Текст книги "Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 30 страниц)

Глава 6
Я спасаю своих врагов

Так, сейчас женщины заметят воду и начнут паниковать. А паника может быть опаснее, чем то, что происходит с кораблем! Кстати, что с кораблем? Необходимо выяснить! Для этого надо открыть дверь отсека… взломать замок. Если на судне есть маг, он засечет колебания эфира – но вряд ли это главная опасность прямо сейчас. А вот остаться в заливаемом отсеке, полном перепуганных людей – верная смерть!

Я просканировала эфиром дверной замок. Он оказался совсем простеньким, я такие даже в бытность пустоцветом ломала на раз‑два. Я быстро вдохнула спертый воздух, сконцентрировалась…

…и тут замок стал открываться сам – кто‑то снаружи повернул ключ. Дверь распахнулась. На пороге стоял растрепанный паренек моих лет, мулат. Должно быть, один из матросов, причем теперь он был с открытым лицом.

– Трюм заливает, а насос сломан! – заорал он на смеси авалонского, нуэво латино и черт знает чего еще. – Кто хочет жить – живо вычерпывать воду!

Женщины завизжали и разом ломанулись к узкому проходу.

– А ну спокойно! – прикрикнула я. – Все выйдут! Не толкаемся, по двое!

Кое‑как мы с матросом утихомирили панику и вывели женщин в трюм, едва освещенный красными аварийными лампами. Воды там было уже выше колена. Командуя скорее жестами, чем словами, матрос выстроил всех в цепочку и выдал несколько ржавых подтекающих ведер. Мы быстро принялись черпать воду и передавать ведра вверх, к люку. На палубе, видимо, работали матросы, более привычные к качке. Пустые ведра возвращались нам почти мгновенно. Мы снова наполняли их, передавали, и так по бесконечному кругу.

Если эти меры и помогали, то слишком слабо.

Рабыни из других кают тоже выстроились в цепочку, ведущую ко второму люку. Сейчас мужчины и женщины, товар и надсмотрщики работали вместе – разбушевавшаяся стихия стерла границы между людьми. Многие молились разным богам, на разных языках, шепотом или вслух.

Воды было уже по бедра.

– Shango, baba àrá, dákun da ìjì dúró! – шептал матросик слева от меня. (Шанго, отец гнева, прошу, останови шторм)

– Santa Maria, ven en mi auxilio! – плакала девушка из Галлии слева, не забывая ловко передавать ведро. (Святая Мария, приди мне на помощь).

Однако ни языческие боги, ни христианские святые не могли или не хотели спасать наш корабль. Две цепочки с ведрами не сдерживали уровень воды – она неумолимо подступала. Корабль швыряло из стороны в сторону, так что никто не мог держаться на ногах. Люди то и дело падали в холодную воду, и остальным приходилось прерываться, чтобы помочь им выбраться.

Эдак мы все просто потонем – правые и виноватые, палачи и жертвы.

– Насос! – закричала я, найдя глазами того матросика, который открыл нам дверь. – Где насос?

– Насос сломан, – ответил парень. Кажется, он был младше меня.

– Где механик?

– Я – механик, – ответил все тот же паренек. – То есть… Мой дядя – механик.

– И где же твой дядя, мать твою?

– Его призвали предки! Месяц назад.

Я выругалась сквозь зубы. Чего‑то в таком роде и следовало ожидать! Команды для перевозки рабов набирают не из умелых и опытных людей, а из тех, кто достаточно надежен. Умеют ли они выполнять свою работу – тем более в экстремальных условиях – вопрос второстепенный. Должно быть, в хорошую погоду этот пацан с каботажным плаванием кое‑как управлялся. А теперь этот принцип набора персонала мог стоить жизни всем. И самому племяннику механика – тоже.

– Где насос? – закричала я. – Покажи мне!

– Ты тоже механик? – обрадовался паренек.

Меня практически оскорбило это "тоже'.

– Моя двоюродная бабушка была механиком, – зло ответила я.

