Текст книги "Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 30 страниц)

Глава 4
Я планирую поход за пирогами

Жаль, что в газете только фотография, где папа один. Для поминок лучше бы подошла та, что висела у нас в гостиной, рядом с обязательным портретом Государя. На ней счастливый молодой папа стоял рядом с Лорой, своей первой женой.

Лора умерла за шесть лет до моего рождения, но для папы она значила столько, что всегда была частью моей жизни, словно бы заочно занимая пустующее место матери. Они с папой познакомились на балу, который для обоих был первым, скоро поженились и прожили двадцать лет, не расставаясь ни на день. Однако их счастье омрачала тяжелая болезнь Лоры, из-за которой она не могла иметь детей. Отец находил лучших целителей со всего мира, и все равно вскоре после сорокалетия Лора умерла. Отец оплакивал ее семь лет, а потом жизнь взяла свое, и появилась я – спонтанно и непредумышленно, как и все, что я делала потом.

Мать, администратор земской гостиницы в Вологде, на роль владетельницы Пинеги не годилась, да и не стремилась к тому – кажется, в этом проявился природный ум, который я от нее унаследовала. Они с отцом договорились полюбовно, так что она получила щедрое содержание, а он – дитя, о котором всегда мечтал. То есть на самом деле это была я, но тогда отец меня еще не знал, а то мечтал бы поаккуратнее. Сейчас у матери есть собственная семья, у меня то ли три, то ли уже четыре единоутробных брата и сестры. По праздникам мы созваниваемся и вежливо беседуем на нейтральные темы.

На матери Рейки, молодой дворянке из обедневшего рода, отец женился, потому что нуждался в официальном наследнике. Этот брак протянул года три и закончился подозрительно похоже на прошлый опыт: развод, содержание и оставленный отцу ребенок. Однако Рейка со своей матерью контакт поддерживает, пару раз в год приезжает к ней в Москву и они вместе ходят по магазинам и театрам.

В общем, нельзя сказать, что личная жизнь отца сложилась безоблачно, но по крайней мере он оставил всех настолько счастливыми, насколько было возможно в существующих обстоятельствах. Сейчас имеет значение, что ни Рейкина мать, ни тем более моя никаких прав на владение Пинега не имеют, а значит, им ничего из-за местного передела собственности не угрожает.

Иногда я думала, что отец, как и все мужчины, наверняка мечтал о сыне; но он никогда ни единым словом или жестом не выразил своего разочарования. Он принимал нас с Рейкой такими, какие мы есть, поддерживал во всем и даже если не был безупречен как педагог, то вырастил обеих дочек в любви, и это с лихвой искупило все.

Рейка, впрочем, соответствовала самым строгим ожиданиями: дисциплинированная, талантливая, женственная, с мягкими манерами и стальным стержнем внутри. А вот я не доставляла отцу ничего, кроме тревог и волнений. Когда он ценой немыслимых взяток устроил меня, бастарда, в институт благородных девиц, я со скандалом вылетела оттуда через неделю, потому что не привыкла сносить насмешки и сразу заряжала с ноги. Отец не сказал ни слова упрека, только попросил мастера Олави составить для меня индивидуальную программу и следил, чтобы я занималась по ней в перерывах между поездками по сталкерским базам и перекупщикам. Кстати, мое участие в этой стороне хозяйственной деятельности Пинежья отец не особенно одобрял – вздыхал, что девочке надо учиться программировать домашние искины, а не собирать мотоциклы и не таскаться с уруками по аномалиям. Однако позволил мне все это, взяв слово, что я не стану забрасывать занятия по нейроинженерии. Предполагалось, что однажды я уеду и поступлю в Московский Государев Университет. Привольная жизнь в Пинежье мне нравилась, но в будущем я мечтала повидать мир.

