пространства.

Охранники послушно разошлись в стороны, опустили «татариновы». Теперь путь в пустошь был совершенно свободен.

– Бегите, – сказал человек в маске. Хотя механический голос был лишен интонаций, в нем сквозило что‑то такое, что никто, даже Этель – я почти физически ощущала переполняющий ее гнев – не воспользовался любезным предложением.

– Никто не хочет попытаться бежать? Жаль. Тогда бы вы все сразу получили наглядный урок.

Только сейчас я заметила в руках человека планшет и поняла, о каком уроке он говорил. Он искал повод, чтобы наглядно продемонстрировать всем работу лезвия, спрятанного в каждом ошейнике. В этом был расчет: лучше потерять одну женщину из шести десятков сейчас, зато заручиться покорностью всех остальных, лишив их мотивации устраивать неприятности в самый неподходящий момент.

– Так. На свободу вы не хотите? – продолжил металлический голос. – Быть может, вы умнее, чем другие на вашем месте… У вас ведь у каждой уже была свобода. Задайте себе вопрос: были ли вы с ней счастливы? Имела ли ваша жизнь ценность? Ведь если это было так – как вышло, что вы оказались здесь? Вы, быть может, до сих пор надеетесь, что кто‑нибудь вас спасет. Но вы видите, что этого не произошло и уже не произойдет. Вы никому не нужны. Так сделала ли свобода вашу жизнь полной?

Двое охранников, стоявшие с краев шеренги, принялись переводить слова человека на турецкий и нуэво‑латино. Было важно, чтобы его поняли все. Женщины слушали внимательно. Впервые после похищения кто‑то обратился к ним как к людям – до этого их просто перемещали и исследовали, как безгласые вещи.

Тут Этель выступила вперед и закричала:

– Не заговаривай мне зубы, мразь! Я гражданка Авалона! Свобода – это мое неотъемлемое право! Вы международные преступники! Не сомневайтесь, моя страна за похищение своей гражданки будет преследовать вас, в каких бы щелях вы ни прятались, как бы вы ни скрывали свои поганые лица!

– Ну давай, девочка, покричи еще, – сказал человек с железным голосом и включил планшет.

Я поняла, что он сейчас сделает. Ему надо кого‑то примерно покарать на глазах у остальных. Я не предупредила Этель о лезвии в ошейнике!

Разумно было бы предоставить дерзкую авалонку ее судьбе. Но… нахрен эту всю разумность!

В один прыжок я оказалась рядом с Этель и лягнула ее сзади под колено, вынуждая упасть на песок. Дважды приложила ногой в ботинке по ребрам – стараясь фиксировать удары, но синяки все равно останутся. И закричала на авалонском:

– Заткнись, тупая тварь! Слушайся! Твоя гребаная жизнь больше не твоя!

Этель попыталась встать – я пнула ее в плечо, вынуждая распластаться на песке. Пока она лежит, меньше шансов, что маска активирует ошейник– тогда ведь не все увидят, что на самом деле произошло.

Взгляд маски скользнул по Этель и остановился на мне. У меня сердце ушло в пятки. Что он видит? Что может понять? Не счел ли он мой демарш более дерзким, чем слова Этель? Она всего лишь говорила, а я проявила агрессию.

– Довольно, – сказал человек‑маска. – Вернулись в строй. Обе. Я вижу, некоторые из вас уже начали осознавать свою ситуацию. Чем раньше ее поймут все, тем лучше будет для вас. В ваши ошейники встроено лезвие, которое вонзится вам в горло, едва вы выйдете за пределы разрешенной зоны… или если хозяин так захочет.

Этель с трудом поднялась и отошла, постаравшись встать от меня как можно дальше. Может, в других обстоятельствах я и поддержала бы ее выбор: лучше умереть сейчас, чем встретить то будущее, которое ждет в рабстве. Но ведь на самом деле они не попадут в рабство – я сдам Тайному приказу координаты базы Мачоси, опричники откроют портал и спасут всех!

Человек‑маска отложил планшет и продолжил:

– Теперь ваше будущее зависит от вас. Я не стану обещать, что оно окажется приятным и легким. Но с этого момента его во многом будете определять вы: ваша готовность к сотрудничеству, ваше стремление проявить свои лучшие качества, ваша решимостью принять свою новую реальность. В этой истории не будет героев, не будет чудес и счастливых завершений. Хотя… сегодня все вы остались в живых. – Мне показалось – или он бросил на меня быстрый взгляд? Движение глаз под маской считывать сложно. – И дальнейшее будет зависеть от вашего поведения. Как вы себя проявите, какова окажется ваша ценность, иначе говоря – ваша рыночная стоимость.

Он кивнул персоналу:

– Всех на борт.

Я даже не заметила, что, пока он говорил, к берегу подошло еще четыре лодки. Все беспрекословно выполняли распоряжение – демонстрировать характер больше не пытался никто, даже Этель.

Нас заперли в трюмных каютах. К моему облегчению, мы с Этель попали в разные. Вскоре корабль отчалил. Немедленно началась качка. Я порадовалась, что несколько раз ходила с рыбаками по Белому морю и имела некоторую привычку. Большинство остальных женщин таким преимуществом не обладали, поэтому их выворачивало в заранее подготовленные ведра. Из‑за этого атмосфера для общения как‑то не складывалась. Я даже не смогла выяснить, есть ли на борту мои соотечественницы.

Прошло несколько часов. Нам выдали пайки в пластиковых контейнерах, но на еду никто даже не глянул. Качка все усиливалась. Теперь уже начало подташнивать и меня, хотя пока я держалась. Я убеждала соседок, что все идет хорошо, качка – обычное дело в морском путешествии, довольно некомфортно, но бояться нечего. Однако чем дальше, тем меньше я сама была в этом уверена. На особо крупных волнах судно чуть ли не ложилось набок. Я с нарастающей тревогой вспоминала ржавые, надрывно скрипящие судовые механизмы, которые успела приметить по пути в трюм.

День клонился к вечеру. Качка сделалась невыносимой. Тусклые лампы принялись моргать, потом погасли. Теперь свет пробивался только через крошечный иллюминатор под потолком, который почти все время был под водой. Никто не пытался лечь на трехэтажные койки – слишком велик был риск рухнуть с них, когда корабль в очередной раз тряхнет. Уже и у меня съеденный утром завтрак подступал к горлу. Наконец я, последняя среди всех, тоже склонилась над ведром.

И увидела, что пол каюты покрывала вода – холодная, морская. Ее уровень быстро поднимался.