Вряд ли парень понял мои слова, но интонация сработала. Мы вручили ведра соседям и двинулись в соседний отсек – частично вплавь, частично цепляясь за скобы, уворачиваясь от плавающих грузов и какого‑то мусора. Чертово фомиткое платье путалось в ногах, здоровенный ящик заехал мне по плечу, потом я оцарапала бедро о какую‑то арматурину. Вода отдавала маслом и дизелем и была дьявольски холодной.

Насос нашелся в углу отсека. Я уже не скрывалась – прощупала конструкцию эфиром изнутри. Если на судне есть маг, он тут же поймет, что происходит. Но вряд ли это важно прямо сейчас.

Клапан насоса намертво забился грязью и водорослями, поршень упирался в стенку и не двигался. Эфирным усилием я толкнула клапан изнутри, выбивая помехи из зазора. Клапан провернулся, поршень освободился и заходил ровно. Приводной ремень соскочил с колеса – я передвинула его на место. Это все не так сложно… Хуже, что аккумулятор совершенно пуст. Я от души плеснула сырого эфира – ноль эффекта. Черт! Протянуть провод от корабельного генератора? Слишком долго, да и опасно – вода кругом…

Как глупо будет сдохнуть здесь, на ржавой посудине, в роли безымянного товара!

Возьми себя в руки, дочь владетеля! Нужно оживить аккумулятор, а для этого – задать напряжение. Создать разность потенциалов, заставить искру прошить мертвые пластины. Я сосредоточилась и начала вливать эфир на положительную клемму, замыкая отрицательную на корпус. Разница потенциалов росла, пальцы закололо, по металлу побежали голубые змейки.

Я выкладывалась полностью – эфир уходил рывками. Голова пошла кругом, перед глазами поплыли пятна. Напряжение между клеммами достигло предела, воздух вокруг заискрил. И в этот момент цепь замкнулась – ток пошел по проводам, пластины нагрелись и ожили.

Я нажала кнопку включения. Насос дернулся, захрипел – и заработал.

Мы с пареньком поднялись на палубу – ее перехлестывали волны – вытащили за борт сливные шланги и закрепили их за леер. Из шлангов мощными толчками забила мутная трюмная вода.

Мы с матросом завопили и обнялись, словно вдруг осознали себя разлученными в детстве братом и сестрой.

– Как ты это сделала? – спросил парнишка.

Я пожала плечами. Это был вопрос, на который мне не хотелось отвечать. Может, затащить этого горе‑механика в трюм, якобы проверить насос, и притопить, благо воды там пока достаточно? Он работает с работорговцами, нихрена не жалко его… должно быть.

Да и поздно уже – другие матросы отбросили ведра и спустились в трюм.

Странно, но на поверхности качка ощущалась меньше, и море оказалось не настолько бурным, как мне представлялось. Может быть, фантазия рисовала самые страшные картинки, или шторм попросту уже пошел на спад. Насос внизу тарахтел, и вода из трюма мощной струей хлестала за борт.

– Виски? – спросил механик, доставая фляжку.

– Fuck yeah!

Мы сидели на палубе, тяжело дыша, и передавали друг другу флягу. Вокруг суетились матросы, отрывисто переговариваясь, и не обращали на нас внимания. По паре реплик я поняла, что потоп в трюме удалось ликвидировать.

У меня голова кружилась от избыточного выплеска эфира, виски и свежего морского воздуха. Буря утихала. Между тяжелыми серыми тучами блеснуло солнце. На что я не фанат тропического солнца, но сейчас с радостью подставила ему лицо.

И не заметила, как к нам подошел человек в маске.

– Что здесь происходит? – спросил он металлическим голосом.

Разумеется, не у меня спросил – у механика. Тот принялся сбивчиво объяснять, смешивая авалонские слова с нуэво латино. Видимо, паренек был слишком прост, чтобы врать, поэтому рассказал все так, как понял: с его точки зрения я просто поправила приводной ремень и перезапустила аккумулятор. По счастью, то, что я применяла магию, ему в голову не пришло. Действительно, техномагия – профиль редкий, едва ли в африканских деревнях о нем слышали.