Нас с Рейкой отец любил одинаково и дал мне свою фамилию, однако законной дочерью не признал, я так и осталась бастардом. Наверное, потому, что после признания я, как старшая, автоматически стала бы наследницей – а хоть я и не робкого десятка, такая перспектива пугала меня до усрачки! От одной мысли, что придется таскаться по всем этим раутам, где никому нельзя набить морду непосредственно, а можно только унижать и причинять боль с помощью социальных игр, начинало подташнивать. А вот Рейка прямо-таки создана для того, чтобы быть владетельницей. Она – ледяная красавица, в отличие от меня: моя мать происходит из ненцев, у меня чуть раскосые глаза, невыразительная мордашка и невнятного цвета вечно растрепанные волосы. У Рейки и фигурка, как у античной статуи, а я плоская, что твоя доска. И это довольно удобно: если кобуры полами рубашки прикрыть, то их и не видно. А главное, сестренка умеет, когда надо, почти буквально излучать холод… Хотя я-то знаю, что у нее есть чувства.

Мы говорили о папе, о том, какой он был добрый и умный, как всегда заботился о нас и вкладывал душу во все, что делал. По лицу Рейки бежали слезы, она сперва всхлипывала, потом принялась рыдать. Я прижала ее к себе, как ребенка, гладила по спине и по волосам, шептала что-то бессвязное – просто чтобы она слышала мой голос. Рейка – все, что у меня осталось, и я не могу допустить, чтобы с ней что-то случилось…

А еще она упрямая, даже по-своему упрямее меня. И все-таки я сделала еще одну попытку:

– Рейка, тебе надо уехать, пока я здесь все не разгребу. В Москву, там тебя не достанут. Поживи у своей матери. Попроси помощи у царевичей, они не откажут семье личного стекловара Государя…

– Царевичи не откажут, – Рейка жестко усмехнулась сквозь слезы. – Но и не помогут ничем. У них есть более важная задача: они власть делят вокруг отцовского ложа, которое со дня на день может превратиться в гроб. И одновременно им нужно удержать контроль над страной. Южные юридики – такой же гадюшник, как северные владения, но магнатов больше, они сильнее и, главное, куда ближе к столице. И даже туда царевичи опричные войска не вводят, не хотят развязывать гражданскую войну. До нашего медвежьего угла им тем паче дела нет. Нам придется справляться самим, Гайка.

– Так я справлюсь! Ты же можешь получить доступ к нашим счетам?

– Могу. Часть наших счетов открыта в Государевом Земском Банке, то есть отрезать доступ к ним Мезенцев никак не может.

– Во-от, значит, деньги – не проблема. А у меня есть связи в нужных местах и есть бойцы. То есть Караш еще не знает, что его табор – мои бойцы, но я ему все доходчиво объясню. А завтра поеду в Кузомень к Гольдфагену договариваться о поставке оружия. Гольдфаген – тертый калач, он долго работал с папой и дочери Пинегина не откажет. Не обижайся, но ты будешь только путаться под ногами. Мне придется все время отвлекаться, чтобы тебя защитить.

– Да ну? – Рейка приподняла тонкую бровь. – Допустим, ты знаешь несколько барыг и один-два орочьих табора. Разве этого достаточно, чтобы захватить второе по значимости владение Севера? А есть у тебя связи среди местных дворян и их окружения? Есть источники информации, близкие к Мезенцевым? Да как ты, наконец, собралась выводить с наших счетов деньги, не будучи наследницей… то есть владетельницей Пинеги?

Иногда меня называют сильной Пинегиной, а Рейку – слабой. Но только те, кто толком ее не знает. Впрочем, Рейка умеет прикинуться слабой, и это тоже часть ее силы.

Я сдалась:

– Ладно, ладно, только потом не жалуйся. У уруков в таборе не пятизвездочный отель, знаешь ли. Тебе еще этот земский шкаф, который нам почему-то сдали как комнату, каютой круизного лайнера покажется. Так, давай уже поспим. Авось завтра я смогу ходить, не придерживаясь за стенку.

Рейка чуть улыбнулась и улеглась рядом со мной, на второй половине кровати-книжки.

Кто только придумал, будто два человека могут спать в одной постели? В этой странной земщине со многим приходится мириться, но в нормальной жизни – ни за что!

* * *

Я неспешно ехала по набережной. Слева, за низким парапетом, ворочалась серая Двина, широкая, как небольшое море. Буксир тащил за собой длинную баржу, напоминающую утюг. По воде разбегалась рябь, чайки орали дурными голосами и гадили на бетонные тумбы. Непременный гранитный Иван Четвертый Грозный обозревал свершения потомков с презрительным недоумением.

Хорошо-то как! Откат наконец отступил, и я снова чувствовала себя живой. Лучше того – живым магом второй ступени! Резерв вырос раз в девять-десять против прежнего, и отчаянно хотелось понять, на что я теперь способна. Жаль, в земщине с магией не разгуляешься…

Сзади завыла сирена. Я оглянулась. За мной, мигая синими и красными огнями, тащилась небольшая белая машина с надписью «Militsiya» на боку. Из окна высунулась рука в форменном рукаве и сделала интуитивно понятный жест «прижмись к обочине».

– Чего тебе? – крикнула я, сбрасывая скорость до совсем черепашьей.

Машина поравнялась со мной, и в открытом окне появилось красное лицо с усами. Оно занимало примерно всю площадь окна, так что тела было не разглядеть.

– А ну, стоять! – рявкнуло лицо. – Совсем берега попутала? По городу мчишь, как заяц с горящей задницей!

Я остановилась. Лицо выбралось из машины, за ним подтянулась впечатляющих габаритов туша.

– Ваши документы, – потребовало лицо. – Права, техпаспорт, страховка!

Я склонила голову набок:

– Слушай, а тебя не учили представляться перед началом разговора?

Усатый побагровел так, что я испугалась, как бы его не хватил удар.

– Я – инспектор дорожно-патрульной милиции лейтенант Ежов! – выпалил он таким тоном, будто это все объясняло. – А вы, гражданка, только что превысили скорость на тридцать километров в час! И вообще управляете транспортным средством без государственных регистрационных знаков!

А, да, действительно, здесь на всех машинах закреплены таблички с буквами и цифрами. Во владениях с этими глупости не заморачиваются – там ты или знаешь, чей транспорт видишь, или тебе не нужно этого знать.

– Предъявите ваши документы! – не унимался Ежов.

– Документов у меня нет, – честно и совсем без агрессии ответила я.

Ежов медленно поднес руку к лицу и потер переносицу.

– Так. Понятно. Из владения сбежала, – пробормотал он себе под нос. – Снимай шлем.

– Зачем?

– Затем, чтоб я видел, с кем разговариваю!

Я пожала плечами – не драться же с ним на его территории – и стянула шлем. Инспектор глянул на мое лицо с легким разочарованием – кажется, он ожидал увидеть утонченную эльфийку, сексуальную орчанку или еще какую экзотику, но только не мою вопиюще ординарную человечью рожу.

– Гражданочка, – заговорил он скучным голосом, – здесь не ваше дикое владение, где маги что хотят, то и воротят. Здесь земщина, понятно? Государь даровал нам строгие, но справедливые законы, равно обязательные для всех без исключения. И в соответствии с требованиями законодательства о безопасности дорожного движения, владельцем транспортного средства подлежат к исполнению следующие обязанности: регистрация транспортного средства в уполномоченных органах, получение водительского удостоверения установленного образца, а также неукоснительное соблюдение правил дорожного движения. Неисполнение вышеуказанных требований влечет выплату штрафа в размере…

От этого потока казенного словопомола меня слегка укачало. Я перебила милиционера:

– Слушай, Ежов, недосуг мне с тобой лясы точить. Ты денег хочешь, что ли? Сколько?

Ежов вытаращился на меня так, будто я предложила ему съесть собственную фуражку.

– Вы мне взятку предлагаете? – оскорбленно прошептал он.

– Ты же требуешь денег? Так давай я дам тебе денег!

– Я на законном основании требую, чтобы вы заплатили штраф! – рявкнул инспектор. – Через банк! По квитанции! И чтоб в следующий раз ездили по правилам!

Я вздохнула. Сложно тут у них все, в земщине…

– Ладно, давай свой штраф.

– Погоди-ка, – сказал Ежов медленно. – Ты ж только что сюда понаехала? Не с Пинеги бежала, часом?

Я сделала морду кирпичом. Может, мол, и с Пинеги. Может, и нет.