Человек в маске стоял на палубе так уверенно и непринужденно, словно корабль и не качало вовсе. Впрочем, качка действительно сходила на нет.

Рассказ матроса металлический голос никак не прокомментировал, вместо этого сказал:

– Товар уже размещен по отсекам. Эту, – он указал на меня, – отведите к остальным.

Потом обратился к другому человеку, видимо капитану:

– Четыре единицы товара повреждено при качке. Это отразится на наших расчетах.

– Но, Соло! Побойся бога, это же не вина экипажа! – запротестовал капитан.

Матрос с трудом поднялся на ноги и кивнул мне на люк, ведущий в трюм. Так что чем завершился торг, я уже не слышала.

* * *

Судя по тому, что меня так и не выбросили за борт, мага, который засек бы мои манипуляции с насосом, на этой ржавой посудине не оказалось. Неудивительно, маги обычно высоко ценят свои жизни… Два дня спустя мы высадились на берег. Здесь не было ничего, напоминающего пристань или поселение – просто кусок дикого пляжа. Я не могла определить, далеко ли мы ушли по морю: проделали несколько сотен километров или просто пристали в соседней бухте.

Быть может, если бы я лучше знала африканскую природу, я смогла бы по каким‑то признакам определить, где мы. Но на взгляд иностранца африканские пейзажи одинаковы: поросшая редкой рыжей травой пустошь, кусты, похожие на колючую проволоку, и все это густо залито тропическим солнцем. Может, надо было лучше учить твердеграфию в школе – зря я никогда не считала этот предмет важным.

Странно, но после трех дней на корабле твердая земля под ногами казалась неустойчивой. Все время было ощущение, что с ней что‑то не так: то ли она накренена под странным углом, то ли шатается. Постэффект адаптации к постоянно качающемуся кораблю – быстро же человек ко всему привыкает.

От братства и единения, охватившего всех в момент катастрофы, не осталось и следа. Рабы снова стали товаром, а надсмотрщики – наемными работниками, переживающими только, как бы наниматель не кинул их с оплатой. Охранники снова закрыли лица тканью – хотя какой в этом смысл? Во время шторма мы их всех видели. Правда, тогда даже я мало что смогла запомнить – напряженный все‑таки был момент.

Нам приказали сесть в тени песчаной дюны и ждать. Я нашла глазами своих товарок по первой перевозке. Все они выглядели бледными, но были целы. Две женщины прихрамывали, у одной рука висела на перевязи, в остальном шторм прошел без потерь.

Ждать пришлось долго, нам дважды раздали пресную воду. Наконец сверху раздался гул двигателя – прибыл транспорт. Им оказалась большая фура. Погрузка шла по одному, потому что человек в маске, Соло, подолгу ковырялся в своем планшете. Видимо, изменял настройки ошейников, привязывая их к новой стационарной точке в машине.

Вообще‑то надежда – глупое чувство и вредное, но сейчас мне отчаянно хотелось надеяться, что вот эта фура наконец отвезет нас на ту самую базу Мачоси, где я смогу перейти к активным действиям. Успешны они окажутся или нет – тут уж как фишка ляжет. По‑настоящему меня сейчас волновала возможность выйти наконец из режима пассивного ожидания и мнимой покорности и начать делать хоть что‑нибудь. Потому что быть товаром мне успело осточертеть.

Причем настоящая опасность даже не в том, что с тобой случится что‑то дурное. Надзиратели свое дело знают, явно имеют опыт и следят, чтобы товар не портился от обезвоживания, недоедания, жары, холода или слишком уж дурного обращения. Настоящая опасность в другом: к статусу вещи удивительно быстро привыкаешь. От тебя ничего не зависит, а значит, тебе не надо принимать решения и ты ни за что не отвечаешь. Даже Этель, которая много раз повторяла, что не намерена покоряться этим дикарям, теперь держалась смирно, слушалась команд и тихо сидела там, где указано.

Моя очередь подошла уже почти в самом конце, чему я эгоистично радовалась – приятно было подольше подышать свежим морским воздухом. Подойдя к Соло, я склонила голову и прикрыла глаза. Не хотелось, чтобы он узнал меня и припомнил.

Однако это не помогло.

– Look at me, – приказал Соло. (Посмотри на меня)

Кругом стояло четыре парня с «татариновыми», и я решила, что не время демонстрировать гордый и независимый нрав. Подняла лицо и прямо взглянула на маску.

Соло повернулся к капитану:

– I’m keeping this one for myself. She’s quite a survivor. Can be of use.

(Эту я оставляю себе. У нее талант к выживанию. Может оказаться полезна).

Капитан возражать не стал. Начальником тут явно был маска.

Соло повозился с планшетом, потом сообщил мне:

– Теперь тебе разрешено находиться в радиусе пятидесяти метров от меня.

И кивнул себе за спину.

Я машинально встала туда, куда он указал, пытаясь собраться с мыслями. Что это означает? Я больше не товар, предназначенный на продажу, а собственность вот этого человека в маске? Но как это поможет или помешает мне добраться до средства связи, когда мы наконец окажемся на Мачоси? Чем это грозит, какие дает возможности?

Наконец погрузка закончилась. А потом произошло то, к чему я готова не была. За руль фуры сел не Соло, а другой человек в маске – более плотный и коренастый. Если бы не эти разница в сложении, их было бы легко перепутать. Надзиратели уже принялись закрывать дверь кузова, а Соло, мой новый хозяин, отошел в сторону, продолжая беседовать с капитаном. Двигатель загудел, и грузовик начал медленно ползти прочь от пляжа.

Так, и что мне делать? Я должна быть в кузове, я должна ехать на базу Мачоси – чем бы она ни была. А теперь это невозможно! Проблема не в ошейнике, привязавшем меня к новому хозяину – его я могла бы разомкнуть за десять секунд. Проблема в четырех автоматчиках, которые все еще держат оружие наготове. Варианта пробраться в кузов к другим рабыням незаметно не было: они тщательно досматривали каждую, кого грузили на борт. Так же и теперь я никак не могу прицепиться к грузовику снаружи, чтобы охранники этого не заметили.

Глупая смерть или, того хуже, ранение и обстоятельный многочасовой допрос никак не входят в план операции!

Твою ж Галадриэль! Я считала само собой разумеющимся, что Соло, тщательно скрывающий лицо под высокотехнологичной маской, и есть связующее звено между Мачоси и мелкими поставщиками. Но что, если Соло на базу Мачоси вообще не ездит? Даже не знает, где она находится. Как теперь я туда попаду? Какой смысл отвозить на сортировочную базу уже купленную рабыню? Получается, все было напрасно? А я теперь в настоящем рабстве – и это тоже напрасно!

Выходит, задание провалено, надо эвакуироваться, то есть попросту бежать.

Я успокоила дыхание и заставила себя не спешить с решением. Бежать я успею всегда – и это всяко проще будет сделать не под прицелом четырех «татариновых», а когда я хотя бы пойму, в какой регион меня занесло.

Пока же надо пытаться получить всю информацию, какую только возможно. Я вслушалась в разговор Соло с капитаном. Они обсуждали оплату перевозки с учетом штрафов за порчу товара в пути и других издержек. Я старательно запоминала все цифры, но, к сожалению, каких‑то географических названий или имен в разговоре не прозвучало.

Наконец они пришли к некому соглашению. Соло обронил:

– С тобой свяжутся по обычному каналу.

И направился к тенту, под которым была припаркована серебристая машина с тонированными стеклами. На меня он даже не взглянул, но я последовала за ним – ошейник других вариантов не оставлял.

– Садись назад, – сказал механический голос Соло.

Я открыла дверцу и забралась на широкое кожаное сиденье. Соло включил кондиционер, и салон скоро заполнила приятная прохлада.