Милиционер сейчас видел перед собой девчушку на невзрачного вида байке – я специально не обвешивала «Рысь» вычурным декором. Понять, что она за чудо, может разве что настоящий мастер – ну или тот, кого я подрезаю на скорости двести с лишним километров в час. Одеваюсь я неброско: драные джинсы, белая майка, клетчатая пастушья рубашка, тяжелые высокие ботинки. В отличие от Рейки, которая даже дома ходит в строгих длинных платьях, мне не пришлось менять стиль – я всегда примерно так и выглядела. Больше смахиваю на зажиточную крестьянку, чем на дочь владетеля.

На похожем на непропеченный блин лице Ежова неожиданно прорезалось что-то человеческое:

– У вас там жесть какая-то творится. Старых хозяев режут, новые приходят… недобрые старые времена возвращаются. Мрак, короче. Хорошо, что у нас тут цивилизация, – он обвел рукой серые панельные дома, мокрый асфальт и ржавое ведро на обочине. – Порядок.

Хм, в чем-то усатый инспектор прав… В земщине люди живут в шкафах и даже не знают, что такое бытовой искин, а еда по вкусу напоминает прессованные опилки. Но да, Государство их защищает, так что здесь относительный порядок. Надолго ли без Государя?..

– Ладно, Моргот с тобой, езжай, – Ежов махнул рукой. – Беженку обирать грешно… По городу не гоняй больше девяноста. И номера поставь!

Два часа я ползла по архангельским окраинам, как зимняя муха по подоконнику – светофоры, перекрестки, патрули, и всюду убитый асфальт, будто его бомбили. Но стоило проскочить последний земский пост с сонным милиционером, который даже головы не повернул, как я надавила на газ и разогналась до нормальных ста восьмидесяти.

Слева и справа выросли стены леса. Ели плотные, темные, с тяжелыми лапами. В глубине белели стволы берез – тонкие, как свечки в церкви. Потянулись узкие речки цвета крепкого чая – северный торф красит воду. Когда дорога взбегала на взгорок, открывалось небо. У нас оно всегда низкое, даже когда ясное. Серое, белое, сизое – яркой синевы почти не бывает. В просветах между облаками изредка нехотя проступало бледное солнце.

Здесь повсюду камеры, но бояться их нечего: защитный щиток на моем шлеме отполирован так, что ни одна оптика через него не пробьется. Это я еще в детстве себе сделала, чтобы отец не мог отследить по камерам, где я катаюсь. Наверное, он отлично это понимал, но не говорил ничего, потому что знал: запрети мне этот шлем – так я вообще никакого не стану носить. И одета я неприметно – грубые рубашки в крупную клетку у нас в каждой лавке продаются, летом на половине мотоциклистов такие.

Я включила радио на общей частоте и слушала переговоры водителей, но сама на связь не выходила. Новости были самые заурядные, словно владения и не трясло, как больного горячкой на последней стадии: где-то подтопило дорогу, где-то из аномалии вырвалось небольшое стадо зелюков, где-то зарядная станция не фурычила. Это я после гибели отца собирала свой расколовшийся мир из обломков, а у всех вокруг продолжались их обычные жизни.

Остановившись возле кустиков по известным надобностям, не удержалась и достала из сумки на раме пустой эфирный накопитель. «Рысь» работает и на стандартном электродвигателе, и на таких перезаряжаемых артефактах. Вдохнула, выдохнула, направила волну эфира в накопитель и… тут же выронила его и принялась дуть на пальцы. Кристалл мигом перегрелся от избытка энергии. Вот это мощь! Раньше я заряжала такой накопитель собственным эфиром по полдня, делая часовые перерывы, чтобы отдышаться. А сейчас зарядила дополна одним порывом, и резерв почти не потратился! Вот она, вторая ступень!

По-хорошему, мне теперь следовало бы учиться магии чуть ли не с нуля, осваивая новые возможности. Но действовать надо сейчас. Война план покажет!