Мы проехали несколько километров по бездорожью, потом выехали на разбитую колею, которая через полчаса сменилась относительно ровным грейдером. Автомобиль был не из дешевых, с хорошей подвеской, так что тряска докучала куда меньше, чем в рабском фургоне.

Сквозь тонированные стекла я видела сперва только саванну – желтую траву по пояс, редкие корявые деревья и дрожащий от жары воздух над дорогой. Потом пошли деревеньки, на вид довольно бедные. Глинобитные домики под жестяными крышами, тощие козы, горы мусора, женщины в пестрых одеждах, провожающие нас взглядами… Некоторые из них несли на головах плетеные корзины! Я думала, это только на туристических фотографиях так – но здесь явно отродясь не бывало никаких туристов.

Это, должно быть, чудовищно эгоистично, но сейчас мои собственные проблемы волновали меня куда больше, чем бедствия местного населения. Зачем Соло меня купил? Для чего я ему нужна? Как он собирается использовать мой, что бы это ни значило, талант к выживанию? В голове бились слова Тургенева: рабы стоят дорого, потому их не используют для того, на что могут согласиться свободные люди. Хотя этому Соло я вроде бы ничего не стоила…

Надеюсь, все‑таки я ему нужна не для постельных утех. Он мог забрать себе любую, все женщины в партии были молоды, и большинство – гораздо красивее меня. Для шпили‑вили не обязательно же выбирать именно ту девушку, которая способна починить насос! Но тогда зачем? Может, у него ремонт дома? Это еще ничего, работать я готова, ни в какой работе нет ничего постыдного. Но… если этот человек захочет большего? На что мне придется пойти ради миссии? Что скрывается под этой маской, вдруг Соло – редкостный урод? Какие мысли варятся под этим черепом?

Мы ехали четыре часа. Я старательно запоминала все изгибы и повороты дороги, хотя догадывалась, что особого смысла в этом нет – едва ли в следующий раз корабль работорговцев причалит к тому же самому пляжу.

Стали попадаться городки побольше. Дома из серого бетона, крыши из волнистого железа, прижатого камнями. Облупившиеся вывески на галльском или нуэво латино, выцветшие плакаты с героями Арены Касабланки в качестве украшения рассыпающихся зданий. Вдоль улиц – открытые канавы с мутной водой, кучи мусора, который не вывозили неделями, и старые покрышки. Торговля шла с полиэтилена, расстеленного прямо на грязной земле: бананы, пластиковые шлепанцы, аккумуляторы. Повсюду бегали худые дети, собаки и курицы. На столбах были протянуты чудовищного вида самодельные скрутки для нелегального подключения.

В третьем по счету городке Соло сбросил скорость и вскоре остановился на окраине, возле ворот в высоком бетонном заборе. Активировал планшет, набрал команду, и ворота медленно открылись. За ними был такой же кусок выжженной саванны, как тот, через который мы ехали: ни малейшей попытки благоустройства. А вот по центру стоял симпатичный двухэтажный дом.

Мы въехали в просторный гараж, где стояло еще несколько автомобилей разных марок. Не все они выглядели так же дорого, как этот. Соло вышел из машины, открыл дверь из гаража в дом, вошел внутрь. Я юркнула за ним, потому что заметила: двери здесь закрываются автоматически примерно через полминуты.

– На случай, если ты думаешь что‑то глупое, – сказал механический голос, – учти, что твой ошейник синхронизирован с моим измерителем пульса. Остановится мое сердце – активируется лезвие. Раб должен беречь хозяина пуще, чем самого себя.

Возможно, где‑то в этой фразе скрывалась усмешка, но преобразователь речи ее поглотил.

Черт, почему я так тяжело дышу? Для агента мне определенно не хватает самообладания!

Соло потянул руки к застежкам возле висков. Я отчего‑то приготовилась увидеть нечто невероятно уродливое. Воображение уже рисовало лицо, изуродованное проказой или сифилисом.

Соло снял маску и повернулся ко мне.

На меня смотрела женщина лет сорока. Прямые темные волосы, породистое бледное лицо, на вид уроженка юга Европы. Довольно красивая, хоть и… невеселая. И совершенно спокойная.