Дорога направо – Пинега. Дом, куда я пока не могу вернуться. Я сжала зубы и проехала прямо, от души прибавляя газу. Через полчаса слева мелькнул указатель: до поворота на Мезень 120 верст. Туда я еще наведаюсь. Обязательно. Вот только подготовлюсь к визиту как следует, а то неприлично же заявляться в гости с пустыми руками…

Поэтому я и еду в Кузомень, где живет старый гном Рудольф Гольдфаген. Более надежного поставщика всего, что только может понадобиться в трудной жизненной ситуации, на Севере нет. И он много лет работал с отцом, так что не откажет мне в помощи. С утра Рейка сходила в Государев Земский Банк и принесла в нашу съемную комнату два мешка золотых денег. Сейчас они лежат в кофре «Рыси» и чуть позвякивают на ухабах.

Надеюсь, боеприпасами для пистолетов старина Гольдфаген снабдит меня прямо сейчас, а то неуютно себя чувствую со скромным запасом в 50 патронов, который всегда хранится в кофрах «Рыси». По счастью, пять лет назад, при оформлении спецзаказа в Ижевской кхазадской мануфактуре, отец настоял, чтобы мои пистолеты были рассчитаны под распространенный тип патронов. Сами пистолеты – артефакты, работа по особому заказу, который приняли только потому, что наши мастерские поставляли в Ижевск оптику. Мощные, относительно легкие, безотказные. Хотя все равно первое время отдача едва не выбивала мне зубы, и я вечно ходила в синяках, но после пяти лет еженедельных тренировок пистолеты сделались продолжением меня.

На подъезде к Кузомени лес становился реже, потому сухие стволы торчали из земли, как кости. А дальше – пустыня. Белый песок, дюны, барханы, выползающие на асфальт. Еще пару веков назад здесь стоял лес, а потом промысловики открыли солеварни и сожгли все подчистую. Ветру хватило нескольких лет, чтобы сдуть почву.

Кузомень – дыра еще та. Пара улиц, кривые заборы, и всюду этот дурацкий песок – белый, мелкий, он лип ко всему подряд и противно скрипел на зубах.

База Гольдфагена пряталась на отшибе, за песчаным холмом. Снаружи – обычный сарай из горбыля, покосившийся, с проржавевшей жестяной крышей. Если не знать – проедешь мимо, взгляд не зацепится.

Я остановила «Рысь» у ворот и постучала условным стуком: три коротких, два длинных, еще один короткий. За воротами лязгнуло, заскрежетало, и створка поползла в сторону.

Глава 5
Я признаю, что Илюватар создал разумных разными, и пытаюсь уравнять шансы

Внутри располагался отнюдь не сарай. Ангар, врезанный в песчаный холм, тянулся метров на пятьдесят вглубь. Желтый свет от старомодных ламп накаливания разливался под потолочными балками, пахло машинным маслом, металлом и еще чем-то сладковато-химическим. Стеллажи уходили ввысь на три яруса, и на каждом – ящики, контейнеры, опечатанные тубы с маркировкой на авалонском, арагонском и русском. Кое-где из-за штабелей торчали стволы – явно не охотничьи.

В углу – стол, заваленный бумагами, и компьютер с допотопным пузатым дисплеем, на котором горели зеленые циферки. Рядом стояла свеча в жестяном подсвечнике – на случай, если динамо-машина начнет чудить.

Из глубины ангара выплыл гном. Рудольф Гольдфаген был невысок, но шириной не уступал платяному шкафу. Седая борода заплетена в три косы, перехваченные медными кольцами, на кончиках – цветные бусины. Одет в грубый свитер ручной вязки, поверх – кожаный фартук, весь в подпалинах и масляных пятнах. На носу – очки с толстыми линзами, от которых глаза казались огромными, как у филина.

Линзы, между прочим – производство наших мастерских. Я этот просветляющий слой узнаю из тысячи.

Я улыбнулась чуть расслабленно. Если не считать Рейки, первое знакомое лицо с тех пор, как… это все случилось.

– Здравствуйте, Рудольф Карлович!

– И тебе не хворать, Гая Пинегина, – гном поправил очки на мясистом носу. – И сразу выслушай мой ответ: нет.

– Эм-м-м… Но я же даже еще ничего не…

Гольдфаген тяжко вздохнул, снял очки, протер их засаленным рукавом и снова водрузил на место.