– Ошейник позволяет тебе находиться в этом доме либо возле меня, – теперь стало ясно, что авалонский язык для Соло не родной, хотя владеет им она уверенно. – На второй этаж тебе запрещено подниматься без моего приказа. На первом – хозяйственные помещения. Можешь использовать все, что тебе нужно – еду и одежду. Воду разрешаю не экономить, здесь скважина. Приведи себя в порядок. Утром я покажу, что ты будешь делать по дому.

Глава 7
Выясняется, что рабство – это довольно комфортно

Мои обязанности в доме Соло оказались на удивление необременительны. Поначалу я все пыталась угадать, где здесь второе дно – ну не могла же эта женщина забрать меня к себе только ради такой ерунды. Но дни шли один за другим, складываясь в недели, а я продолжала исполнять одну и ту же работу.

Посыльный привозил продукты – я ни разу его не видела, так что не знала, один человек этим занимался или разные. Защитная система дома была оборудована особой системой доставки: груз складывали в контейнер, встроенный в стену снаружи, а я нажатием кнопки перемещала его внутрь. По такому же методу вывозился мусор: я заполняла контейнер в течение дня, вечером выставляла наружу и специальная служба забирала его, возвращая пустым и даже чистым.

Готовить еду не требовалось – в доставку входили свежие, еще горячие блюда из местного ресторана магрибской кухни. Кормили как на убой: тушеное в глиняных горшочках мясо с овощами и сухофруктами, кус‑кус с бараниной, слоеные пироги с голубями, супы‑пюре. Кроме того, присылали фрукты – манго, папайю, бананы, сладости вроде пахлавы и финиковых шариков, свежие лепешки тандури. Все было в таком избытке, что хватило бы, пожалуй, на пять здоровенных мужиков.

Первое время я не решалась выбрасывать остатки еды – у нас на Севере так не принято. Я не особенно внимала всем этим женским премудростям, но одно усвоила твердо: если ты выкидываешь хлеб, значит, дрянь ты, а не хозяйка. Поэтому пыталась сохранить еду до последнего, даже зная, что есть ее все равно некому. Потом догадалась, как здесь лучше делать: стала укладывать еще почти свежие продукты в герметичные пакеты отдельно от остального мусора. Наверняка на этом нищем континенте пропасть им не позволят.

Три дня в неделю я проводила уборку. По понедельникам – подвальный этаж, где располагались хаммам и бассейны. По средам – первый, хозяйственный этаж, где находились кухня, кладовые и каморка, в которой я нашла для себя топчан. И по пятницам – второй этаж, где жила сама Соло и куда в другое время мне подниматься не разрешалось. Честно говоря, ничего особенного там не было – просто жилые комнаты, обставленные с комфортом, но без какой‑то бьющей наповал роскоши – если не считать запредельного количества вещей. Одежду и обувь доставляли в дом тем же способом, что и продукты, они хранились в обширных кладовых. Кажется, заказ и примерка вещей от международного агрегатора Алибаба‑экспресс были основным занятием Соло. Хах, я‑то думала, что это моя сестра Рейка сама не своя по шмоткам – но у нее никогда не было и десятой доли такого гардероба. Соло обожала одежду, причем в основном домашние халаты – невероятно нежные и мягкие на ощупь. Их у нее было несколько сотен, и она постоянно заказывала новые. Постельное белье, духи, косметика – это все тоже поставлялось в каких‑то ненормальных объемах. Я начала догадываться, в чем кроется причина этой мании: должно быть, с телом этой женщины происходили какие‑то чудовищные вещи, и с тех пор она постоянно ищет способы поместить его в максимальный комфорт.

Стирать и раскладывать в кладовых первого этажа вещи, которые хозяйке надоели, было еще одной моей обязанностью – и на том их список исчерпывался. За едой для себя Соло спускалась сама, мне оставалось только убрать грязные тарелки в посудомойку. Она даже лично стирала те вещи, которые продолжала носить – не доверяла чужим рукам трогать то, что будет касаться ее кожи.

Все это очень мало походило на то, чего ожидаешь от рабства. Примерно те же обязанности мы с Рейкой выполняли, когда жили в доме отца. Правда, там это занимало меньше времени, потому что у нас были искин и роботы. Здесь тоже имелась бытовая техника – более скромная, чем у нас во владении, но, если сравнивать с нашей же земщиной, довольно продвинутая.

Первое время я напряженно ждала, что сейчас от меня потребуют чего‑то унизительного или извращенного. Переживала, пытаясь понять, на что я готова пойти ради великой цели, а что немедленно свернет мою миссию. Однако все эти опасения оказались напрасными. После первого дня, когда Соло показывала мне, как устроено ее хозяйство, мы едва перебросились десятком фраз. Этот дом с прозрачными изнутри и непроницаемыми снаружи окнами был, кажется, специально спроектирован для одиночества. Целыми днями Соло сидела у себя – если не за разбором покупок, то за просмотром старых фильмов, в основном галльских, никакого модного во всем мире авалонского кино. Она спускалась иногда в кухню за едой или в подвал – плавать и наслаждаться баней. Даже во двор не выходила – тем более что делать там было нечего. Так и получилось, что большую часть времени я была предоставлена сама себе.

Со временем мне стало казаться, что наше совместное проживание напоминает быт не рабыни и госпожи, а матери и дочери, отчужденных друг от друга, занятых каждая своими делами. Соло ударила меня только однажды – когда я прикоснулась к ней. Это произошло случайно: я разбирала продукты на кухне и не заметила, как вошла хозяйка. Неосторожно повернулась, задела ее плечом и тут же огребла пощечину. «Никто не смеет прикасаться ко мне», – отчеканила Соло, развернулась и ушла, забыв, зачем приходила. В этом было что‑то надломленное, и вместо гнева я почувствовала скорее жалость к ней.

Как агент, расследующий деятельность работорговцев, я обязана была искать способы сблизиться с Соло, разговорить, вытянуть любые сведения. Но она отрезала все возможности для контакта. Большую часть дней мы не виделись либо виделись мельком. Она даже не спросила мое имя – как, впрочем, и я не знала ее настоящего имени.

Целыми днями я ломала голову, как мне правильно поступить в этой ситуации с точки зрения выполнения миссии. Средство связи в доме было одно – тот самый планшет Соло, который разблокировался комбинацией отпечатка сетчатки и довольно сложного кода. Шансов залезть в него втайне от владелицы не было. Разумеется, в любой момент я могла сбросить ошейник и либо пленить хозяйку, либо попросту сбежать и найти средство связи где‑то еще. Но что бы это дало? Я так и не поняла главного: знает ли Соло, где находится база Мачоси? Возможно, она только организует трансфер товара между промежуточными пунктами – в таком случае, даже если удастся взять ее живой и тщательно расспросить, толку не будет. Если же координаты Мачоси ей известны, то надо действовать очень осмотрительно, потому что любая ошибка чревата страшными последствиями. Если организаторы работоргового бизнеса узнают, что Соло захвачена, они могут успеть ликвидировать Мачоси, что, скорее всего, будет означать смерть для всех рабов, которые там находятся. На такой риск я идти не могла.

С другой стороны, Соло тратила деньги безоглядно, и наверняка это означало, что она остается в бизнесе. Значит, в какой‑то момент она снова куда‑то отправится по делам картеля. Если она возьмет меня с собой, я наверняка узнаю что‑нибудь ценное. А шансы на это велики. Зачем еще выкупать из оптовой партии боевитую девицу с талантом к выживанию, если не для роли телохранителя? Ведь раб, связанный ошейником, будет защищать жизнь хозяина так же, как защищал бы свою – для него это, фактически, одно и то же.