– Ай, Гайка, не надо мне тут делать удивленные глаза, – он махнул рукой, и медные кольца в бороде мелодично звякнули. – Я знаю, что ты будешь предлагать. Просить, требовать, умолять. Было бы странно, если бы ты заявилась к торговцу оружием за партией одноразовой посуды. И мой ответ: нет. Таки нет.

– Но почему? Вы же много лет работали с моим отцом!

– Именно поэтому, Гайка. Именно поэтому, – Гольдфаген тяжело опустился на табурет возле стола, табурет жалобно скрипнул. – Я уважал твоего отца, царствие ему небесное, и не стану помогать тебе… сделать то, что ты сейчас хочешь сделать. Ты подумай своей головой, зачем это тебе? Ты ведь все равно собиралась уезжать, поступать в Государев Университет…

– Это было раньше! А теперь надо драться за свое. Пинега принадлежит Рее!

– А ты спросила сестру, хочет ли она мстить? – гном наставил на меня палец, толстый, как сарделька. – Ты понимаешь, что рискуешь не только своей жизнью, но и ее? Мезенцев попросту сожрет вас обеих. И косточек не оставит.

– Подавится! Да я сама его сожру!

– Это, быть может, окажется еще хуже, – Гольдфаген закатил глаза к потолку, где лениво крутился вентилятор. – Разве такой судьбы Пинегин хотел для своих детей? Он тебя нейроинженерии учил, а не трупы штабелями укладывать!

– Я… я не могу по-другому. Нельзя, чтобы те, кто убил папу, жили и радовались. Если я ничего с этим не сделаю, значит, я соглашусь, что с моей семьей так можно поступать.

Я знала, что я не какая-то особенная, ничем из толпы не выделяюсь, примерно такая же, как и все люди. Интеллект средний, хоть я и вкалывала, чтобы его развивать. Атлетическим сложением не отличалась, потому даже для женщины не была слишком сильной, что в известной мере компенсировалось ловкостью. Стреляла неплохо, но это заслуга модификаций: моей и пистолетов. Разве что с инициацией второго порядка повезло… хотя я бы охотно обошлась без обстоятельств, которые ее вызвали, но да что ж теперь… У меня сейчас приличный резерв, но и тут ничего выдающегося, вполне среднестатистический для полного мага оперативный объем маны.

Пожалуй, неординарное качество у меня только одно: я ужасно упрямая. Пусть хоть весь мир сгорит в огне – от своего я не отступлюсь.

– Ты ведь понимаешь, Гая, что твоему отцу месть не нужна? – Гольдфаген подался вперед. – Она нужна только тебе, никому больше. А отец хотел для тебя нормальной жизни. Вы с Реей молоды и способны за себя постоять. Деньги у вас есть, бедствовать не придется. Вы девочки, в конце концов, вам еще замуж выходить, деток рожать. Уезжайте подальше отсюда – на юг, в Москву, за границу – и начните нормальную жизнь. Оставьте этот кровавый передел мужчинам! Живите так, чтобы отец мог гордиться вами. Или… делайте что хотите, но помогать вам я не стану. Это мое слово.

Из-за стеллажей высунулась голова. Молодой гном, рыжий, с жидкой бороденкой, которая росла кустиками.

– Мастер Рудольф, а чай ставить? – спросил он тонким голосом и шмыгнул носом.

– Финкель, не лезь, когда большие люди разговаривают! – рявкнул Гольдфаген, даже не обернувшись. – Делом займись! Пойди вон вчерашнюю опись проверь!

Финкель обиженно надулся и исчез в проходе между стеллажами. Я заметила, что он все же задержался на секунду, прислушиваясь, прежде чем скрыться.

– Мы с Реей, пожалуй, нигде не пропадем, – я решила зайти с другой стороны. – А вы-то как собираетесь жить под этими людоедами Мезенцевыми? Ну не тошнехонько ли будет перед этой мразью на цырлах бегать?