А пока я была предоставлена сама себе. Требовалось найти какое‑то занятие, чтобы не сойти с ума от скуки. Впервые в жизни я могла выделять сколько угодно времени на тренировки – благо среди ненужного хлама завалялись несколько тренажеров и гантели. Однако нужна была еще и пища для ума. Копаться в шмотках мне быстро наскучило, тем более что Соло заказала одежду специально для меня, каким‑то женским чутьем угадав мой стиль. Она купила мне джинсовые шорты и клетчатые рубашки, похожие на те, какие я выбирала себе сама.

На мое счастье, Соло любила покупать вещи, в том числе книги, а вот читать не любила, поэтому библиотека хранилась на первом этаже. Литературы по нейроинженерии, то есть по моей специальности, к которой я все же однажды вернусь, тут не нашлось – но это и к лучшему, не стоило светить свою образованность. Вроде бы Соло не особенно интересовалась мной и моим кругозором, но, вдруг она внимательнее, чем кажется? Мало ли что у нее на уме. Потому я читала безобидные русские и галльские романы, которые были здесь в изобилии. Однако вскоре сопереживание богатому внутреннему миру их героев мне прискучило. Неужели так трудно определиться, чему себя посвятить? Занимайся улучшением жизни других – работы непочатый край. Что тут рассусоливать? Еще меньше мне были понятны любовные терзания героев – хочу ли я, люблю ли я? Я сама, честно говоря, охотно полюбила бы уже хоть какого‑нибудь мужчину, лишь бы он был чуть красивее обезьяны и чуть умнее уездного урядника. Мне двадцать лет, сколько можно хранить невинность? Но пока никаких мужчин на моем горизонте не маячило, так что эти планы относились к неопределенному будущему.

Наконец, я обнаружила то, что не только заинтересовало меня, но и могло оказаться полезным в новой африканской жизни. Это была подборка книг и журналов об арене Касабланки – обычно ее называли просто Арена. Здесь все сходили по ней с ума – примерно как в России все сами не свои по лапте, когда идет матч региональных команд, улицы городов просто вымирают. Хотя "Поморские вихри' все равно лучше всех, а что три сезона подряд не выходят даже в полуфинал – это просто временные неудачи. На Авалоне все фанатеют по этой дурацкой местной игре, как ее там… футбол. Этель успела мне все уши прожужжать своей женской футбольной командой. А в Африке ту же роль выполняет Арена. Честно говоря, раньше я мало знала об этом явлении. Поступление в школу гладиаторов я потребовала от Тургенева просто потому, что просить больше денег мне было уже неловко, а цену себе набить надо было. Он, кстати, не ответил пока ни да, ни нет – обещал подумать, целесообразно ли это и выделит ли Государство ресурсы на такой способ внедрения агента в высшее общество Магриба. Но на случай, если затея выгорит, надо попытаться понять, во что я ввязываюсь.

Когда я ехала через города, то всюду видела плакаты с бойцами Арены – их лицами, именами, лозунгами. Они заменяли здесь привычную рекламу. Арена была явлением, выходящим далеко за рамки бойцового спорта. Ее звезды становились настоящими кумирами, их приглашали на все статусные мероприятия – даже те, что проводила королевская семья Магриба. За их внимание буквально дрались самые богатые, влиятельные и знаменитые. Фотография с ними стоила колоссальных денег, а уж участие в рекламной кампании могли позволить себе только крупнейшие мировые концерны. Однако, как я поняла, листая журналы, эти звезды вспыхивали ярко, но менялись каждый сезон, и о прежних мало кто вспоминал. А главное – на Арене выступало в каждый момент около полусотни бойцов, а на слуху были имена единиц, и еще дюжина перечислялась где‑то в конце журнальных статей – «также зрители радостно встретили…„. Большинство же были обречены так и оставаться ремаркой "и другие блестящие воины“. Мои товарищи по сталкерскому рейду, Тарик и Юсуф, воспринимали "Врата моря» как усеянную розами дорогу к сияющему будущему. Однако слава и богатство – удел единиц. Нет, ну я‑то, конечно, пробьюсь на самый верх! Впрочем, планировать это рановато, да и глупо как‑то теперь, когда я застряла в нелепом кухонном рабстве.