– А ты, соплячка, не суди о том, чего не понимаешь! – закипятился гном. – Мезенцевы… Да чтоб даже козы, хорьки и свиньи отказывались ехать с ними в одной телеге! Но сколь веревочка не вейся… Думаешь, междувластие – это надолго? Свято место пусто не бывает! Царевичи Дмитрий, Василий и Федор скоро вцепятся друг другу в глотки, и сильнейший из них шапку Мономаха нахлобучит! Или вылезет из темного угла какой-нибудь бастард: вы, бастарды, порода цепкая. Так или иначе Государь придет – порядок наведет. А до тех пор… Самоеды тоже не одной только человечиной питаются. Со всяким договориться можно. Вот только не вам. Уезжайте на юг.

Так-так-так… Гольдфаген, конечно, не единственный ствольщик на Севере. Но дело даже не в том, что он лучший. Дело в том, что я не должна отступать.

Но как убедить старого гнома? Начать угрожать ему? Мне нечем, да и глупо лезть в драку на складе контрабандистов, полном оружия – будь я маг хоть второй, хоть двести второй ступени. Умолять, расплакаться, надавить на жалость? Отличный способ продемонстрировать сильный и взрослый характер, ничего не скажешь.

Предложить больше денег? Но Гольдфаген даже не начал торговаться – не все продается и покупается в этом мире. Впрочем, у меня есть кое-что, чего не купишь ни за какие деньги.

Небрежным жестом я извлекла из кармана оптический прицел, который отдал мне паренек у мастерских. Покрутила в пальцах, поймала блик лампы. Линза вспыхнула желтым, и Гольдфаген моргнул. Мерзко ухмыльнувшись, я подбросила прицел в руке и тут же поймала – гном дернулся всем своим массивным телом.

– Полагаю, вам будет интересно взглянуть…

Гольдфаген чуть заметно дрожащими пальцами взял прицел. Поднес к глазам, прищурился, повертел, поцокал языком. Приставил линзу прямо к глазу, рассматривая что-то на дальнем конце ангара, где маячила фигура в темной куртке.

– Помоги нам Основы… – выдохнул он. – Это же «Пинега-7»?

– «Пинега-7М», – поправила я небрежно, хотя внутри все пело. – Модифицированный. Трехслойные линзы с просветлением. С трех верст белке в глаз – падает, не пискнув.

– Я знаю эту серию, девочка, – буркнул гном, не отрываясь от окуляра. – У меня каждый второй сталкер просит: «Рудольф Карлович, достань пинегинский прицел, я за него почку продам».

Он оторвался от линзы, перевел взгляд на меня, и в глазах его за толстыми стеклами плескалась мука:

– Сколько ты хочешь?.. Ах, Моргот… Вашей мануфактуры больше нет, мастера пропали невесть куда, Мезенцев контролирует территорию, так что ты все равно не сможешь произвести партию. Уходи, исчезни, не искушай меня без нужды…

Он протянул мне прицел, но я сложила руки на груди и даже не шелохнулась:

– Если наладить производство «Пинеги-7М» не смогу я – этого не сможет никто. Я позаботилась, чтобы Мезенцеву наши секреты не достались. Если я не верну то, что у нас отняли, оно не достанутся никому.

На лице гнома отразилась тяжкая борьба. Он смотрел то на прицел, то на меня, то куда-то в пространство.

– Финкель! – рявкнул он вдруг так, что я вздрогнула. – А ну подавай чай! И печенье! И коньяк, который я от тебя припрятал – его тоже тащи!

Из-за стеллажей высунулась рыжая голова:

– Слушаюсь, мастер Рудольф! – пискнул Финкель и исчез.

– Еще пожрать чего-нибудь подгони! – проорала я ему вслед.

А то проехала сегодня мимо полдюжины хозяйств, в каждом из которых меня с дорогой душой накормили бы до отвала. Еще неделю назад. Теперь я до входа на территорию базы ни разу не сняла шлем. Не надо… искушать людей без нужды. Мезенцев наверняка разыскивает нас с Рейкой и щедро наградит любого, кто принесет ему наши головы.

– А ты садись, – Гольдфаген махнул рукой на табурет напротив. – В ногах правды нет. Слушай мое предложение. Эксклюзивный контракт на поставку «Пинеги-7М» на десять лет.

– На пять, – отрезала я.

– Семь! – Гольдфаген даже привстал. – Ты понимаешь, скольким я рискую? Если Мезенцев узнает, что я тебе помогаю, он меня на ноль помножит!

– Шесть лет, и я добавлю поставки коллиматоров. Тех самых, которые вы у хибинских гномов пытались заказывать, но вас качество не устроило.

Гольдфаген открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

– Откуда ты…

– Я многое знаю, Рудольф Карлович. Я ж не только с уруками по аномалиям каталась, но и закупками занималась, и отчетностью.

Час спустя мы ударили по рукам. Перечень заказанного Гольдфаген записал от руки. Я решила сделать ставку на проверенную классику и выбрала автоматы разработки великого русского инженера Татаринова – оружие, которому нет равных по надежности, простоте и боевой эффективности. Еще взяла четыре станковых пулемета для установки на грузовиках и дюжину ящиков ручных противопехотных гранат. Боеприпас я заказала с расчетом на недельные тренировки. Гольдфаген глянул на меня скептически и сам дополнил список запасными частями, инструментами и принадлежностями. Тут же сговорились о пистолетных патронах для меня.

Сумма набежала внушительная – но если мы с Рейкой не покараем убийц нашего отца, к чему нам вообще деньги? Что мы на них купим – достоинство? Самоуважение? Безопасность, в конце-то концов?

Однако и эти все хлопоты и затраты не гарантировали ничего. Я как-то наткнулась в Сети на чьи-то слова «Эру Илюватар создал разумных разными, а огнестрел уравнял их шансы». С этой хлесткой фразочкой было что-то не так… она словно бы появилась в мире, где ничего не знают о магии. Слышала, где-то такой есть, и души оттуда изредка попадают на Твердь. Легко и просто там живется, наверное: обвешался огнестрелом – и сам Моргот тебе не брат. А нам тут все время приходится учитывать силу магов. Магия превосходит технологии из-за непредсказуемости и универсальности.

Но на всякий болт сыщется своя гайка!

Гольдфаген смотрел то на соблазнительную сумму в смете, то на меня, и алчность боролась в нем с долгом старшего друга, обязанного предупредить отчаянную дурочку… Наконец чувство долга одержало верх, и старый гном со вздохом протянул:

– Ты ведь понимаешь, что на Мезенцева работают боевые маги? Вдобавок и сам он, и оба его сына – не пустоцветы, а полные маги. Все эти пукалки ничего не стоят против их щитов и атакующих заклинаний.

– Знаю, – улыбнулась я. – Поэтому следующий пункт списка – армейские негаторы.

Негатор – это магтехническое опричное устройство, которое при активации подавляет эфирное поле в некотором радиусе вокруг себя. Работает, правда, недолго – минут десять от силы. Но под негатором маг становится так же уязвим для пуль и мечей, как любой цивильный.

– Даже думать забудь, – отрезал Гольдфаген. – Ты хоть представляешь, как строго учитываются такие артефакты? Какие кары Государство обрушивает на тех, кто пытается их присвоить?

Я пожала плечами:

– А какие кары Государство обрушило на тех, кто вламывается к соседям и убивает их? Для вас и прежде невозможного было мало, мастер Гольдфаген. А в смутные времена опричные склады становятся… намного доступнее. У интендантов жадность пересиливает страх перед наказанием. Я уверена, мастер, вы справитесь.

Гольдфаген помацал бороду, потом написал на чистом листе сумму:

– Если ты справишься с этим. За штуку.

– Заметано. Нам нужно любое количество…

– Количество ей подавай! Я тебе губозакатывальную машинку подгоню, безвозмездно, то есть даром! Да я буду Глорфиндейлом среди контрабандистов, если мне удастся достать хотя бы один негатор!

– Вы – Илюватар среди контрабандистов, вам удастся добыть их штук пять!

Мы еще с полчаса утрясали детали. Гольдфаген посвятил меня в резервные каналы связи буквально на все случаи жизни. Записывать что-либо запретил, заставил выучить наизусть номера телефонов и координаты запасных баз. В процессе я дожевала бутерброды с кровяной колбасой, принесенные шустрым Финкелем.